Глава 13. Шлейф из агонии
9 июня 2025 г., 21:59
Примечания:
Я пробую Карла в новом свете. Всё таки, пришла к выводу, что откровенную и детализированную порнуху мне нравится писать для драблов и сборников. Тут, вероятно, будут более обрывистые сцены секса.
Пули не знали, в кого их стреляли
В полете кричали
"Прости"
***
Миранда стерпела, когда лаборатория в очередной раз встретила ее пустотой и холодом. Медицинский столик в камере, плитка на полу, разорванные тряпки,- всё было окраплено кровью. Вне всяких сомнений, Хель нашла способ приостановить эту бурную деятельность красных телес, и вскоре удалилась, не желая делить участь со своими предшественниками... Женщина ощутила укор недовольства очередной выходкой своей подопечной. Однако, наличие уцелевших образцов и тотальной тишины, привели в чувства. Губы тронула улыбка. Не смотря на строптивость поступка, нужно отдать Хель должное: так намного приятнее работать, нежели когда кто-то стонет и воет у тебя за спиною. "Ты оказалась излишне самостоятельной, девочка моя. Настолько, что этот мир еще заходит ходуном от твоих пререканий" Миранда не то чтобы бесчувственная. Скорее, тотально озабоченная и потерянная в собственных, переваренных не единожды, постулатах. Она хаотична, разрознена, и , на сама деле, понятия не имеет, как удержать свалившуюся на нёё силу и власть. Все её проекции, садистические наклонности, и роскошь богословных речей— просто череда уникального сочетания удачи и сумасшествия. Строго говоря, лишние хлопоты в виде выхаживания ,пострадавших от её рук , подопытных, вызывали волны пренебрежения и раздражительности. Бывали случаи, когда ей доставляло удовольствие чувствовать себя важной, кропотливо зашивая чужие раны и учечья. Но, время шло, провальных проб становилось всё больше, результатов — всё меньше, и все эти санитарные прелести пропахли обречённым не принятием реальности. Реальность в деревне вообще подверглась стольким метаморфозам, что говорить о ней, как о чем-то едином в своем понятии, просто не уместно. А реальность Миранды вовсе раскрошилась на сотни вскрытых грудных клеток, разрастающихся в кладбищенские метастазы. Или топотом ликаньей стаи, скребущей тоннели под лабораторией на манер примитивных грызунов-паразитов. Один из главных факторов выживаемости после операции по внедрению Кадоу, являлись далеко не физические возможности. Многие просто не были готовы бороться за столь ужасающее продление жизни. Не были готовы превозмогать тот страх и отторжение, что парализует разум. Хель выжила лишь потому, что оказалась готова жить дальше, не смотря на дробящийся рассудок. И пусть всё личностное в ней откусывали железными щипцами, по-немногу растаскивая на прилагательные и наречия, а жажда выжить продолжала решительно греть легкие и охлаждать больную голову. Миранда исправно рада , что девчонка взяла на себя ответственность по восстановлению тела. Результат будет виден и без ее нахождения в камере. Сняла золотую маску , и элегантно устроилась возле телефона. Раздались гудки. —Сын мой, успешно ли добралась до тебя Хель? Это отличная новость. Передай ей , что я жду её завтра утром , чтобы зафиксировать результат нашей работы.ГЛАВА 13
Разговор не задался. Наиболее благоприятным для нас обоих решением стало пойти спать. К физической боли можно привыкнуть, особенно отвлекаясь на окружающий тебя авангард , но это не означает, что мне без потерь дались последние сутки. Особенно, после того, как я потратила остатки сил на принятие иной формы. Обед у Герцога и теплый душ высосали те жалкие залежи жизнеутвердительной энергии, и , превозмогая общий анатомический ахуй, меня хватило лишь на неуклюжее падение в спальне. Бесстыдно простонала от боли лицом в подушки,- последнее, что запомнилось, прежде чем я отключилось на добрые десять часов. Проснулась еще за темно. Всё тело неистово ломит после перенесенных нагрузок, рука пылает скоротечной регенерацией. Однако, половина из срезов практически зажили, и это не может не радовать. Они оставляют рельефные вмятины, окольцовывая руку диким клеймом мученика, телесными узорами из покраснения и взбухших сосудов, распространяясь