Индульгенция

Пой мне ещё

Я просто знаю

Что в последний момент

Когда тебе никто не поверит

Прохожий на остановке возьмёт

И укроет тебя под плащом.

***

      Карлу знакомо это чувство. Когда зародыш страсти вскармливается на отчаянье, медленно обрастающим хитином похуизма. Хель не нужны были красивые слова, трепетные касания; ей вообще ничего от него не нужно, кажется. Этот нервный срыв— просто удобное стечение обстоятельств для обоих.        По крайней мере, так предпочитал думать Хайзенберг, расстёгивая ремень на брюках.       Она призывно мычит, сдерживая стон, когда он входит. Почти требует, чтобы дал больше, прогибаясь в пояснице и робко двигаясь на встречу.       —В тебе блядский узко, lieb.       —Не было поводов переживать об этом,- голос девушки надломлен, искрит нескрываемым желанием .       Ему вдруг стало неприятно. Она хочет не его, а ту болезненность, моральную и физическую, что приносит опустошение после спонтанного бесчувственного секса.       Импульс негодования прошёл по телу, затуманивая рассудок, и Карл наваливается сверху, сжимая женскую шею.       Сильные размеренные толчки выбивают из обездвиженного под ним тела благодарные стоны. Хель чувствовала , как наслаждение выверенными дозировками впрыскивается в грудную клетку и горло, делая те неподъемно тяжелыми.        Разум туманился; она разводит шире ноги, давая Лорду входить в нее полностью, заполнять себя всю; ей не мешает страх , вызванный ощутимым удушьем , не мешают мнимые постулаты приличия, и даже въевшаяся в плитку на полу кровь.       Жизнь и смерть существует в одном безумном моменте, где он становится безудержным хищником, вжимающим ее в холодную оцинкованную столешницу .       Накал достиг предела, завязывая в паху тугой узел .       Искусанные в кровь губы растягивает непроизвольная улыбка наивысшего удовольствия  какое можно получить в около-сектанской плесневелой деревушке. Он хрипит над ней, сбивчиво дышит, оставляет следы от пальцев на бедрах, талии, шее; ей нужно это так же сильно, как героиновому наркоману ощущение входящей в кожу иглы. Нужно так же сильно, как третья сигарета подряд, когда тахикардия и жалобно  сжимающиеся лёгкие уносят тебя в грёзы о скорейшей кончине. Нужно так же, как пьют стопками водку без закуски, корча гримасы. Всё то, что принято считать добровольным самоуничтожением. Всё то, к чему люди издавна тянутся толи в попытке забыться, толи во славу драматургии.       Несмотря на это, Хель не теряла внутреннего контроля. Стоны порционно выходили наружу, как выстрелы с глушителем. Не видела поводов становится уязвимой даже в столь пикантный момент; не теряла поводов быть внимательной. Или же не нашла повода довериться..       Одно дело- разговоры.       Прямолинейность транслируемых в слова мыслей, такая скрипящая, порой, на зубах. Совсем другой разговор- доверить тело. Тем более, Карлу. Сдать и без того шаткий аванпост.       Поэтому , изогнувшись примирительной дугой, но не расставаясь с напряжением в спине, она рычит , кусая предплечье, и прячет закатывающиеся глаза.       Карл выходит так же резко, и впервые удосуживается вскрика в полный голос, пусть даже и пропитанного токсичным недовольством.       —Какой же ты мудак...- рычит девушка, заметно краснея от собственной вольности.       —Так дело не пойдёт, милая.       Он привык подчинять. Создавать отлаженные механизмы , работающие строго по отведенным им целям. Удержание контроля над другими десятками изощренных методов. В отличие от  названной сестрицы, что действует прямолинейно, но доходчиво, Карлу нравятся манипуляции. Нравится разрушать и сотворять, подобно не безызвестному Бафомету; прикладывать руку к такому манящему господству, которое рвет его на части , пока часть поводьев нервной системы остается в лапах Кадоу , а натура обиженного эгоцентрика порождает нарциссичные всплески. Вечное стремление к не достижимому идеалу, тонны проб и ошибок... Да, это всё поверхностно, это читаемо.       Он разворачивает ее к себе лицом, усаживая на столешницу. Хочет сломать её окончательно. Хочет, чтобы она потеряла контроль именно под ним, именно от его касаний, именно по его воле и желанию. Чтобы хотела сама сломаться, поддавшись такому манящему раздраю.       —Не вежливо с твоей стороны отказываться от ласки, Хельга,- и Карл удерживает ее лицо в своих ладонях , целуя. Раскованно, но любезно. Позволяя настроиться, распробовать его, распознать намерения, неловко касаясь языком пересохших губ.       Женские бедра намертво сжимают его между собой, не позволяя передумать. Руки девушки осторожно скользят по плечам, обхватывают шею, всё ещё борясь с несдержанностью. Мышцы стянуло напряжением, но робость всё же выдала это смятение.       Покорив её такой выходкой, Хайзенберг спускается к шее, царапая щетиной кожу. Так, будто всю жизнь вытворял подобное именно с ней. Заставляя чувствовать себя как-то совсем иначе, по-особенному...       Хель разрешает. Задыхается от нарастающего темпа ласк, не в силах уследить за его руками и своей реакцией, когда немец согревает грудь своей ладонью, в меру сминая, игнорируя ужасающий шрам вдоль грудины.       —Да ладно тебе. Я уже тебя трахнул, нечего играть в недотрогу.       Хочет довести ее до кипения. И глубокое громкое дыхание с поскуливанием лишь усиливает интерес. Хель охотно гнётся на встречу, подстраиваясь под прикосновения.       —Хочу услышать тебя, а не эту вычерную херню, что ты выдаёшь за контроль,- приглашенно повторяет он в губы, что уже сами тянутся на встречу.       И она даёт. Распадается на молящие стоны; осторожные, но уже совершенно не сдержанные. Раскаляется, становясь в его руках пластичной, податливой. И чем вольготнее его ладони передвигались по нагретому телу, тем сильнее Хель походила на тающее под ними масло. Сама несуразно, но так нежно тянула его на себя; касалась широкой груди, задевая скулящие перезвоном трофеи на шее, оглаживала мышцы плечей, шею, скулы; снова вниз, и пальцы бестактно зарываются в волосы на груди, чуть царапая,- но даже в этом он находил особое очарование, ибо настолько безболезненно она хваталась за него, имея при этом возможность делать больно по-настоящему. Он хорошо помнит тот выстрел.

