Индульгенция

"Когда я смотрел на тебя

Моя кожа лопалась, закипая.

Ты не стала той, кого я хотел,

Но запомнилась как чума или

Первая мировая."

***

      В церкви пахло , как принято, парафином и морозным отчаяньем, обличимым через повязанные мрачные шали , через прерывистое дыхание, и гробовую тишину. Теплый свет задерживался дымкой на подоконниках и деревянных сводах, но совершенно не красил лица присутствующих. Все они носили серость в складках и морщинах, брезгуя теплотой. Слабый, не навязчивый кумар, струился с алтаря на невинность салфеток. Всё вокруг приобрело видимое спокойствие , отразившись верой в лучшее в каждом незамысловатом предмете утвари.       На пороге стояло двое. Подобно заинтересованным теням, выбравшимся из своего зябкого дома, скрытым от глаз в пыльных углах и черных подвалах, они наблюдали за процессом. Общими молитвами люди взывали не то к Богу, не то к Матери, умоляли толи Жизнь, толи Смерть,- сами не ведали разницы, - повторяли заученный наратив. И каждый договаривал про себя единственный верный посыл, близкий сердцу , тихо прося за близких, за скот, за погоду, за здравие... За что угодно, впрочем. Главное– своими словами, а не заковыристыми речами, лишь в общем гомоне звучащими так громогласно, но на деле не несущие никакой силы.       Я пришла сюда не задолго до появления Матери. Та грациозно пересекла поле, скованное инеем и тяжестью снегового покрова, шурша юбками по земле. Появилась из ниоткуда, даже не стараясь придать своему облику человечность и лёгкость. Сегодня её крылья мирно спрятаны в колючее платье, облепившее стройную фигуру. Готовая экспозиция для "Met Gala", но для деревни— жестокий эксклюзив, показывающий глубинную разницу между поселением и "святой"       На иконах Миранда представала ангелом с овальным лицом, идеального благородного свечения. В неё закладывали нежность матери, чувственность ренессанса, и превосходство белого света над темными закоптившимися углами рамок. В жизни... Она сияла иначе. Так сияет железо: револьвер в руках военоначальника, скальпель в ладони сумасшедшего хирурга, и бесстрастные кольца на руках покойников. Смысл имея, но не имея личностного и человеческого....       В тамбуре гулял сквозняк. Двери нынче закрывают, не упуская драгоценное тепло, но щели в взбухших от времени досках дают о себе знать. Прислонившись плечом к покосившемуся дверному проему, я играла в такую же святую наивность , как играет мышь перед кошкой. И пока моё внимание приковали к себе горожане, Миранда внимала уже моей реакции.       —Твоя увлеченность этими людьми прелестна,- тихо пропела женщина, не снимая дежурную улыбку, как не снимала золотой маски.       —Прошло мало времени от моего становления частью семьи. Я не успела ознакомиться со всеми обычаями.       —Это не страшно. Что ты хочешь узнать, дитя?       "Как ты выжила?"       —Мне бы хотелось получить доступ к истории... Может, у вас остались книги ,или личные записи, которыми не боязно поделиться?              Миранда поморщилась. Она явно разделяла моё мнение по поводу не уместного "не боязно".       —Спешка ни к чему,- уклончивый ответ.       —Не спорю. Но, нося звание, нельзя оставаться в неведенье. Вы оказали мне честь, и не хотелось бы разочаровать вас своим невежеством.              Кукольные стеклянные глаза, не отражающие ничего, наблюдали за прихожанами. Её присутствие здесь сродни хищнику, что стережет пастбище. Снисходительность в каждом прикосновении к людскому, мизерному; Миранда источает честолюбие, но не вельможье, а змеиное.             —Тебе стоит обратиться к другим Лордам.       Шаловливые пальцы ветра прикоснулись к позвоночнику, добравшись до него извилистой петлей через воротник. Грядёт что-то бескомпромиссное, как лезвие гильотины. И предчувствие новой угрозы липким слоем вступает в реакцию с азартом предвкушения.      