до пальцев. Сама кожа побелела, её стянуло в обезображенные складки. Увидев подобное спросонья— поседеть можно. В легкой дереализации кажется, что тебе на подушку подкинули руку мертвеца... "Сейчас бы вздрагивать от вида шрамов" Взор переместился на потолок. Тотальное принятие порождает не менее тотальную, всепоглощающую, усталость. Как будто тебя уже не чем удивить, и остаётся лишь бесцельно следовать изборочным стандартам адекватности, которые ты сам себе возводишь, давно не закладывая в них истину и цельность. А закладывал ли вовсе? Пару минут смотрела вверх, наслаждаясь минорностью тишины. В комнате не горели ни лампы, ни свечи, а за отсутствием окон в жилом блоке, та создавала аллюзию на бетонный коробок. Слово "уют" — непозволительно в здешних местах, но пространство вокруг наиболее подходило под его искусственный заменитель. Не могу утверждать, что ощущаю себя в безопасности,- ощущаю предпочтение этого места всему остальному в деревни. Глаза постепенно привыкли к густой черноте. При поднятие корпуса, мышцы капризно стянуло, будто те успели заледенеть во время сна, и теперь противно хрустели прямо под кожей. Не торопливо одевшись, проложила себе мысленно маршрут до кухни. Лорда не оказалось ни в спальне, ни на диване, а значит, Карл либо запойно отдался работе, что делал, собственно, большую часть времени и без того, либо сгинул в глубинах подземной части фабрики, куда мне не советовалось ходить одной. Хватило издалека познакомиться с его работниками, чтобы желание спорить отбило в корне. Да, иногда мертвецы восставали из таинства закрытых комнат, выползая у меня на пути, но в таких случаях рекомендовалось не замедлительно скрыться за первой же дверью. Благо, солдаты Карла не наделены интеллектом и лишены маневренности. Попытка избежать неловких размышлений на счет состояния Хайзенберга, привели к просыпанному по столу расворимому кофе. Странного рода волнение проникало в тело, искушало на эмпатичные размышления. "Последний, кто способен пострадать на этой чертовой фабрике— сам Хайзенберг. Не глупи, это его детище и его захломленные мусором углы. Ничего не случится, если сначала спокойно выпить кофе и только потом озаботиться местоположением этого невменько" Интересно, кого я пытаюсь убедить настолько не правдоподобным безразличием, используя не корректные слова, повторяя не то , что думаю на самом деле, извращая суть всего предложения? "Невменько". Серьезно? —Нет, ну это не возможно, -досадно вырвалось вслух, когда молоко расплескалось белесыми каплями туда, где уже был просыпан кофеин. Рука легла на прикрепленную к ремню брюк рацию. Секунду помедлив, порывисто сдергиваю ту. Собственное шумное дыхание, отраженное от пластикового коробка средства связи, смущает. —Карл? Ты на связи? Не дождавшись никакой реакции, повторяю: —Хайзенберг? Переместившись с чашкой к столу, привычно упав на диван, снова пытаюсь выйти на связь, еще несколько безуспешных раз. Внутренний голос скандировал, что я круглая идиотка, а Карл прямо сейчас кроет меня трехэтажным языком сапожников, ибо мне приспичило отвлекать его от бурной деятельности самым не оригинальным образом. Потупившись, решаю допить кофе молча. Тот из вредности пился оглушающе громко, переодически несуразно похлюпывая, после чего комом жадности закупоривал горло. Странное дело. Не поддающееся никакому здравому смыслу, и не поддающееся конкретно мне на препарирование. Курить на кухне— благое дело. Напоминает те славные, особенно тоскливые, годы, после студенчества. Когда тебя только вышвырнуло в океан самостоятельности, и ты силишься найти баланс в неустойчивом мире остатков максимализма и удовольствий ответственности. Мне нравилось взрослеть. Я не оценила по-настоящему школьные годы, не видя в них особого профита и возможностей , и была одним из первых человечков на своем потоке в училище, кто пошёл на заработки. Кухня Карла невыносимо напоминала мою первую квартиру, оставшуюся от бабушки. Такая же угрюмая, прагматичная и пораженная до бетонного основания запущением времени. Я так же курила на ней, сидя в потемках раннего утра или позднего вечера, перебирая разного рода дилеммы. Тогда это всё ещё казалось важным. Сейчас же проблемы стали совершенного инного рода, и отношение к ним соответствующее поменялось. Стоит ли идти за лордом? Мышью перебегать узловатые коридоры фабрики- самое не благодарное дело. Вероятно, я лишь потрачу время. Карл имеет чудную особенность своевольно появляться, не завися ни от чьих планов , - в принципе не учитывая чужие пожелания. Так что, после короткого переучета всех данных, я передумала шататься по адской железной громадине. А оставшееся на дне желудка беспокойство — применить в деле.***
Карл проснулся в одном из помещений, что гордо нарёк "сборочным цехом". Первее ясного разума, появилось разочарование. В его планы вовсе не входило поддаваться биологическим потребностям; он собирался уйти с головой в работу. Излишок безрезультатных и ,ни к чему не ведущих, мыслей , его изрядно докучал. Карлу вообще не нравилось всё, что не имеет вдумчивого и результативного исхода. Если о чем-то запойно и думать— так над работой и новыми проектами. Над планом мести. Над уловками Миранды. Над развитием экосистемы фабрики. Над мировым кризисом, в конце концов,- ну хоть что-то, имеющее роль в его незавидном настоящем и будущим. Однако, мутанты— не всесильны, как может казаться. Да, его потребности стали менее заметны. Но то, что он не хочет есть и не хочет спать, не означает, что пополнять драгоценные ресурсы ему вовсе не нужно. Карл в своё время проверял: без сна он спокойно мог обходиться трое суток. Потом еще двое на силе воли и пульсации негодующего Кадоу. Но это был предел выносливости. Предплечья мелко закололо от долгого нахождения в неудобной позе. Щека ощутимо оставила на себе гордый отпечаток складок рубашки, однако те не особо заметны под неприступным ворсом колючей щетины , и окончательно теряются среди шрамов. Карл просто стал выглядеть более жизнью обделенным, нежели обычно. Ну, и немного мятым. Как после стирки с отжимом на 1200 оборотов. Ему потребовалось некоторое время, чтобы окончательно прийти в себя. Никто не видел самого опасного лорда таким: неуклюже расхаживающимся по угрюмому цеху. Потерянным взглядом цепляется за чертежи и собранные реакторы разной степени готовности, заглядывает в пустую флягу, недоверчиво крутит в руке такую же пустую кружку , и медленно расстёгивает рубаху, понимая, что пора бы и её сменить. Карл тоже живой, как бы смешно это не звучало. И ,не смотря на выдержанный годами, образ, крепчающий, подобно забористому хмелю в бочках, Хайзенберг оставался не равнодушным. Ибо только равнодушие к собственной жизни, как и к другим, делает из человека ходячий труп. Мертвому бояться нечего. И переживать не о чем. Он готов всегда и ко всему. А Карл— нет. И, будто сам себя оправдывая, закидывает рубашку на плечи, делая контрольное подтягивание вверх с совершенно невозмутимым лицом. Будто и не выпадал из реальности путём внезапно навалившегося сна. Он надеялся, что Хель еще спит. Это был бы ее шанс полностью восстановиться, пока визит к Матери отсрочен за его счет. Тихо подошёл к спальне, прислушался. Открыл дверь: никого. На кухне довольно свежие, утренние следы жизнедеятельности: вымытая кружка стоит у раковины, пепельница в виде консервной банки— на столе. "И с чего тебе не имётся?"***
Голодно. Голод стал исходить не из желудка, нет,- он захватил само существо. Всё, что принято преподносить, как описание самой сути человека, личности, жизни, абсолютно всё пропиталось неуемным голодом. В реальной жизни я называла это "собачьей тоской". Она напитывала меня с самых маленьких лет , парализуя всё больше участков эмоций, отражаясь на будничной жизнедеятельности. Нет, не отравляла. Я могла совершенно сносно радоваться и горевать, наслаждаясь неустойчивостью своего короткого времененного пути. Но фоном всегда ощущала её: беспросветную тоску. От неё ни горячо ни холодно. Её просто стоит принять, как данность, как незаменяемое слагаемое, как часть всего организма. Она выросла в самодостаточный орган внутри меня, и теперь отдала его под столь же неоспоримый голод. С усмешкой признать, что впервые удалось утолить его, взглянув на реки крови, что окрасили деревянный стол лаборатории Миранды. Кровь струилась из меня, окрашивала все доступные ей поверхности, ярко-красным пунктиром оставаясь в рассудке. И мне стало на миг спокойнее. Стало так безразлично всё, что случалось когда-либо. Есть только я и понятие жизни, как самого естества, как наполняющей человеческое тело, энергии. Добровольное самосожжение. Отголоски селфхарма. Пьянящий страх сменяется вожделением. На самом деле, не смотря на разительную , с точки зрения символизма, разницу, нет принципиального значения: своя или чужая кровь проливается. Оба этих явления делают тебя ненасытным, почти отчаянным в своем искреннем праве на истязание. Боль- вторичный отголосок. Сама суть: такая сочная, такая ощутимая, кровь течет по рукам, и даже не касаясь её , ощущаю металлический манящий привкус. Знакомый привкус. Возбуждение интригой снова затянуло немыслимый узел в паху. Как тогда, в доме лесничего. Хотя, к чему интрига? Выстрел разорвал левую часть лица оборотня дробью. Если бы я не замешкалась, то она разлетелась бы , как брошенный с балкона арбуз. Мы даже не вышли за территорию фабрики. Не стоило больших усилий подманить к себе жадных созданий , спровоцировав на драку. Низкий зимний небосклон одобрительно раскрыл свои ватные поры, давая лучам желтого , не греющего солнца, наложить на мир обманчивый фильтр теплоты и ясности. И под этим жеманным благословением, растелиться тропа кровопролития. Легкая боязнь дала лишь еще одно преимущество мне, вступив в симбиоз с благородным волнением. Ликаний вой перестал пробирать до мурашек после тесного "сотрудничества" и пользования услугами "пёсий конвоир до лаборатории". "Выходите, ваш нелюдь ждет вас у разобранной избы старой деревни" ...Второй ликан, издав рёв, бросился вперед, обескураженный столь заманчивой возможностью. Развернув дуло перпендикулярно телу, выставляю его вперед. Челюсти не богоугодной твари смыкаются с хрустом. Нечисть мотает голой, силясь вырвать ружьё или сбить меня с ног, на худой конец. Вцепившись со всем дури, я пытаюсь удержаться в одном положении, переминаясь с ноги на ногу. Конечно, во мне силы значительно меньше. И зловонное дыхание оборотня прямо у лица не даёт большего стимула для продолжения этих заигрываний. Адреналин. Одна из самых наркотических форм азарта— адреналин, возглавляющий озлобленность и похоть. Ликан издаёт подобие кашля, отшвыривая меня на пригорок. Снег болезно обгладывает открытые руки, забивается за ворот куртки. —Граааарррр,- оскалившись в улыбке, отвечаю ему . Раньше я играла так с родительскими псами. Те тоже были довольно крупными, и мы нередко могли помериться во всю силу, перетягивая слюнявый изодранный канат. Только тогда я знала наверняка: ни один из них не причинит мне вреда по-настоящему. Ни один из них не представлял для меня смертельную угрозу. Нынче собачка попалась с характером. Чудом уйдя от замаха когтей, вскакиваю на ноги. Легкая усталость стягивает мышцы ног, сердце провалилось куда-то в недра безымянного, глубинного пространства грудной полости. Меня обезоружили, и самое время подумать о последствиях. Со свистом шрапнели в грудь ликана врывается арматура. Я вижу, как поврежденный корпус на автомате еще несколько раз вздымается, и зверь испускает оглушающий вой боли. Поверженным валиться на землю, подергиваясь всем телом. О чем я и говорю: Карл неизбежно во время. Иногда ощущение, что ему подвластно подстраивать сценарий жизни под себя, лишь бы не терять той кинематографичности. Настолько точное попадание в необходимый момент— это либо талант, либо проклятье. —Развлекаешься? Злободневная улыбка во все тридцать два нарочито выделяется среди грязных рыл псевдо-зверей. —Да. Как раз ведем дискуссию...— я схватилась за торчащую из трупа арматуру. Дыхание участилось; хочу запомнить этот миг. Миг, когда прямо под ногами лежит мертвое тело ,— ... о пользе железа для организма. По воле чужой снисходительности, ребристая поверхность стала выкручиваться мне на встречу. Вытащить загнанный с такой мощью предмет из тела— практически не возможно, и если бы не Хайзенберг с его подачками, я бы не успела отразить следующий удар. Со всей дури приложив ликана по уху и на мгновение дезоорентировав, успеваю скинуть с себя куртку и встать удобнее. Он еще не успел оклиматься, злобно кряхтя в противоположную от меня сторону, и недовольно мотая головой, когда новый удар пришелся по челюсти. Создание неуклюже отшатнулось. Два пылающих яростью белых глаза уставились на меня. По-рыбьи выпученные, они делали морды нежити похожими на удильщиков, и лишь увеличенный нос говорил о близкородственной связи с классом собачьих. —Решила еще раз попытать судьбу?- Хайзенберг небрежным взмахом кувалды отразил нападение еще одного зверя, — Ну-ка свалил от меня нахер! —Ты тоже втянешься. Это неплохо разряжает!- голос сорвался на высокие ноты из-за необходимости постоянно двигаться. —Ты и представить себе не можешь, скольких этих ублюдков я уже похоронил,- без присущей напыщенности оглашает Карл, уже менее беспечно орудуя кувалдой. —Ага,- смешок вырвался сам собой, и чуть не стал губительной заминкой. Новая порция яростного возбуждения дала силы продолжить бой. Арматура больно врезалась в ладонь, рвала мягкие ткани, резала сгибы пальцев, грозясь повредить сухожилия. Мне нравилось. Нравилось чувствовать эту отдачу каждый раз, когда та отражала нападки тварей; нравилось, что Карл открыто прикрывал меня, не давая ликанам создать "круг смертника"; нравилось ощущать себя бесшабашной идиоткой, которая ринулась в эпицентр событий, только потому что сама захотела. Самый адский и безумный мош-пит в моей жизни: десяток шкур во рванье, каждый из которых оснащен клыкастой пастью. Поляна у забора заполнилась периодическим рёвом, закручивающим водоворот общей агонии. И мне нравится быть частью той карательной силы , что поглощает в себя каждый нанесенный удар, как грешную прихоть. Никакой ненависти к этим созданиям. Никакого мотива. Я вышла на отстрел, а теперь уворачиваюсь от когтей в рукопашном бою с преимуществом. Всё таки, есть в этом что-то запретное, но запредельно влекущее: подвергать себя опасности, лишь для того, чтобы помериться силами со стаей ликанов. Карл парировал искромётной руганью, открыто провоцируя тварей, в то время как я снова начала выдыхаться. Во всем этом бедственном азарте, я наконец-то осознала, что остался лишь один ликан, способный сейчас дать сопротивление. Резкий разворот на Карла, который так же изрядно расщедрился на выбивание последних человеческих черт из оборотней. —ОН МОЙ. Собственный голос отозвался чужеродным хрипом в голове, совершенно на наделенным личностными качествами. В нем ощущалось что-то загробное, не живое. Но так даже лучше: мне льстит слышать себя такой отчаянно потусторонней, не правильной. Льстит, как замирает Карл, почти с солдатской выправкой, против воли подчиняясь этой не изведанной способности. Даже деревья будто бы замолкают, не в силах перечить странной энергии, что сочиться сейчас вместо крови по венам. Есть только я и добыча. Никакой бессмысленной жестокости: рывок до ружья, ладони зачерпывают горсти снега вместе с оружием, утопая в нём, как в заполняющей внутренности вязкой черноте. Выпад правой ногой вперед и выстрел из позиции снизу-вверх. Отдача в ключицу из-за слишком быстрого манёвра выбивает воздух, полностью возвращая ясность рассудку. Ликан падает с дырой в животе, жалобно скулит. И на этот зов отвечает стая ворон, до этого сидевших в укрытии крон голых посеревших деревьев. Они рябью покрывают небо, быстро ретируюсь в сторону деревни... —Мирандовские отпрыски,- выдал немец, подходя ко мне ближе, — В следующий раз, когда будет желание высадить патроны впустую, советую приноровиться отстреливать их. Карл ткнул в небо, где еще пару секунд назад угрожающе каркали птицы. —Лазутчики? Сдув прядь растрепавшихся волос с лица, открыто рассматриваю его. Это привелегия Карла— прятать дотошный взгляд за окулярами. Мне же прятать более нечего. Он становится куда человечнее, когда не играет на публику. Такой же взмокший и растрепанный, как я сама, примирительно смотрит сверху вниз. Поднимаю куртку, отряхиваю от снега. К счастью, кожа не пропускает влагу в теплые внутренности, и та неподъемным грузом ложится на плечи, стараясь удержать тепло разгоряченного тела. —Н-да. И прямо сейчас они несут Матери свежие сплетни.. Я делаю шаг навстречу вытянутой ладони лорда. Та опускается мне на спину, ненавязчиво толкая вперед, к железно-бетонному укрытию , дымящему трубами под стать своему владельцу , что прямо сейчас затягивается папиросой. —И часто Миранда исподтишка наблюдает за нами? —А черт её знает...- повел плечами Карл, совершенно не довольный данной закономерностью, — Она не дождалась тебя сегодня на визит. Видимо, соскучилась настолько, чтобы рассееть свой взор на глаза пернатых ублюдков. –Какая печальная новость. Миранда ждала меня? —Ага. Звонила мне накануне вечером. В окровавленные руки легла пачка сигарет. Какая безобразная в своей не оригинальности, картина: сигарета зажата в пальцах, покрытых коркой багряных разводов, на фоне белоснежного снега под ногами. В своё время среди неординарной и депрессивной молодёжи , было очень модно сохранять похожие картинки. Обычно там фигурировали разбитые костяшки или кровь , поверженного в уличной драке , соперника. Для меня же эта картина привычна из сугубо личного опыта. Кровь уходила щупальцами-рисунком до куртки, прячась в ее рукавах. Ладони ссаднило на каждое движение. Прикурив, остановилась, замедляя и шаг Хайзенберга тем самым. —Что ты делаешь? Да ладно, мы почти дошли. Закатав рукава, опускаю растопыренные пальцы в белизну снега, наслаждаясь такой обманчивой, с виду пушистой структурой, что моментально спрессовывается под моим воздействием. И нельзя избежать улыбки в столь невинный момент: когда я последний раз беспечно лапала снег посреди леса? А когда наслаждалась мгновением, оставив за спиною кровавые улики бойни?... Кровь отходила не предвиденно тяжело. Она трескалась, и приходилось втирать талую воду в кожу, смывая засохшие полосы. Сигарета, зажатая в зубах, щипала глаза и нос, но жадность вдохов до отвравляющих испарений главенствовала над неудобством. Легкое потрясение уступает место минорному эндорфину. Усталость , как совокупность всех последствий, разливается истомой по телу. Всё таки, есть в этом безумном порыве своя прелесть: я ощущаю превосходство жизни над властью экспериментов Матери. И каждый раз, когда потаённая боль от утрат захочет подавить разумное во мне, я готова брать в руки ружьё. Или арматуру. И примитивным методом, не притерпевшим изменений с каменного века, доказывать своё право на дальнейшее существование в этой порочной мутагенной иерархии.***
В помещение было непривычно душно после нашей вылазки на улицу. Мы зашли в пристройку, где Хайзенберг опрометчиво на виду держал ту самую "стену позора" с фотографиями всех недругов , а именно, злосчастного семейства Миранды. По мимо их презренных взглядов с портретов, стену украшали фотографии каких-то людей в форме, газетные вырезки, записки, и всё это несло в себе смысловую нагрузку, столь ценную для обладателя сия коллажа, и совершенно не вдохновляло меня. Честно говоря, я вообще предпочитала не спрашивать Карла о его замыслах чаще, чем того требовало его хорошее настроение (как и любой умелец, он загорался изнутри бесовским огоньком, рассказывая про свои эксперименты, а как любой мужчина, тешил эго об мою заинтересованность) . Пусть это и была имитация , но мне не сложно дать ему лишний раз эту мизерную отдачу, получив взамен один спокойный вечер без эксцессов. Кому я вру? Хайзенберг и "эксцесс" — синонимичные слова. Накинув куртку на одинокий кривенький стул, подхожу к столу, над которым разместилась вся эта стенгазета с родословной. Лорд давно избавился от верхней одежды, и теперь крепил рядом с людьми в форме еще одну бумажную часть мозаики. "Несчастный случай в Луизиане?" —Это относится к делам Матери?- к чему же ещё? —Не знаю,- пожал плечами немец, —Но она за последние месяцы очень интересовалась этой мутной историей. Вот и я хочу разобраться, с чего бы. Не удивлюсь, если её ахуевшие полипы добрались аж до Юга Америки. —Как собираешься раздобыть информацию? Губы его расползлись в приторно-загадочной усмешке. Очередная ложь во благо, чтобы аккуратно изменить тему. —Об этом не стоит волноваться, Teuer. У меня свои источники.
"Дешевый трюк. Ты можешь лучше"
—Твои источники случайно не носят форму с нашивкой B.S.A.A? И если можно сказать, что пара секунд молчания способны приобрести интонацию, куда более различимую, чем часовый разговор, то это именно тот случай. —А пафоса -то сколько было.... —Эти псевдо-герои далеко не всё, что у меня есть. Но они предлагают выгодную сделку . Скажем так, мы на испытательном сроке друг у друга. Я не удержалась от покачивания головой. Какая глупость, особенно в реалиях пораженния хроническим истощением всего движимого и не движимого. —Ты им не доверяешь. —Как будто ты кому-то доверяешь, Хель. Напряжение в теле, появившееся еще во время бездумной возни со стаей, со временем переросло в весьма конкретную потребность. Такое случается редко: обычно, вожделение быстро проходит, после того , как стрессовая ситуация разглаживается, на манер отпаренной простыне. Но сейчас, это скорее ощутимое желание... В сторону конкретного человека. Я оперлась на стол, чтобы видеть его лицо. Легкая манипуляция: встать между целью и ею одержимым последователем. А , возможно, магнетизм Карла каким-то образом влияет и на меня саму, даже не прибегая к метафорам. —Доверие— не то слово для наших взаимоотношений. Ты прекрасно это знаешь. Не стоит цитировать меня , только чтобы осадить или подловить на расхождение в мыслях и действиях. Я склонила голову. Пусть читает по откровенному языку жестов— ему под силу. —Знаешь, что мне нравится?- он наклонился ближе, говоря тише, принимая этот ненавязчивый вызов. —Если расскажешь, то буду знать. Внутри скрутился узел. Чувства живым червивым комом стянули живот. Легкий мандраж холодом осколков прокатился по позвоночнику. —Ты хочешь считать себя сломанной. Хочешь испытывать себя на износ собственных сил, потому что кайфуешь с этого, чертова наркоманка. И хочешь меня, потому что видишь во мне угрозу. Потому что тебя это заводит,- он опирается руками в стол, оставляя меня пойманной в их выставленных границах,— И никакой вымученный рационализм не спасёт тебя от попыток самоубиться обо что-то. Или кого-то. Пришлось лезть на стол, чтобы не сползти под него. —Это не ответ на вопрос, чем лично тебя это привлекает. —Потому что не строишь иллюзий. Мне нравится это добровольное самопожертвование, если позволишь так выражаться. Ты не слепая идиотка, идущая на поводу прихотей, нет. Ты целенаправленно совершаешь то, от чего ждешь последствий. Это делает тебя... Самобытной. —И самодостаточной,- я извожу его. Специально поддаюсь вперед, но лишь чтобы смерить придирчивым взглядом. Вот так легко: даже не играть, а проживать по-настоящему каждый импульс тока, идущий в его венах, когда мой голос еще не дрожит, но уже не подвластен мне самой. Мне с ним легко. Легко в им созданной иллюзии опасности и её прямых подтверждениях. И интерес подбивает посмотреть, как это можно обыграть теперь, когда мы прошли рубеж приличия и стеснения. Карл делает выпад вперед, прикусывая щеку. Как бы, наказывает за излишнюю уверенность, но одновременно с этим, невольно поощряя моё поведение. Конечно, нам обоим это ясно; это догматизм оксюморона столь шатких взаимоотношений. А может, и наоборот: столь крепких, ибо мы оба знаем наперед, чем обернется каждый шаг на поводу обоюдных уловок. И эта ясность пьянит куда сильнее, чем недотрога таинственности. —Ты не сломана,- усмехается он. —Почему? Риторический вопрос диалога ради. —Потому что я не работаю с заведомо не работающими механизмами. В словах его прозвучало столько горячей веры в единоличие их правдивости,- будто оглушающим ударом молота о наковальню. —Какова вероятность, что меня сломаешь ты? Где мои гарантии , в таком случае? "Нет гарантий. Соври мне, либо признай, что это — разрушительная тяга, изначально. И между нами не останется никаких иллюзий" —Только если сама захочешь. —Мудак...- прозвучало отчаянно нежно. Иллюзии будут только крепнуть, как и затянутое в паху возбуждение. Хайзенберг выпрямился, оставляя меня в чувственном недоразумении, что все таки проступило на щеках . Пока что, у него получается гораздо эффективнее выбивать меня из колеи, и это не должно превратиться в борьбу за лидерство . Посоревноваться в экстремальном флирте с мужиком, который протыкает насквозь тушки оборотней летящими железками, это, конечно, как описание всей моей сути, ничего не скажешь. —Матерь ждёт,- деловито напомнил лорд. —К чёрту её. Мы готовимся к свадьбе, не забыл? —Предлагаешь мне трахнуть тебя в смокинге? Я закатила глаза. Ненавижу этот жест, но он буквально вынуждает меня прибегать к сырым реакциям. —Предлагаю тест-драйв брачной ночи. А ты— пошлишь. —О, ну извини, дорогуша. Мои железки как-то не жаловались на безкультурие. —Тогда можешь трахать свои железки. Теперь уже очередь Карла закатывать глаза. Да, это было настолько плохо, что я могу гордиться собой в полной мере. Особенно, получая взамен поцелуй, впечатывающий затылком в стену, от неожиданности. Подавляющий, не оставляющий права на пререкание.***
Получилось до одури лениво. По крайней мере, не так представляешь себе секс, вдохновленный серийным убийством. Пусть это и убийство нежити. Мы оседлали время, заставив его замедлиться в такт с нами. Неторопливо, размеренно, настолько, чтобы преисполниться в ожидании большего, чем-то исконно дружелюбным и расположенным к друг другу. Безудержная страсть— это не для всех, и , чаще всего, для впечатлительных, впитавшиз в себя культуру агрессивной страсти, показанную кинематографом. Рисуемый в бешенстве секс— всегда травматичен. Он выбивает из тебя всю спесь и необузданную ярость, зачем-то подменяющую влечение. Это желание агрессивно обладать человеком ; оно манящее, не спорю. Но его не достаточно для получения удовольствия. Только для грубого доминирования и собственичества. Нет, сегодня было иначе. Так, чтобы распластаться на кровати без стеснения и гиперболизации чувств. Так, чтобы честно и даже с уважением отнестись к друг другу. Он невесомо касается груди и шеи, не давая продохнуть от волн такого необходимого спокойствия. Гладит, подстраиваясь под изгибы всего тела, улавливая каждый толчок навстречу его рукам, выгибаясь под моими собственными, позволяя разминать свои плечи и шею, путаться в чуть витиеватых волосах, зазывать навстречу прикосновением к щекам. У этого появилась своя ценность, никак не коррелирующаяся с остальными нашими пересечениями на фабрике. Это превратилось во что-то совершенно сокральное и бесприкословное в своей правоте на нежность к друг другу. И, самое главное, мы не задеваем этот процесс не нужными сейчас чувствами. Только правдивая уверенность , что оба готовы потупиться своими принципами, ради действительно стоящего момента. Я вижу в этом новую грань цинизма. И этим Хайзенберг покоряет в минуты близости. Простынь взмокла от слишком долгого с ней трения. Вся обстановка полу-мрака спальни и мягкости кровати располагала к тому, чтобы мы не спешили обуздать друг друга. Всё это— новый повод идти по намеченной тропе , которая должна превратиться в кровавую борозду на горле Миранды, рано или поздно. Нельзя заниматься сексом во имя мести. Но можно заниматься сексом так, чтобы месть стала аргументированной, и подкрепленной . Нам нечего терять, кроме самих себя и вложенных сил. Поэтому не страшно остаться нагим не только телом, но и желанием получить ответное удовольствие. С последними, нарастающими в темпе, толчками, Карл смазанно целует меня. И это пик, когда отдача всего тела и стон, проглоченный им с несвойственной жаждой, полностью разбивают реальность . Нет времени, нет материального облика угрозы извне, нет жуткого соседства с хищной плесенью. Есть только тянущиеся к друг другу паразиты в наших грудных клетках, которые вопят о желании сожрать друг друга прямо сейчас, залить простыни алой кровью, но вместо этого мы заполняем пространство благодарными вдохами в унисон. И это важнее глупой стати закостеневших с годами ублюдков, которые идут на поводу садиститкого эгоцентризма. Кажется, в минуту разрядки, это вообще важнее всего.***
Хайзенберг лежит на спине, в наглую разбросав конечности по всей площади кровати, и дымя в потолок. Ненавидит кумар в спальне, но слишком увлечен послевкусием последних мгновений. От тривиальности и не замысловатости данной картины пробирает на холенную грусть. Такую свойственную любому, кто проводит всю жизнь в оковах сложно-сочиненных образов и губительных пристрастиях. Я не хотя, но уже куда увереннее, натягиваю штаны, оставляя его в гордом одиночестве постельного белья. Объяснять, зачем мне идти исполнять волю Матери, не приходиться,- сам знает, что так эта игра в бунтующих пасынков продлиться дольше. Порой, нам всем нужно идти на поводу строгой системы, чтобы та не вздумала обернуться колючей проволокой на шее. И, если на то пошло, системы никогда не несли вреда тем, кто хочет из них выбраться. Просто нужно понимать, как грамотнее использовать её ресурсы в своих целях,- а дальше лишь дело опыта и фантазии. Не будь дураком, и не ломай кирпичные стены лбом. Научись применять их в своих целях так, чтобы они позже не свалились тебе на макушку праведным гневом усмирения строптивого. Но это всего лишь полемика. —Когда я вернусь, не хочешь обсудить твои планы на "псевдо-героев"? Мне хотелось бы иметь представление о том, к чему движется весь этот рабочий процесс, а не бездумно быть его участником. —Есть проблема, фрау. —И какая же? Карл расплывается в улыбке, провожая движения моих рук, застегивающих рубашку до самого горла. Эмоциональная разрядка дала желание к серьезности тона, даже в одежде. —Ты становишься ахуевше сексуальной, когда говоришь серьёзно. Не самый дурной комплимент. Но он