"Другое дело"

      Убедившись в своей правоте , касательно хрупкости человеческого материала в любом его проявлении,  опрокидывает податливое тело на стол. Не самая удобная поза, но они потратили избыточно много времени на повторные прилюдия. Туманность сознания порождала неприхотливость, и Хайзенберг приподнимает её за бёдра, подтягивая максимально близко к себе. Запрокинутое в удовольствие личико пассии— как зеленый свет. Она обнажает ему горло, прекрасно понимая, что на них тоже распространяются клыкастые повадки хищников, проникающие даже в дееспособный аналитический ум , стоит паразиту взять суверенитет среди органов.       Не переставая двигаться, опускает руку между их телами, безошибочно натыкаясь на действительно чувствительную точку. Реакция не заставляет себя ждать: Хель в ужасе подрывается с места ему на встречу, оставляя меньше сантиметра до удара лбом ему в челюсть, пытаясь перехватить пальцы, столь умело расположенные на клиторе.       —Это уже слишком,- голос дрожит, как и бедра. Противоречивость тела   и разума достигла апогея.       —Да ладно тебе, золотце; прекращай страдать херней и расслабься. Я далеко не всем, и крайне редко, хочу сделать приятно,- его язвительный тон в данной ситуации дурманил даже больше, чем если бы Карл изображал что-то более ... Стандартное. Но он оставался собой, и был искренен в своих желаниях.       Рука переместилась на затылок, сжимая волосы девушки,- избегая болезненности, но весьма показательно. В , и без того шаткой позиции, Хель была вынуждена отпустить его руку, опираясь своими на столешницу, чтобы хоть так удержать баланс.       —Не заставляй меня получать силой твоё расположение,- он снова уткнулся в шею, возобновляя покраснения кожи, реагирующей на жесткость щетины, — Хочу услышать, как ты сойдешь с ума подо мной.       В истошном желании большего, ей оставалось только покориться. Дав смазанное согласие очередным поцелуем, самостоятельно распластаться перед ним на столе, давая обзор на весь спектр эмоций. Это так волнующе: Карл в своей любимой позиции , смотрит сверху вниз на эксперимент, прикованный к столу судьбой-злодейкой. Однако, в этот раз , тело под ним не только подает признаки жизни, но и  вульгарно двигается на встречу, на сколько позволяет создаваемое со сталью трение. Ничего, это лишь удачная пробная версия того, что он может сделать для неё и с ней. Раз уж они уже оказались в столь примитивном "настоящем", он возьмёт из сложившейся ситуации всё и даже больше. Доведёт до идеала. До максимально отлаженной работы и взаимодействия двух тел.       А сегодня их ждет тягучая быстрая разрядка, но от того она лишь слаще: видеть, как за несколько секунд изменилось отношение его "подопытной" к процессу. Хель выгибается, находя пальцами край стола над головой; по впалому животу стекает пот, лицо раскраснелось, и она тонет в получаемом удовольствии, пересиливая себя.       Карл кончает ей на бедро, совершенно не желая радовать Миранду удачным исполнением супружеского долга, и они наконец-то пересекаются взглядами, глубоко дыша.

ГЛАВА 11

      Секс— хороший способ протрезветь. Начиная от выпитого виски, заканчивая раздраем рассудка. Теплый душ окончательно вернул некую целостность происходящему.       Вот мы и прошли последний сковывающий барьер с Хайзенбергом, и более можем не озадачиваться построением сложных взаимоотношений: сугубо человеческая потребность удовлетворена, и наваждение симпатии должно вскоре покинуть нас обоих.       Даже с паразитом в груди люди остаются людьми со своими примитивными усложнениями. В пору получать удовольствие и перешагнуть через это сумбурное сближение, но я ищу поводы, для чего Карлу понадобилось входить в мою зону комфорта, получать доверие, и давать чувство некой защищенности рядом с собой. Самый простой ответ: ему самому так было интереснее. Вкуснее. Не просто пьяный секс в цеху, а хороший, комфортный для нас обоих. Насколько вообще может быть комфортным первый раз с новым человеком.... Не человеком... Среди трупов и железа. (Так даже задорнее, пора бы признать)       И вот мы стоим в соседних кабинках душевой. Его голова уже наверняка избавилась от бренности всех около-людских переживаний и заняла себя работой. А моя готовит внутри-личностный скандал, ибо перебирает десятки вариантов причинно-следственных.       Я как раз убрала макушку из-под оглушающего потока воды, когда его голос заставил вновь вернуться к произошедшему:       —Ты дрочила? Здесь, на фабрике.       —Что блять?       —Спрашиваю, удовлетворяла ли ты себя в последние недели своей убогой жизни, фрау,- к нему вернулась присущая интонация опытного сказочника. Осталось услышать нотки раздражения, и можно с уверенностью сказать, что Хайзенберг в норме.       —Нет. Была такая мысль , но как-то всё... Как-то не располагает...       По коже пробежали мурашки. Это смущение? От того, что не способна связать пары слов, или потому что решила добавить откровенности без острой на это нужды?       —Оно и видно,- усмехнулся немец из-за перегородки.       Я начинаю негодовать.       —Ты хочешь это сейчас обсудить?- думаю, вышло даже более эмоционально, чем я планировала.       На самом деле в этом нет проблемы. Для меня не впервой заводить такие темы. Более того, я никогда не стеснялась обсуждать интимные подробности как с друзьями, так и со знакомыми, относясь к этому, как к естественной человеческой потребности, наравне с приемом пищи или сном. Мы же можем обсудить, кто какие блюда любит, и что ели в обед? По той же логике можно обсуждать и мастурбацию или секс.       Но почему-то именно сейчас именно от него это звучало... Почти дико. Я просто не ожидала , что Карл вообще станет задумываться о таких вещах, а тем более, спрашивать.       —Почему нет? Посмотри правде с глаза: ближайшие несколько часов работать ты не сможешь, ибо будешь думать о случившемся. А так, у нас есть возможность проговорить что-то на будущее, как считаешь? Узнаем друг друга лучше.       —Считаю, что ты бываешь пугающе вменяемым для человека, что подключает систему охлаждения к генератору внутри трупа.       Снова передернуло от покалываний во всем теле. Взяв себя в руки, подставила спину напору воды. Было бы здорово дождаться, когда Карл потеряет интерес к этому не реалистично адекватному диалогу, и оставит меня наедине со своими капризами. Но, судя по всему, немец другого мнения на этот счет.       —Думаешь, я захотела тебя, только потому что давно не дрочила?       —Нет. Но ты испугалась показать мне больше, чем планировала. Странное решение, учитывая, насколько твоё тело требовало , чтобы ему уделили внимание.       —Да, испугалась. Это излишне уязвимая позиция: дать другому распоряжаться твоим удовольствием. Будем откровенны: у нас с тобой не те отношения, чтобы я так легко ....       Гулкий отзвук босых ног шлейфом потянул раздражение. Вот мне только этого не хватает: разговора с глазу на глаз.       —Ну, и что замолкла?       Он издевается. Просто очередная садистская провокация, но как же это точечно , и как же отвратительно признавать, что Карл действительно знает, куда целится. Абсолютно уебанское поведение, которым нельзя не восхититься.       —Потому что вот  сейчас становится дискомфортно.       Руки невольно скрестились на груди, прикрывая её. Может, прямая спина и нахмуренные брови заверили бы любого, что это не боязнь, а расставление границ о допустимом, но Хайзенберг, черт бы его побрал, не любой. Он улыбается мне, почти снисходительно, и это еще больше вгоняет в ужас от происходящего.       —Ты не боишься выходить с ружьем на ликанов, но трясешься, когда приходится стоять передо мной голой? Извини, так кто из нас с психическими отклонениями?       —Я не могу понять твою итоговую цель. Ты специально ставишь меня в позицию, где я вынуждена защищаться, но говоришь о доверии.       —Нет-нет-нет, фрау! Ты чувствуешь себя беззащитной, а я лишь пользуюсь этим. Но, открою небольшой секрет: от того, что я лишний раз увижу твои сиськи, ты не становишься слабее.       —Звучит обидно, но лишь от того, насколько это просто.       —Так уж вышло, что в этом местечке действительно мало интересного. Когда привыкаешь к запаху падали, это уже не вызывает никаких эмоций. Так почему бы не порадовать себя весьма затейливой особой, что сама изъявила желание сесть мне на член?       Ответить было нечего. Интригующий, по началу, разговор , зашёл слишком далеко. Я поняла, что невероятно устала от всех этих пререканий, от себя самой, и от окружающих меня индивидов.       —Я не собираюсь лезть тебе в голову. Но нам обоим было бы удобнее, если бы ты не вела себя, как целка на выдане.       —Ну так избавь меня от этих попыток всё таки мне с голову залезть, и дело пойдет быстрее,- уже лишившись каких-либо эмоций и переживаний, заканчиваю неудобный разговор.       Нет, всё таки без выстраивания взаимоотношений не  обойдется. А учитывая, что  мы два сапога пара— себе на уме, и пусть другие придумывают, как с этим мириться,- дело пойдет туго и без смазки. Карл, конечно, молодец, что  обращает на это внимание. Дает мне понять, что всё видит,  всё замечает,  а значит, притворяться бессмысленно. Но и я не могу за секунду развести руками со словами : ах да, точно, всё ведь намного проще, спасибо, что рассказал.       —Как скажешь, прелесть.       —Еще раз так меня назовешь!       Рука уже потянулась выискивать предмет, который не жалко запустить в лорда, но я забыла, что тот имеет  внушительное преимущество: вентиль с холодной водой выкрутился до упора, и я успела лишь похвалить его мысленно за эту выходку, прежде чем меня окатило потоком ледяной воды под громогласный хохот Карла, уже успевшего застегнуть рубашку.       Прижимаясь спиной к холодной плитке на перегородке, стало ясно, что злиться на него абсолютно бессмысленно. Впрочем, есть всё же в этой дурашливости и тривиальности поступков какой-то шарм, учитывая , где мы находимся, и чьим правилам следуем.

***

      Обещанная регенерация работала слишком избирательно. Ибо стоило мне феерично шлепнуться на задницу в душевой, еще больше порадовав Карла , и получив порцию его самодовольства, как все способности покинули тело. Утро, а мне  всё ещё неприятно ссаднит после звонкого соударенния с кафелем.       Трещу по швам. Рассудок так точно. Ощущаю себя распятой на дыбе, но это совершенно не нужные сейчас литературные отступления. Сегодня посмотрела в зеркало и задалась вопросом: а знаю ли я, кто смотрит от туда в ответ?       Раньше мне казалось, что будет очень легко встать в пазы любой антиутопии. Звучит невероятно самонадеянно, я знаю. Но, когда твой мозг излишне хорошо соображает только на пике стрессовых ситуаций под лозунг "мне нечего терять", и легко обходит абсолютно все нормы этики и морали, весьма быстро складывается впечатление, что именно суровости тебе не хватает в реалиях жизни. Мол, так было бы проще: проверить себя и свои силы в условиях не пригодных для существования.       Я не рассчитывала, что по итогу мутации, меня захлестнет экзистенциальный кризис. Жить в вечном ожидании: принудительное замужество, возможная мутация дальше, борьба с прихотями Кадоу, желание Матери ставить на мне опыты...       Буквально вчера я говорила Карлу, что жизнь здесь — замирает вместе с твоим горем и утратами. И что это гораздо сильнее сказывается на психике. Наверное, масштаб собственных домыслов мне представился только теперь, когда пришлось заставить себя пойти умыться.       Хайзенберг снова что-то делал. Честно говоря, нет никаких сил вдоваться в очередной производственный процесс. Мне всё равно тяжко даются даже основы механики, не говоря уже о хитровыебанной системе Фабрики. Мы условились, что я буду только заготавливать для него трупы. Трупов нет, а значит, весь день вытягивается в не имеющую объемы вязь.       Предполагая, что уследить за мной будет проблематично, Карл еще на днях выдал мне рацию. Интересное решение, учитывая, что я уже в курсе и про рубку с камерами, и про громкоговорители по всему заводу... Не суть.       —Карл.       Мужчина недовольно кряхтел под какой-то трубой внашительных размеров. Одна из тех, что тянется вдоль стен, образуя со своими сородичами почти живое сооружение внутренностей фабрики. Эта мрачная железная анатомия периодически напоминала о себе в нужном приломлении света. Стоило перестать глазеть по сторонам, цепляясь за каждый отросток проводов или газовых труб, как те врывались в восприятие реальности, утробно гудя в такт передвижению по недрам ожившего здания.       Я невольно вспомнила те отвратительные картинки из интернета, где полчище болотных жителей облепляли столбы, оставаясь роиться на ней единой массой, стоило уровню воды опуститься. В плотную расположенные трубы очень кстати напоминали червей. По позвоночнику пробежал отталкивающий холодок.       —Карл,- пришлось повторить более настойчиво.       —Чего тебе?! Я тут немного занят, дорогуша, если ты не заметила.       —Я ушла в деревню.       Мужчина продолжал пыхтеть , вручную закручивая что-то не зримое мне с данного ракурса. Возможно, слетела шайба. Возможно, гайка. Возможно, любое другое определение железной детальки, которое я способно вспомнить или нафантазировать. Почему Карл не использует здесь свои горделивые способности, а предпочитает потеть честным ручным трудом— еще одна загадка его непостоянной взбаумашной натуры.       —Ага. Будь паинькой и не гуляй до  поздна .       —Ага, а сладости у не знакомых дядей брать можно?       —Ты еще спрашиваешь? Нужно. Это деффецит. Предложат — тащи сюда.       —Замечательно.

***

      Не дурак. Он  прекрасно понимает, что держать меня в стенах фабрики было бы черевато для всех. Это была бы бесцельная жестокость, способствующая ухудшению моего состояния и наших отношений. Не знаю, был ли у него разговор на этот счет с кем-то из представителей "семьи", но мне лично запретов не выдвигали, а значит, можно немного развеется.       Днём в деревне относительно безопасно. Да и, говоря на чистоту, основную опасность представляет сторона местной знати, но никак не жители. А я , волею судьбы, оказалась по нужную сторону этих двух миров. Один— унылый и истощенный, другой— кровожадный и   циничный. И коли вопрос стоит так радиально, лучше занять местечко по-выше  в пищевой цепи.       Осмелилась надеть часть тех вещей, что когда-то были подарены вампирско-крылатой читой. Оставила штаны сохнуть после стирки, а сама впервые за долгое время облочилась в длинную юбку. Подъюбник и плотная ткань покроя должны спасти от вездесущего ветра. Неизменно облачаюсь в берцы и куртку лесничего поверх нескольких слоёв одежды.       Если не знать, что под всем этим довольством скрыт не один шрам, то выгляжу даже неплохо. Пальцами постаралась уложить волосы, заметно утратившие качество за неумолимым товарняком стресса, уносящим меня всё глубже в саму себя. Вышло сносно. Странно, но все эти мелочи меня абсолютно не волновали ровно до того момента, пока мы не переспали с будущим суженным-ряженным (а иначе его не назовешь). Есть что-то первородной женское и красноречивое в примитивных паттернах поведения, работающих не зависимо от твоего прошлого и будущего. Ещё раз поправила волосы, задумчиво пытаясь придавить им объем у корней...