      ГЛАВА 19

             Несколько дней прошли за вдохновленным шатанием по чужим владениям: мне начинают симпатизировать эти злачные подвалы и башни, одетые в сказочный флёр и чужую безнравственность. В поисках исторических сводок, я терпеливо обходила все наказанные Матерью дома, собирая по кускам свою реальность. Оказалось, деревня куда больше, нежели скопление ветхих жилищ на главной площади у Девы Войны.       Дом Димитреску благосклонно предоставил библиотеку. Запутанными коридорами, наполненными резьбой по дереву, фарфоровыми изысками и картинами, проникнуться легче, чем золотыми фасадами основных спален. Признаться, я почти завидую этому дому. Точнее той части, что пестрит исключительно дубом и малахитовыми обоями, чуть потерявшими в цвете, но не утратившими качество. Надменность Альсины можно понять: живя в замке, и имея такие внушительные габариты тела, возносящие ее абсолютно над всеми, сложно не зазнаться, потеряв щекотливую грань дозволенного. Первый "удочерённый" эксперимент Матери,- кому повод для гордости и тщеславия, а кому ужасный шрам на биографии, сшивающий ее запайкой из двух частей

"До" и "после".

      —Неужели эти пыльные бумажки могут кому-то помочь?       Белла кокетливо обошла стеллаж , по-акульи наворачивая круги.       Она красива. Но не стабилизирована. Плавность мушиного скопления сменяется дёрганьем головы и рук. Можно счесть за нервозность, но на деле, это свойственно всем "не людям". Муляж. Муляж на человеческое тело, на человеческое поведение. Моё собственное тоже стало подконтрольно капризам Кадоу, из-за чего многие движения становятся рванные. Человеческое тело привыкло откликаться исключительно на сигналы мозга. Даже пресловутая интуация— лишь скоростная обработка информации, не подвластная нашему самоосознанию. А когда в тело вмешивается инородное создание, подключаясь к нервной системе и аортам, его сигналы могут соперничать с отлаженной работой мозга. От того и странность в поведении. Еле уловимая, но узнаваемая.       —Если жизни не видеть, то любая книжонка за счастье,- угрюмо поддержала сестру Даниэлла.       Третья из дочерей собралась в женское обличие из своры мух совсем близко, нависая над плечом. Заигрывающая смерть; от них веет отчаянной жаждой бесчинства. Дареные матерью ориентиры привели к искажению их понимания жизни. Проливать кровь, запугивать, вводить в транс смертельной пляской— это всего лишь развлечение, прихоть знатного рода, под собой не имеющее ни когнитивных искажений, ни острой потребности. Вся чита Димитреску росла с мыслью, что убивать и мучить— так же приемлемо, как и обедать из хрусталя, носить пышные юбки....растворяться в пространстве толпой жужащих насекомых.       —Скажи мне, леди Хайзенберг, что ты хочешь узнать о здешних обычаях?- Кассандра почти коснулась мочки уха, склоняясь еще ближе, —Мы можем один раз показать настоящее, чтобы ты не тратила время на забытое.              Серп в руке ведьмы подмигнул блеском стали. Белла , стоящая по среди библиотеки, под прозрачным куполом, смочила губы проворным языком. Толи флирт, толи угроза,- предсказать сложно. Белые локоны , ныне не спрятанные капюшоном, налились светом проникаемого солнца.       Интерес сковывает. Хочется наблюдать , ощущая холкой грядущую опасность, как ощущает язык, скользя по кончику ножа. Одно резкое движение, малейшая неувереность— и кровь заполонит ротовую полость. Останешься в дураках, так еще и с кислым послевкусием.       —Расскажи лучше, много ли видно из окон замка?- не только ведьмам можно играть с оружием.       Глаза девушки опасно сузились, довольные этим вызовом.       —А из-под вонючих сапог железного лорда ?- Даниэлла подошла в упор, отрезая попадание и без того редких лучей света на страницы. Книжный переплет заметно продавился под нажатием пальцев. Я же подавилась запахом резких сладких духов с оттенком вишни, и вонью сырых тряпок. Даниэлла носила пропитанные телесной медью лоскуты с гордостью, отчётливо демонстрируя свой статус. Вот , кто точно знает своё место в пищевой цепи.       —Говорят, ты сосешь его член, а после этим же ртом обмениваешься с Матерью Мирандой любезностями...       Стерва. Бойкая, но хрупкая. Когда-то я имела удовольствие смазать пальцы о пару таких, напоив их текилой. Иного желания они не вызывают: только сухая доминация, без унижения личностного.       —Говорят, под юбкой вашей матушки не расслышать подобного.       Что же ты сделаешь?       Вот оно: вмешательство паразита. Одна из способностей, что лелеет эго: четкое указание, что сейчас будет драка. Опасность на вкус, как влажная земля, и так же сушит язык. Внизу теплеет, но голова проясняется.       "Удар по лицу книгой. Вампирская сука рассеиться. Потом до коридора. Можно попробовать через перилла на этаж ниже. Один удар.."       Серп подсек связки под коленом, разрывая их. Повалившись на спину, не сразу осознаешь критичность положения. Библиотека наполнилась спорами на повышенных тонах.       —Отрезать тебе язык?       —Она моя! Я первая!              —Мы все заслужили её крови! Почему ты всегда отбираешь добычу?!       Еще один серп подцепил кожу плеча, сорвавшись. Глубокий порез прожгло острой болью. Последовала незамедлительная влага, теплом разливаясь под куртку.       —Подвесим её в подвале!       —Нет, лучше оттащим к матушке! Пусть она поглядит на это!       —Прочь!       С яростью оскорбленного достоинства, Даниэлла бездумно подняла меня на ноги за шиворот, игнорируя любые попытки противиться. Тело било в конвульсиях, пространство сжалось зубастой пастью железной девы. Кадоу болезненно зашевелился, спамя сигналом бедствия, и в такт ему мои вопли боли унеслись под купол. Серп вошел под углом в живот, моментально рассекая внутренности. Никогда бы не думала, что можно так отчетливо ощутить разрыв кишок. Странная легкость и ощущение , будто рассыпаешься, как карточный домик по столу. Ужас скорее не в боли, а в четком понимании момента. Понимать и слышать, как бесполезной массой, лишенной формы и иллюзорного достоинства, красные мясистые черви вываливаются вниз, смачно поцеловав паркет. Мочевой пузырь охватило острой болью. С давлением он не справился... Как не справилось и всё остальное. Рвотный позыв от поступающей крови и кокофонии звуков. Даже не знаешь, что хуже: захлебнуться кровью, или желудочным соком, прожигающим слизистую носоглотки. С напором пройдя вверх, выломал соединение ложных ребер с грудиной. Отчетливый хруст застрял в воздухе , подобно запаху пороха после выстрела.       Тело решило за меня. Из разрыва молниеносно стало трансформироваться нечто новое. Кадоу почувствовал опасность, когда лезвие прошло вблизи от него, и запустил механизм обращения. Переломав оставшиеся суставы, несколько секунд агонии принесли облегчение. Вывернувшись наизнанку, ощутила, как крепко стою на четвереньках. Спину покрыла броня хитина, закрывая оголенные кости. Все уцелевшие мягкие ткани завернуло вовнутрь бесформенной массой, упорно регенерирующей. Озноб перешел в ощутимую тошноту, избавляясь от кома в горле. С лица слезла кожа, подобно омертвевшей змеиной чешуе. Что-то гадливое из уст ведьм разносилось над моей скрюченной фигурой, но разобрать не вышло. Сейчас критически важно преодолеть усталость.       Из подобия горла отвратительной гусеницей вывалилась связка кишок. В происходящем кошмаре заглохли и голоса ведьм, и мои собственные крики. Странная уверенность вспышкой поразила разум, отключая мыслительный процесс. Никто и ничто не помешает мне восстановиться.             "Ты в безопасности"       Открыла рот, но издала лишь сдавленный рык. Связки более не транслировали мой голос, они извергали зов того, что подарило новое тело. Крепкое тело. Мощное. Тело , сформированное из разросшихся клеток паразита.       Сбив с ног одну из ведьм, стремительно понеслась вниз. Их удивленные голоса остались позади, хоть слышимость возрасла. Я чуяла. Передвигалась интуитивно. Запахи обострились, зрение работало иначе, выделяя пестрыми пятнами все источники тепла, и ведя меня на свет. Никакой обработки информации, только слепые инстинкты.       Это нельзя подать правильно, можно только замолчать навеки, скрыв такой опыт под панцирем, как скрылись остатки человеческого.       Удар об массивные двери вибрацией прошелся по черепу. На ступени я вывалилась , теряя по дороге кровавые шмотки плоти, падающие на манер мокрой тряпки. Грязный снег принял в свои объятия, остужая нарывы повреждений.       Под опустившимися веками всё ещё мерцали вспышки света. Это сигналы о разрушении тканей. Вжавшись щекой в спасительный сугроб, взгляд остался прикован к образу Миранды. Пасмурное солнце, прикрытое дымкой непогоды, нимбом разлилось над ее головою. Долгожданный морок сковал сознание, оставляя меня бесправным телом у подножия замка...       —Ты прекрасна...- мягкость голоса, призванная убаюкать, температурным припадком отпечаталась в памяти.       Ты ли здесь, Матерь?...

***

Ты ли здесь...?       Образ собственной матери всегда навевал тоску. Какое-то хладнокровное разочарование в купе с пониманием, несоразмерно возрасту. Слишком рано ушла детская наивность, превратив её из родителя в простую уставшую женщину, такую же потерянную, как большинство людей. Такую же запылившуюся картинку из фотоотчёта, не более, чем приложение к резюме о моей жизни.       Почему именно мысли о матери первые вторглись в раздрай сознания— сложно сказать. Наверное, природу не обманешь, и всем людям свойственно опираться на лик родителей, как на единственную нерушимую опору, даже если личное отношение к ним давно изменилось, исчерпало сроки годности о детской вере и уважении.       Прожитое в замке обернулось сном при температуре. Еле уловимой дымкой. И лишь отчетливый привкус крови, поразивший рецепторы языка, напоминал об осязаемости произошедшего.       "Посмотреть бы на себя со стороны..."       Интерес. Жадный, аморальный, и колючий, словно шерстяные носки в мороз. Встав на ноги, убедилась, что регенерация не завершилась до конца. Нога подогнулась от боли, но выдержала вес тела. Хорошо. Значит дохромаю до фабрики.       Осев на ступенях , нащупала сигареты. Привычки возвращаются раньше, чем ясность ума. Ощущаю себя переродившийся. Что-то между купанием в купеле после бани и первым пробуждением после наркоза. Странная, животная тоска разлилась по опустевшему желудку. Сгибаться— больно. Стоять тоже. Рана в животе лишь слегка прихватилась тканями, почему-то просвечивающими. Возможно, мышцы восстановить тяжелее, чем кожу. Забавно..       Ни разу не забавно, мать твою.       Всегда было интересно, каков на вкус табак с кровью.       "Кислый".       Ты бы гордилась мною, зная, какой ад я способна пережить? Ты бы прониклась уважением и слепящим ужасом, не видя во мне ребенка, а лишь изрядно повзрослевшего человека? Смогла бы отринуть родительскую жалость, чтобы всецело проникнуться тем, какой я стала? На что способна. И на что готова.       Двери распахнулись, сгоняя меня с места.       —Очнулась?- строго спросила Альсина, пригнувшись больше по привычке, чем от необходимости. Своды главных ворот рассчитаны под ее габариты.       —Да.       Сложносочинённые ответы давались с трудом. Через хрип и нарастающую мигрень. Видимо, я слишком лихо приложилась головой , выбираясь наружу.       —Я наблюдала за тобой из окон. Как ты трусливо вырвалась из рук моих дочерей, чуть не раскрошив весь холл. Неуклюжее, мерзкое отродье.       "А Матерь говорит, я красива",- злорадная усмешка, наполненная иронией , проредела искусанные губы. Корка надломилась, кровоточа. Снова затошнило.       —Мы с вашими дочерьми не сошлись во вкусах к литературе. Мне по душе двадцатый век. Им, кажется, писания об инквизиции...       –Ты расточительна. Моё терпение не бесконечно, дитя.       —Ты слишком завралась самой себе и своим детям. Расскажи им, как легко отморозить пальчики, выйдя зимой на улицу.       —Смеешь угрожать моей семье, грешница? То имя, та власть, та форма, что так благодушно тебе дарована, не одарили тебя достоинством!       Сполна отчитав меня свысока своего роста, Альсина вперилась суровым взглядом в самую душу. Жаль, найти ее не так просто нынче. Я вообще сомневаюсь, что в этой адской смесси из органов и плесени хоть что-то теперь найдется.       —Я не угрожаю. Но и тыкать меня, как щенка в лужу, не разрешу.       Осев на землю, закурила вторую. Мы встретились взглядами.       —Когда ты позорно вывалилась из моего замка, словно бешенная собака, я надеялась, что холод тебя убьет, и запретила служанкам подходить к твоему телу. Но ты каждый раз тянешься удержать нить своей бесполезной, никчемной жизни. Это единственная причина, по которой я не вскрыла тебе горло еще тогда в храме. Так ответь же, что такого ты значишь для Миранды, что она не позволит мне подать твои глазные яблоки к ужину?       Хороший вопрос.       —Утоли своё любопытство: спроси у Матери самостоятельно. И спасибо за честность. Буду считать, что мы уладили конфликт.       —Ползи в отстойное место, что вы с моим братцем зовете домом. Если ты так хороша, как считает Матерь, то не помрёшь сегодня же.

***

      Желудок болел. Впрочем, болело вообще всё, вплоть до мест принадлежности к женщинам. Память усложливо стёрла путь до фабрики. Я то и дело опадала на землю, обессиленно заглатывая снежные комья, стараясь перебить пакостное послевкусие и вонь изо рта. Полноценно пришла в себя уже в морге. Холодный стол приятно холодил спину.       —Ты принес меня?- села. Вроде, без последствий.       Карл сидел за единственным не захломленным столом. По разложенным дневникам и диктофону, стало ясно, что он конспектировал мою мутуцию. Мне же проще: сама проанализировать изменения в теле я не в силах. А любая информация теперь на вес золота.       —Сама дошла. Ты становишься агрессивной под влиянием этой штуки..- он указал пальцем в сторону солнечного сплетения. Палец задвоился...       —Меня выпотрошили...- несвойственно тихо прорезался голос.       – Я оценил. Объясни мне одно: как ты , сука, умудряешься нарваться на такое дерьмо? Я знаю Альсину столько, сколько порядочные люди не живут, и не помню, когда последний раз эта стерва переходила в атаку.       Почему морг?       —Задела её детей. Они задели меня в ответ.       Напор в голосе Карла отрезвил. Точно. Я же полезла драться, когда он попытался оттащить меня в жилой корпус. Слишком хотелось тишины и холода.       –Это не задело. Это целенаправленная попытка убить тебя. Это понимаешь, или мозг окончательно поплыл?       Резво встав, принялся обходить "разделочный" стол. Закатанные рукава рубашки всегда привлекают внимание: они очерчивают сгиб рабочих рук и обнажают шрамы. Его шрамы не затягиваются как мои. Они — свидетельство о пройденном, о воле и мужестве. Они как алиби ложатся перед не искушенным зрителем, давая Карлу право на злобу, ярость и вспышки гнева. Мои же шрамы тихо иссякают, поростают девственной белой кожей, уходя корнями в глубь. И лишь остатки духовного запоминают их, как запомнит пинек , на котором рубят дрова, каждую засечку.       —От чего столько злобы? Если сдохну, сможешь вдоволь наиграться с моим трупом.       —О, ты думаешь, станешь привлекательнее в качестве марионетки? Спешу огорчить, maine leiebe, ты рассыпешься в ебучую пыль и кристализируешься! Да и толку мне от дохляка?! Забыла? Мы оба хотим прикончить конченную суку Миранду, и чем чаще ты попадаешь под скальпель, тем меньше у меня времени на работу!       Зазвенело железо. Мерзко, но уже совсем по-домашнему.       —Скажи, что любишь меня.       Это сорвалось с губ быстрее, чем подумалось. Непосредственно. Так же не украшенно и скупо, как любая другая глупая шутка. Но это произошло, оставив после себя неловкое молчание. И мы оба в нём убедились: он больше не станет считать меня равной. Только что, все отвоеванные с боем прихоти и статус рассыпались нахуй.       —Что, прости?       Ничего. Ни обид, ни надежд, ни ожиданий. От того так просто и далось это слово.       —Я ложусь спать. Если не поднимусь часов через пять— разбуди. Толку от меня сейчас мало будет.       Перекатившись на бок, закрыла глаза. Спать не хотелось. И эта детская наивная позиция не лучше выпрашивания добрых слов. Но тишина оказалась дороже разборов о нашем будущем. Можно сколько угодно говорить, как своевольно мы пойдем на Миранду бунтом и праведной расправой, но от разговоров ни горячо ни холодно.       Деревня выжигает сердце. Скурпулезно и планомерно заменяет "нормальное" на пригодное. И даже сцена рачленения, такая устрашающая в своей сути, оказывается просто очередным днем. Все воспринимают это как должное. И я сама начинаю мыслить этими категориями. Принимаю правила игры, не вдаваясь в моральный аспект.       А был ли моральный аспект до?       Интегрировать в местные нормы оказалось не сложнее, чем в общество людей , в своё время. Одинаково чуждые и не мотивированные аспекты социализации. Однако, здесь я начинаю чувствовать себя куда лучше, как ни странно. Исключить варварские попытки разобрать меня на запчасти, и будет вовсе приятно. Власть, обусловленная силой, подкрепляемая насилием на правах хищника— всегда казалась мне притягательной. Это от неудовлетворенностью жизнью. От отсутствия признания. Когда-то я посчитала, что в нем не нуждаюсь, и без колебаний убежала в глушь, желая только покоя. Никакого сожаления за годы добровольной изоляции. Редкие вылазки в местный городок, одинокое заседание за барной стойкой. Изредко случались дельные знакомства, но они не задерживали меня в путах общения больше, чем на пару ночей. Знакомые лица в магазинах и забегаловках, скромные разговоры о том, как идут дела у незайтелевых продавцов,- мне этого хватало сполна.       Но сейчас, при мысли, что имею вес и приравниваюсь к другим "высшим" силам, приятный оскал раздирает годами сжатые губы. Я готовила себя к этому всю жизнь. Нет, не к мутации и кровопролию, размеренно внедренному в разговоры о том, чье место оправданее. Я готовила себя , что придется выжить. Сначала во преки не понятным социальным регалиям и законом, мимикрировать под людское и дельное, а теперь— выжить в глуши, где нет права на ошибку. Ибо ошибки караются моментально и с крайней жестокостью.       Садизм мне ближе, чем милосердие общества. И лучше научиться стоять за разделочным столом, нежели на нем распластаться.       Продолжительное время я лежала без сна. Спустя несколько скочков по тезисам, выведенным через силу, лишь одна мысль не давала покоя:       "У Карла есть запасы трупной крови. Она не сворачивается. Но взята из мертвых. Кровь, используемая Матерью и Альсиной— тоже трупная? Она сохраняет жидкий вид. Вино из крови? Кадоу любит кровь. А я лежу без сил и в смятении...."

***

      Карл Хайзенберг не находил себе места. Правильнее сказать, не нашел, куда швырнуть нож в сборочном цеху, и беспонтово крутил его в руках, то и дело вгоняя в деревянную столешницу. Та пестрела характерными щелями. Выломанные из недр поверхности щепки торчали во все стороны капканам, смиренно принимая в себя всё новые тычки лезвия. Сам нож болезненно стачивался, тупился под натиском раздражения.       Он был зол. Не столько на Хель и ее неуместную просьбу, сколько на самого себя. Конечно, кипело в нем магмы с избытком, и ее хватит поголовно на каждую тварь в этом изврате . Но, особенно, выливалось раскаленным железом на собственную голову. Не в оду о жалости, а из чистого гнева.       —Сука..- слово зашипело на языке, путаясь в щетине. По спине пробежали мурашки.       Потому что не сможет сказать этого. Не сможет, даже если действительно будет нужно. Карл никогда не боялся проявления любви, как такого. Не из тех мужчин, что открещиваются от ласковых слов и признаний,- считал, что это юношеское бахвальство, так резко реагировать на вполне естественное чувство. Но теперь всё изменилось. И произошло это задолго до появления Хель в его жизни. У Карла есть цель, неоспоримая, не рушимая, помогающая не спиться и не превратиться окончательно в монстра, подобно Моро. Цель, удерживающая его травмированный рассудок в целостности, спаявшая ранее перебитое пытками и войной. И, может быть, ему бы хотелось хоть раз за десятки лет очерствения, прижать к груди женщину в кумаре спальни и уверенно произнести: я люблю тебя.       Для любви ведь не требуется буйство эмоций. Не в его возрасте, во всяком случае. Достаточно уважения и дружбы, какой-то поддержки. Таким, как Карл, не свойственно петь под окнами баллады о вечной любви, нет. Но хоть раз... Хоть раз он мог бы и пойти на поводу у судьбы, и коли та предложила ему поздний фиктивный брак, но брак с той, что готова разделить его горечь, даже не зная ей ценности, можно было бы...       Был бы хер у бабы, была бы мужиком. Вот и все доводы.       Он не станет. Не сможет. Не сегодня. И маловероятно, что завтра. А совсем не правдоподобно, что в этой жизни.       Вогнав нож , уже без особого энтузиазма, в стол по рукоятку, лорд расправил плечи, выдыхая. Закурил. Блаженно, размеренно, успокаивая мысли.       "Я ничего тебе не должен, детка. Совсем ничего", — сам-то в это веришь, дурак?       Накинув плащ, пошёл проверить, не окочурилась ли непутёвая супруга в морозильной камере. Все же, не полезно спать в температуре, пригодной для мертвяков.              Дойдя до прозекторской, его встретила лишь гробовая тишина, перебиваемая потрескиванием редких ламп. Несколько "заготовок" прилежно лежали по своим местам. Они заговорщески хранили молчание, куда подевалась Хель. И так же невозмутимо стоял опустевший стол. В ледовитых владениях "морозильника" воображение рисовало, как от него поднимается пар, символизируя собой недавнее прибывание живого человека здесь. Но это лишь красочная фантазия. На деле, никакого символизма или подсказок не проявлялось. Только реализм, скупой на восприятие .       Пропажа нашлась не по далеку от морга. В соседнем помещении, если быть точным. Там тоже стоял дубак и хранились некоторые приборы, необходимые ему для опытов. А так же, неудачные кадры. Пара банок с "соленьями" : консервированные паразиты. Игрался ими, в своё время. Думал, разгадать философию Матери, пойдя по ее стопам. Не смог. В трупах Кадоу не приживается, а на живого руку поднять не в силах. Из безжалостного интереса, конечно, пробовал. Но ему не понравился результат. Будто собственными руками себя же и кастрировал, вырвав без надобности последнее от человека. И так опротивело это дело, что не решался на новые пробы. Его куда больше занимали мертвые. Эти не вопят от ужаса, не бьются в конвульсиях, и их сердечный ритм не сбоит. ...А замершая в линию кардиограмма отрицательно влияет на тягу к знаниям.       Хель сидела на четвереньках. Под ней расположился скомканный пустой пакет из-под сцеженной крови. Судя по чистоте места преступления, это был не зверивый порыв, а обдуманное решение. Хорошо, не хватало еще подраться им сегодня.             До этого не поколебимая, женская фигура зашлась в характерных спазмах.       В два шага он оказался рядом, садясь на одно колено подле жены.       —Совсем фляга свистит? - намотав спутавшиеся волосы на кулак, открыл обзор на лицо в испарине. Справедливости ради, выглядела она лучше, чем по прибытию. Всё еще бледная и изнеможенная, но хотя бы похожая на человека, а не нечто, пропущенное через мясорубку.       Хель молчала. Она упорно дышала носом, сохраняя баланс, не смотря на легкую тряску. Налакавшись крови, пыталась удержать её внутри. Опрометчивый поступок. Они оба понятия не имеют, затянулся ли у нее пищевод. И как вообще происходит регенерация органов, когда та "обращается".       —Прошло. Можешь отпускать,- объявила страдалица.       Карл переборол желание применить силу, и натянуть ее за хвост, коли тот уже в его распоряжении. Но что толку от этого? Отчитать ее как дитя малое? Да, вроде взрослая кобыла, сама уже воспитывать может кого угодно. Проучить? Тоже не много ума надо. Хель сегодня досталось сполна. И досталось ни за что. Если он и должен злиться, так это на отпрысков гигантской суки, и, непосредственно, саму Альсину.       Хель тупенько осела на задницу, доставая пачку сигарет. Мужчина опустился по ее подобию, спина к спине. Требовательным щелчком пальцев попросил сигарету. Прерывистое дыхание сменилось упоительным хором сердцебиений. Было бы романтично, не будь так непринужденно.       —Как ощущения?       —Тебе интересно, как чувствует себя человек, которому выпустили кишки, или как тот, кто полирнул это дело литром мертвячей крови?       —Она как скисшая курица на вкус, я в курсе.       Хель усмехнулась. Ну да, стоило ожидать, что она далеко не первая воспользовалась подобной возможностью. Карл не менее успешно регенерирует от употребления заветной красной жидкости.       —Странно. Будто и не было ничего. По ощущениям, как если бы неделю качала пресс, а потом слегла с отравлением. Побочки похожие.       Лорд усмехнулся.       —Запиши к себе в дневник. Вдруг твои болваны когда-нибудь начнут жаловаться на своё не легкое после-смертие. Сможешь им со знанием дела сказать, что такая боль после вскрытия — нормальна.       —А ты уверенна, что это нормально? Нам не с чем сравнивать, дорогуша.       Хель мечтательно выпустила сгусток дыма в потолок. Хорошо, что здесь не оборудована система тушения.       —И то верно...       

***

      Спустя двое суток я была на ногах. Теперь, в моем пристрастии к изучению деревни, мне составлял компанию вечно разглагольствующий Карл. Он то внезапно замолкал, то пускался в монологи о том, как всё вокруг сгнивает и рушится, и никто за этим не следит. Правда, не с целью стариковского надзора, а с ехидной насмешкой.       К вечеру небо заволокло налётом туч, и оно приняло трупный оттенок сумерек.       Водохранилище оказалось ужасающе огромным. Просторный резервуар с водой опасно возвышался над старой частью деревни. Раньше тут кипела жизнь. