Индульгенция

Ты сам дров наломал

И спичку бросил.

Теперь гори.       

***

      ....Она потянулась ближе, будто завороженная. Совершенно безвольная , и от того в миг ослабевшая. Казалось, плечи девушки сжались до анатомически не возможного. Она вся сейчас— ком муки, физическое проявление разочарования, хоть вставляй в учебники с подобающей терминологией.       —Я хочу тебя настоящего,- почти шепотом срывается с побелевших губ.       Так просят о скорейшем смертном приговоре истерзанные инквизицией ведьмы. Так умоляют о пуле те , кого разбросало на части осколочной миной. Так задыхаются морские твари, выброшенные на сушу, и застигнутые палящим солнцем, безжалостно снимающие с их гладкой кожи плёнку любой влаги.       И он направляет зарождающуюся злобу и пренебрежение в то, о чем Хель просит. Впивается в ее рот, грубо кусая, каждой молекулой тела силясь передать ей свое недовольство этим жалобным видом. Хочет заставить её бороться.       Полумрак сжирает всю осторожность и безмятежность. Под плащом у него, как за пазухой Дьявола: лишь вседозволенность, угрюмая и мерзкая. Грязная.       Ненасытность прикосновений оборачивается болезненностью. Тело девушки кажется бесформенным, проходящим сквозь пальцы. В рот лорда бурным потом проливается свежая кровь. Он хочет оттолкнуть от себя Хель, но лишь усиливает хватку рук на ее бедрах до такой силы, что чувствует очертание бедренных костей, рассыпающихся под его давлением на гравий. А кровь продолжает бить прямо в горло, насильно проникая в тело; она сбегает в пищевод, корабкаясь внутри него. Не проливается, а силиться заполнить собой полностью.       Карл так и стоит монументом, грозным стервятником сгорбившись над девушкой, что резво растекается , теряя массу тела и структуру, до тех пор, пока второй волной кровавой массы на забирается в трахею немца...       Карл проснулся с гулко колотящимся сердцем и еще пару секунд задыхался по наитию. Наваждение сна спало, оставляя только странное послевкусие никотиновой слюны и заледеневших пальцев, которыми он до побеления сжал простынь. Следы от собственных ногтей на ладонях стали непрошенными свидетелями кошмара.       Хайзенбергу редко сняться сны. И совсем в исключительных случаях— ярко-выраженные мерзкие подробности , столь дотошно воспроизведенные богатой фантазией. Обычно, если и снится что-либо, то бессмысленный и нелепый набор стоп-кадров, сопровождающихся липким определением "херня редкостная".       Когда грудная клетка стала вздыматься в привычном ритме, лишь слегка тревожа пространство, мужчина позволил себе повернуться в ту сторону, где лежала ничего не подозревающая девушка. Хель спала, отвернувшись от него, почти у самого края, как не желательный сосед по койке.              Не справившись с соблазном, коварно замаскированным под усталость, накрывает её своей рукой, прижимая ближе. Спать не хотелось, но он готов пожертвовать несколькими часами своего драгоценного рабочего времени, ради того, чтобы так умиротворенно сбежать из реальности.       Тело, застигнутое врасплох, и оказавшееся в неподъемных объятиях, чуть дёрнулось, но сопротивления не оказало.       —Спи,- хрип принял приказной тон, унося за собой все сомнения, как и ясность мысли.       Оставшийся полтора часа Карл лежал, прикрыв веки, сконцентрировав внимание на невесомом дыхание девушки, которое каждый раз пульсацией отдавалось в грудь. Он не думал, не видел, но и не спал. Провалился в безразличную пелену, отдавая контроль над ситуацией судьбе-затейнице.       Сонное ёрзенье Хель привело в чувство. На этот раз открывать глаза было куда приятнее, а ломота во всем теле просочилась с той лёгкой тревожностью сквозь простыни в пекло.       Он не стал заботиться о необходимости сохранить сон девушки, вставая с кровати. Хель вполне способна позаботиться о себе сама: недовольно натянула одеяло на плечи.       Правда... Ни одна тряпка не заменит человеческое тепло.       Как ни одна кружка крепкого кофе не бодрит лучше, чем осознание собственной уязвимости перед сновидениями. Ему почти стыдно, однако, стыд— это что-то извращенное и нелепое, управляющее эмоциями, а тут скорее.. Очередной раздражающий фактор.       В груди защемило. О том, что не лишен сердца, во всех красочных смыслах, лорд вспоминал, лишь когда оно болело. Кадоу, тоже недовольный состоянием носителя, и тремя столовыми ложками растворимого дерьма с привкусом земли, упрямо сдавил орган щупальцами. Была у Карла одна барышня много лет назад, невозможно ревнивая. Кажется, ревность составляла половину от ее скандальной личности. В молодости это казалось чем-то задорным, вроде "девица с огоньком". В одной из своих дотошных истерик, она сжала его член в своей руке так сильно, что еще юный Хайзенберг подавился воздухом. Паразит , видимо, применяет не менее простые способы воздействия. И не менее доходчивые.       "Оставь меня в покое, ебучая опухоль"       Пыльный осадок психоделичного сна, сопутствующий застоявшейся сухости во рту, окончательно провалился в пищевод вместе с последним глотком не менее пакостной жижи, и мужчина встал, готовый к работе. Удовлетворённый собственным состоянием, вернул размышлениям ясность и последовательность.       Все же, нет ничего дороже, чем собственные владения. Ему нравится выборочно зажигать свет, оставляя легкую интимность помещениям, куда нет доступа живым людям. Гудение труб, давно не сбивающее с толку, приглушенным мурчанием отзывалось на шаги лорда. Фабрика не спеша оживала, раскрепощалась, впуская его в самые глубокие и непомыслимые места. Как удильщик, бороздящий черные воды океана, всецело принадлежащий лишь себе , а все толщи лье над ним— его охотничьиму поприщу,- Карл не просто рыба в воде, среди железа, нет. Он единственная акула на огромное голубое пространство воды, и знание это не нуждается в поддержке извне.       Обойдя основные рабочие помещения, и оттащив лишний хлам , собравшийся в придверном ящике, он принялся за пробы поднять очередного киборга на ноги. Хайзенберг давно не видит в них людей. Скорее, изделие, подтверждающее его мастерство, и являющееся прямой отдушиной больной душеньки того, кто и забыл, как жить вне , зациклинного петлей, рабочего процесса.       И только легкий треск проводов, да громогласные стоны железа эхом разносились по коридору, совершенно не тревожа иных обитателей...

ГЛАВА 15

             Дурной сон оборвался фальшивой нотой пианиста. Не смотря на прокатившуюся по всему телу скованность, будто каждую кость пооечередно раскрошили чугунным шаром, нужно признать, что это была на удивление хорошая ночь. Я даже ощутила какой-то приятный прилив сил, что уже само по себе фантастическое явление.       Зима во всю набирала обороты. Завывание ветра, проносящегося за стенами фабрики с бешенной силой, было слышно даже в вентиляции на кухне. Они на перебой со свистом чайника силились удержать мое внимание, пока я была занята бинтованием свежих срезов.       Миранда вошла в раж. И после пары жалких попыток отстоять своё право на распоряжение собственным телом, легче было смириться. Её интересовало развитие тканей, что взяты для очередной пробы. Меня– скорость регенерации, и частичная потеря функций на этот период. А потом снова раздавался телефонный звонок, и мы с Хайзенбергом устало переглядывались: кому в этот раз не повезло?       Карл бесился каждый раз, когда видел новые увечья. Старался грубо отшучиваться, наждачкой голоса оборачивал напряженные перестрелки взглядов, но именно по этому царапающему пространство скрипу вычислялось его недовольство. Знаю, что разочарован и мной. Что так легко позволяю этой суке отрезать от меня по куску, не боясь закончиться, растерять остатки личного. Но мы оба понимаем, какую цену придется заплатить, если начать яростно сопротивляться Матери.              "Когда-нибудь она повторно вскроет тебя"- Хайзенберг неуместно показал пальцем в область живота, распаленный злостью и собственным бессилием.       Когда-нибудь и я вскрою её. Откупорю эту светлую головушку, как банку с огурцами трехлетней давности, поросшую сомнительной живностью и мхом в подвале.       Мне нравится думать о смерти Миранды, как о закономерной необходимости. Всё же, решение заразиться ненавистью Карла— почти осознано, за неимением других стимулов. Это сначала мне казалось, что каждый день в обители, как борьба за выживание. На деле, очень быстро наскучивает придавать такую ценность понятию о человечности, личности , свободе и прочим эпитетам. Мне стала ясна мотивация Матери, и это привело к апатичному следованию за событиями, как будто без моего прямого участия.       Нам всем нужен стимул бороться. Мой совершенно неожиданно сошелся светом над лохматой головой Хайзенберга.       Он стоит в карикатурном бардаке железок, посреди цеха. Одинокая белая лампа над столом рассеивает свет прямо над темечком мужчины, рисуя безобразный нимб. Есть в этом нечто правильное; во всём, что происходит со мной, с ним и между нами.       Стоит: пыльный, измятый. Как прожившая своё половая тряпка, которую рука не поднимается выбросить, ибо с ней уже привычно и удобно. Грубость слов и нрава контрастирует с деликатностью работы, которую тот выполняет повсеместно. Он дышит трупным ядом и кумаром, будто это не имеет значения, но я отчетливо вижу: всё здесь имеет значение. Каждый его шаг, каждый его провал, каждое короткое замыкание и каждый разрез на тяжелом окоченевшем теле; абсолютно всё имеет значение.       Я как-то зашла в "морозилку" , где он кропел почти сутки. Трубки, цилиндры и железо сочленялись в громоздкую бадью-устройство, похожее на самогонный аппарат.       "Что это?"       "Я нарекал это аппаратом по переливанию крови.... Но оказалось, что это сломанная поебень и головная боль, два в одном! .. Удивительно, как столь простая вещь, может быть настолько многофункциональной, правда, фрау?"       "Трупную кровь можно переливать?"       "Как видишь, уже нельзя... Чертова сука-гофра!"       Рывком немец выдернул одну из трубок, и из черной зияющей дыры в канистре потянуло зловонием.       Я присела на корточки напротив него, и мы переглянулись.       На лице мужчины отобразилось легкое недоумение, будто он восхитился собственным распиздяйством.       "Не плотно её закрутил и забились пазы внутри канистры?"       "Похоже на то..."       Одновременно потянувшись к прорезиненному входу для трубы, где скопилось сомнительной привлекательности жижа, образованная из загустевшей от крови грязи и какого-то грибкового налета. Пришлось удержать лицо от желания сморщиться в принебрежении. Пальцы Карла занимали слишком много пространства, пока мы вычищали засор, и периодически измызавали мои собственные в обнаруженном дерьме (иначе не назовешь).       "Зачем тебе трупная кровь?"              "Видишь ли, дорогуша, не всё можно заменить на железки... Ну и, это можно использовать как консервы на крайний случай"       Стряхнув с руки остатки засора, обернулась к телу.       "Свежак?"       "Ага. Скончался он инфаркта. Прекрасный кандидат на роль донора"       "С любого трупа крови не нацедишь, да?"       "В точку. При внезапной смерти есть шанс сцедить прилично крови... Перестает вырабатываться какой-то фермент и она не сворачивается"       "Какой-то фермент? Ты даже не знаешь с чем имеешь дело?"       "На кой черт, если это работает? Я по-твоему доктор наук или ходячая энциклопедия?"- он недовольно сщурил глаза.       "А потом удивляешься, почему установка не фурычит."- встав в полный рост, икры неприятно закололо подступающей парестезией.       Карл позволил мне взглянуть на него сверху вниз. Сложно теперь отличить, где заканчивается манипулятивная игра засранца, а где начинается доверие и переход границ. Он то высокомерно-наглый, не дающий продыха в череде огнестрельных шуточек-закорючек, то неожиданно внемлющий каждому слову, будто был создан для понимающих кивков головой.       "Твой какой-то фермент— это фибриноген"       "О, ну спасибо, что просветила! Теперь-то я точно знаю, что с этим делать"       "Нет. Но теперь, если тебе попадётся это слово в справочнике или очередной заумной книжке, которые ты складируешь под верстаком, будешь знать, с чем имеешь дело, а не просто перелестнешь страницу"       "Тебе стоит быть проще. Думаешь, мне не хватает мозгов вычленить информацию по контексту? Поколение заучек,"- он ткнул пальцем мне в колено, оставив маслянистый след на штанине,- "Расслабься, фрау. В жизни слишком много вещей, в которых можно приуспеть. И если каждый раз углубляться в терминологию, то жесткого диска твоей памяти хватит еще года на три, не больше"       Он усмехнулся, так и не поднявшись на ноги. О чем и речь: ведет свой спектакль даже из "проигрышной" позиции, чем завораживает лишь сильнее.       "Ладно... Давай вставим гофру и поглядим, что вышло"- в очередной раз на не понуренную и не склоненную голову, но добровольно, накинут петлю.       "Тебе лучше заняться ужином, Хель"- без намека на раздражение, произнес тот.       Он не прогонял. Он мягко показывал, что незачем мне возиться с грязной работой. Его работой, что , несомненно, имеет вес. Ком неприятного отчуждения слюной заполонил ротовую полость и горло. Странно.       Странно идти по коридорам, ощущая нечто сродни одиночеству. Он не пускает меня в ту часть своего мира, что стала панацеей за столько лет. Я это пониманию. Я это уважаю. Тогда от чего так бездонно и мрачно внутри, как только Хайзенберг дает понять, что мне не место среди его наработок и большинства процессов? Грусть легко отогнать, но осадок с каждым разом всё больше. Хочется скорбеть, мол, он не верит в мои способности , но это не так. Карл не пускает меня в апогей своей боли, как я не пускаю его в свой. Каждую принесённую из лаборатории рану или увечье я терпеливо храню сама в себе, переживая их сама с собой. Не разрешаю лишний раз вмешиваться, не позволяю прочувствовать со мной миг, когда есть только кровь и пульсация тканей. И эта пульсация вскоре заполняет собой всю пустоту, что годами скапливалась в грудине. В какой-то момент боль становится единственным источником эмоций и чувств. И тогда она настолько же ненавистна, насколько желана.              ...А я смотрю на Хайзенберга, давно не пряча взгляда, и не вымучивая стойкости; смотрю, потому что могу себе это позволить, потому что хочу позволить. Истрепалась вся показная мужественность, растерялась пустыми гильзами по близлежащей лесополосе, оставляя на память запах пороха , въедающийся в волосы , не смотря на шампунь и исход времени. Как унылое напоминание о выбранном петляющем пути, где не нашлось места , как мне казалось, непоколебимому цинизму и расчетливости. Зато нашлось место новым ощущениям, легким дуновением ветра занесенными мне за ворот...       Карл понятен. В столь простых словах умещается столько противоречивых чувств и воспоминаний, но все они сочленяются в не хитрую концепцию о "выборе". В том числе, выборе, предопределенным собственными симпатиями и знаниями.       Возможно, я бы даже выбрала его, вне зависимости от клейма фиктивного брака. Даже зная, что он не выбрал бы меня.       Объект размышлений таки соизволил развернуться в мою сторону . В такие моменты у него по-особенному слегка растерянное лицо, не искажённое ехидством или внутренним давлением на череп собственным разгоряченно-пытливым умом.       —Еще не проснулась?- без особого интереса уточняет он, возвращая всё внимание на чертежи, которые усердно потрошит взглядом уже минут пять.       —А ты имел бы наглость явиться ко мне во снах?       Обходя помещение, нравится рассматривать залежи местной "стальной провизии". Груды коробок и металлолома. Кое-где даже угадывались запчасти от реакторов или труб, что начленяют стены и потолки, как глисты бездомных кошек.              —Прежде, чем ответишь, спешу уточнить, что мне тебя вполне хватает и в реальности.       .... Гайки, шурупы, простейшие шарниры, сочлененные из двух плоских металлических основ. Инструменты, немного вырванных с корнем проводов; нож, воткнутый в столешницу (дело привычки), окурки сигар....       —Сон— тоже своего рода реальность, фрау. Просто искаженная подсознательным. Думаешь, я не догадываюсь, как это работает и что занимает твоё больное воображение?       Пустые консервные банки, оборудованные под пепельницы, куски дубленной кожи, свернутые чертежи...       —Рискнешь предположить?       Сплошь и рядом мельчайшие подробности его жизнедеятельности, такие громкие и явные, но упорно не суммирующиеся в полноценное уравнение. Я чувствую его интуитивно, но не нахожу тому подтверждение в реальности; не понимаю, для чего используется тот или иной прибор, не вижу связи между двумя отдельными металлическими заготовками, но точно знаю, что они просто обязаны находится здесь, и нисколько не удивляюсь всему перечню того, что лицезрею. Хайзенберг магнит, а потому не трудно понять, что вокруг него всегда должна быть подобающая аммуниция "батиного гаража".       —Сомнения. То, чему ты не даешь волю, озабоченная всем, что с тобой происходит, обязательно вернется в искаженном виде, стоит закрыть глаза. Ты слишком мало живешь под взором Миранды, чтобы привыкнуть к происходящему пиздецу... Поэтому, тебе снится всякая хтонь. Днем ты угнетаешь её, ночью она гнетёт тебя.       Я остановилась по левое плечо от мужчины, заглядывая в чертеж. Набор линий и цифр, какой-то разрез, но понять этот шифр не дано никому, кроме самого Хайзенберга. Но мне нравится, как аккуратно он прорисовывает каждый миллиметр задуманного.       —И попробуй теперь сказать, что я не прав!       —Прав. Но, "Что было в Вегасе, остаётся в Вегасе". Так и с ночными сомнениями.       Карл слегка нахмурился, силясь осознать и распробовать современный лор поговорок, сотканный сильно после его пребывания "на воле".       —Вегас, значит... Рай игроманов и кретинов. Как теперь обстоят дела в этом притоне?       —Знаешь, соглашусь с тобой. Он не сильно поменял род деятельности, лишь оброс шикарной репутацией, как город грехов, соблазнов и свобод.       —Вот оно что....Люди не сильно меняются в своих желаниях....Никогда не любил азартных долбоебов.       —Потому что ты сам азартен. Просто по-другому.       Карл усмехнулся. Я сделала ставку на отрицание и прогадала. Азарт в целом присущ всем людям.       —Предпочитаю играть по-крупному.       —Заметно. Размеры фабрики компенсируют уязвлённое достоинство?       Моя очередь усмехнуться. Не смотря на обыденность темы, неизбежно уроборосом замыкающейся на бунте против Миранды, и том, как лихо один из лордов отгрохал себе целый подземный город , соеденивший идиалогию шахт и Асвенцема, - говорить серьёзно об этом порядком наскучило. Для Карла как спусковой крючок всё, что касается плана мести и творения всей жизни. Меня же утомляет такое количество не ограненной энергии злобы и помешательства. Изменить это не возможно, да и нет надобности: триггер-факторы весьма продуктивно влияют на некоторых личностей. Но иногда хочется услышать от него что-то отвлеченное и очеловеное, как бы наивно то не казалось.       —Точно так же, как двухстволка компенсирует твою нереализованность?- со знанием дела, подметил немец.       Хорош мерзавец. Достойный обмен любезностями.       —Нет, только мои сиськи.       Пусть мрачные окуляры и не дают взглядеться в глаза напротив, но остальная мимика выдала, куда метнулся мужской взгляд. Простая манипуляция, однако, вполне эффективная. Мне нравится слегка испытывать его, молча ловить споличным за такими обычными, привычными любому , случайностями.       "И его испытать и себя изведать"              Так гласила фотография заледеневшего озера, попавшаяся мне на просторах интернета когда-то. Удивительно, что не испытываю никакой ломки по соцсетям и быстрому доступу ко всемирной сети.       Конечно, кладезь портативной информации мне бы не помешал, и периодически даже грустно, что я не ценила этого в полной мере, но сильной тоски по технологиям я не испытываю. За исключением, пожалуй, возможности звонить и снимать на телефон. Рация— это аутентично и практично, но сотовый бы Карлу не помешал. Как и пополнение в галерее тысячей фотокарточек обворожительно-мрачной местности. Раньше я любила фоткать природу и рандомные вещи из повседневности. Это успокаивает и заземляет. Так легче всего передать ощущаемое.       "Нужно узнать у Герцога, насколько всесильна его контрабанда. Даже если здесь не будет приличной связи, я хотя бы смогу развлекать себя составлением фотоальбомов "       —Я сегодня схожу в деревню,- прислонившись к верстаку, нахожу сигареты в набедренном кармане брюк. Чем хороши спецовки некогда-то трудившихся работяг— они во многом не уступают привычным джоггерам, столь популярным сейчас у молодняка.       Проверка остальных карманов: нож плотно сидит в чехле на поясе, рация удерживается на противоположной ему стороне, несколько готовых патронов всегда лежит в левом набежренном кармане. Там же покоится маленький фонарик, который я откопала в одном из тщательно спроектированных хломовников. Это похоже на очередную часть реактора, только светит угрюмо-желтым, а не пунцово-кричаще-красным.       Выдохнула. Осталось взять немного лей, что я припрятала в нашей спальне, и уговорить торгоша достать мне хотя бы старенький смартфон.       —Напомни-ка этому прохвосту про мой заказ,- зажав сигару в зубах, кинул за спину лорд.       —Я могу узнать, что за заказ?       —Будешь много знать— вообще спать перестанешь,-он обернулся, — А тебе к лицу, когда высыпаешься.       Не могу спорить. Я только избавилась от излишней синевы под глазами, и это действительно пошло на пользу нервной системе. Всё-таки, даже монстры нуждаются в здоровом отношении к себе.       —Как скажешь.       Оставаться на продление скупой бесседы смысла не было. Нужно переодеться и проверить на готовность ружьё. Выходить безоружной за пределы фабрики я зареклась .       "А ведь через две недели мы вступим в брак..."       Мысль ошпарила ледяным потоком, заструившись простыней-купелью по костям.       Меняет ли это что-то? Строго говоря, нет. Хорошее дело браком не назовут, как известно. Но странное предвкушение, граничущее между тревогой и праздным интересом, присутствует.       "Будь что будет. Поглядим на исход через 13 дней. Чертова дюжина, как иронично...."

***

             В этот раз лорд Хайзенберг решил выйти на улицу, облачаясь в задумчивость. Огненное колесо его личного биологического реактора в лице Кадоу грело изнутри. Утренняя враждебность непогоды сменилась пасмурной серостью. В этих краях морозы не слишком жестоки, но бывают и исключения. На памяти Карла было лишь две зимы, когда выходить из душного жерла фабрики прямо-таки не хотелось, избегая встречи с кусачими заморозками и снегопадом.       В кармане пальто нащупал две серебрянные основы. Он, конечно, не кузнец, но сделал всё достойно, отлив кольца по шаблонам и обработав их до слепящего блеска. Это не входило в договоренность с Мирандой, и Карл продолжал развивать мысль о том, как поменяются лица всей их ненавистной семейки, когда главная сука предложит свою пару колец (а почему-то он уверен, что предложит. Это очередная цеизительная насмешка над их жизнями), и будет отвергнута.       Он не станет носить своё. Рабочий процесс не прощает изящества и красоту рук. Самоуверенность и громоздкий опыт позволили ему работать, не снимая того же безмена, но это совсем другое.       А вот Хель, скорее всего, не найдет причин отказаться от уз традиций, и станет исправно прожигать себе психику вечным напоминанием на пальце. Поэтому, в ее кольце есть выемка с заготовкой для фиксации камня.       Он долго думал. Неприлично дольше положенного человеку, что считает эту процессию фиктивного брака— фарсом и дешевкой, чтобы повеселить скучающих братьев и сестер, и в очередной раз поиздеваться над плененными Мирандой душами. Герцог достал ему приемлемые варианты и расценки на них, согласно запросу: камень должен быть зеленый, но не приторный.       "Это то, что ты можешь достать?"- уточнил мужчина, прислонившись к железной свае. Все-таки, обсуждать такие вещи в деревне— все равно что кричать об этом в громкоговоритель. Пришлось выделить жирдяю грузовой лифт.       "Непременно, милорд"- торгаш расплылся в понимающей, сдержанной улыбке.       Мудак. Всегда использует вульгарность красноречия, когда пахнет большой прибылью.       "Не пизди мне. Я не твой лорд. И мы, блять, оба это знаем"       Изначально Карл думал найти камень в цвет их глаз: серо-зеленый. У его обещанной они более ярко-выраженые, глубокие, слегка мутные. Как топь или густой ельник в серости неба. Но такие критерии разбивались о реалии возможностей и бюджета...       Герцог настаивал на бирюзовых сапфирах. Спора нет, красивые камни. Холодные, притягивающие, слегка сказочные в своем отливе. И наверняка понравились бы Хель. Но, как у любого уважающего себя мужчины, от слова "сапфиры" у лорда начинался нервный тик. Да и, порядком вычурно дарить нежеланной невестке столь значимые камни.       Остановился на хризолите. Тот, что предлагал жадный торгаш, имел зелено-желтый насыщенный цвет. Ядро его почти светилось, и это моментально напомнило день, когда у Хель впервые проступили мутагенные вкрапления желтизны в глазах. Как те вспыхнули, окаймленные потемневшим зелёным сводом радкжек. И как она впервые проникла в его голову, управляя его Кадоу, заставляя сесть. Как будто-то руку сунула прямо в душу и повелительно потянула вниз, не давая и шанса опомниться.       До сих пор распирает от злобы и безумного любопытства, чем это вызвано. Имеет ли девенка такое же влияние на других Лордов? Относится ли это к ее дремлящим способностям или то было просто наваждение? И можно ли это тренировать, чтобы та в сладкий час повелела Миранде самой явиться на казнь?       Много вопросов, но как же мало переменных для их изучения... Но достаточно, чтобы ожидать долгождый камень и вставить его в тонкие пазы-линии. По задумке Карла, он должен будет сверху фиксироваться семью плоскими "когтями". Хотел четное число, но промахнулся с замерами: получилось число удачи. Что ж, это вписывается в концепцию симыализма не меньше, чем похоронная шестерка....       "Ты даже не знаешь, что тебя ждет в злополучный день ебанной свадьбы, lieb"