Какого Чёрта ты делаешь? Прекрати.

      Улица встретила ожидаемым ознобом. Природа замерла в новом, угнетенном состоянии, не дыша под тонким слоем снегового пушка и наледей. Косые крыши домов стали еще более серые и тоскливые, и лишь неизменно валящий из труб дым дарил этому  месту своеобразный покой. Дороги утопали в остекленевших грязевых калеях, успевших заледенеть в ночные заморозки, и теперь все их жилки и хребты хрустели  на каждый шаг.       Во преки антуражу, жизнь кипела под покровительством голых крон деревьев. Люди занимались хозяйством, готовились к похолоданию; гудел скот, шуршали разговоры, ото всюду стекались не примечательные звуки самых обычных вещей и действий.       Они жили в неведье. Ходили в церковь, поили скот, готовые отдать его во славу своей спасительницы от страшных тварей из леса.       Я снова поправила ружье. Была мысль оставить его , дабы избежать еще большего внимания , но в то же время, никто не гарантирует, что отсутствие у меня оружия может стать такой же провокацией для местных, как и его наличие.       Память привела меня сквозь размышления к упомянутой церкви.

***

      Внутри было прохладно, но заметно комфортнее, чем на улице. Язычки свечей не на долго взволновались при открытии двери. Запах парафина перебивался абре травнных букетов.       В теплом освещение безлюдного пространства царило умиротворение. Если смотреть на это место отдельно от его причастия к делам Миранды, то оно даже восхищает. Есть что-то неуловимое, далекое; навивающее добрую печаль о недопустимом в скупом убранстве церкви. Все эти платочки, салфетки, принесенные подношения; декоративный алтарь, выглядиший, как хорошая туристическая мышеловка, но на деле несущий в себе огромный смысл для тех, кто его собирал по кусочкам атрибутов из жизни,- это всё пропитано человеческим, простым, понятным. Как блины со сковороды пропитываются сливочным маслом, тающим на поверхности,- настолько же легко и разумно представлялась мне церквушка среди поселения.       Я старалась задержать в себе этот образ, зачем-то, не решаясь слишком быстро подойти ближе к портретам, которых стало на единицу больше. Заглядывала в каждое окно, вдыхала запахи, представляла себе людей, которые входят сюда с чувством защищенности и принятия. Теплый, по-настоящему материнский, образ этого места, совершенно не ассоциировался с деяниями той, что названа Матерью.       Для меня это не впервой: что Мария Богородица не ассоциировалась с просветлением, а только со страданием, будто пала жертвой инквизиторских пыток, что Миранда не несла в своем образе и толики света и покровительства этому трепетному алтарю на скрипящих досках...       Остановилась напротив портретов, задумчиво скользя по мрачным лицам.  Вздох полный разочарования вырвался из груди, руки привычно потянулись за сигаретой в карман: проверить, а заодно и утешить себя мыслью о скором перекуре.       В этом , несомненно, прослеживалась логическая цепь из сделанных выборов, приправленная отборным сарказмом самой жизни над всеми нами. И мой портрет по фотографии, сделанной "в тихую", пока я любовалась техникой в поле, отлично вписался в уродливую  пиздобратию других лордов. Аккурат рядом с Карлом, только рамочка по-меньше. Чтобы все понимали, что моя роль, в первую очередь, стать его женушкой-обузой и исполнить свой долг перед Матерью. Так подумать, совершенно не завидная судьба для той, что хотела превозмочь саму себя; всегда "я, я, я и точка". Всегда "сама". Всегда "самой проще".       До Румынии не реализовалась, и с переездом не поменяла ситуации, так еще и в вопросе становления мутировавшим хроническим существом, которому дают власть и новые ценности, являюсь лишь симпатичным дополнением к кому-то другому.       Хорошо смотрелись бы, ничего не скажешь: он— маниакальный харизматичный грубиян, притягивающей к себе разного рода внимание, и я, спокойная жёнушка-хозяюшка, обуздавшая нрав Лорда. Смотрела бы на него преданными глазами, отпаривала бы рубашку перед собранием... Что еще?       Ирония ведь в том, что сугубо на фактах оно так и выглядит. Я готовлю нам  ужин, стираю наши вещи, не задаю вопросов, на которые не хочу знать ответ. А теперь еще и телесно-доступна. Только, если в иллюзии, которую я представила, смотря на фотографии, пахло таким же теплом, хоть и вымученным, и сквозила наивная пелена славных славянских сказок, запертых в реконструкциях языческой деревенской жизни, то в реальности есть только металл, безвыходность и скупое принятие. И именно поэтому реальность звучит лучше, чем оно могло бы быть.       Жить в сказках, писанных Мирандой, очень удобно, но не выгодно. Ничего настоящего, ничего , что берёт за "живое". А реальность всегда была черствой и скучной, это далеко не нововведение. Но в этом её прелесть: с реальностью проще договориться, чем с иллюзиями.       Я собиралась уходить, но дверь тихонько зашуршала, отворяясь.       —Я не помешаю тебе, сестра?       Удивительно, что голос Елены остался мне узнаваем по прошествию стольких дней и метаморфоз.       —Рада тебя слышать,- я повернулась медленно, стараясь не сильно шокировать хрупкое восприятия девушки. Сомневаюсь, что она узнала меня при таком освещении со спины.       Елена будто прозрела. Раскрыла рот, глубоко вдохнув воздух, и тот час из робкой, не выделяющейся сельчанки, стала шебутной молодой девицей, какой и положено быть в её возрасте.       –Это ты! Ты пришла... Я и думать не могла, когда... Я приходила сюда каждый день, как  узнала, что твой портрет появился. Чего греха таить: ждала, что ты придешь, но и надеется не  могла, что вновь увидимся.       Её сумбурная речь прервалась, смущением осев на искусанных губах. Девушка невесомо взяла мои ладони в свои, чуть сжимая, словно проверяла, что я не мерещусь ей. —Выглядишь так измотано. Скажи правду: он плохо с тобой обращается?       Я улыбнулась. Искренне. Да, действительно, вот оно соприкосновение двух миров воочию: в представлении Елены, самое страшное, что могло со мной произойти, это грубость и хамство нерадивого мужа в лице лорда Хайзенберга. Стоит ли ей говорить, что единственный приятный экспериенс новой жизни, это как раз таки Карл Хайзенберг и его невыносимая заводская деятельность?       —Я не вправе жаловаться на милость, что оказала мне Матерь Миранда и Лорды,- о как выкрутилась.       Елена чуть удивленно отступила, а после мгновенно расслабилась. Взгляд ее стал мыльным, совершенно лишенным критического мышления. Да, флёр иронии она не уловила в моих словах.       —Так это правда. Ты уверовала.       Девушка склонила голову, и чуть ли не рухнула на колени. Реакция не подвела: я ухватила её под локоть, вздергивая наверх не обвчайно грубо для той, что играет роль верной последовательницы блаженной Матери Миранды.       —Что ты творишь?! Прекрати это немедленно.       —Но Лорды не заговаривают с нами без веской на то причины! Я даже не дворянка, чтобы стоять с тобой на одном уровне...       —Это самовольное решение других Лордов— не говорить с вами. Я же решила иначе.       Младшая Лупу заметно выдохнула, поправляя юбки.       —Тогда.. Расскажешь мне всё? Как тебе живется?       И мы вышли на крыльцо, уплывая в сторону притаившейся лестницы, где когда-то так же сидели, и говорили про Лесничего. Приходилось всячески избегать подробностей, ловко балансируя между недосказанность и ложью. За откровенное враньё стыда бы не испытывала,- это удел лишенных остроумия, как писал один классик. Просто не охота обременять себя информацией, которую придется запомнить и в случае чего не запутаться в собственных версиях благородности выше-стоящих лиц и богоугодности Миранды. Садиться на каменные плиты, ведущие к калитке напрямки по холму, грозило нам обеим мучительным циститом (ибо я сомневаюсь, что здесь найдется достойные лекарственные препараты), и пришлось дать круга вокруг постройки, то и дело прогревая руки собственным дыханием.        Мне чудилось, что это стало почти родным, знакомым, правильным, если бы не отторжение остатками чего-то боязливого внутри.       Тот самый страх, что не дает пасть под натиском влияния Миранды. Не дает всецело признать новую реальность за положительный расклад.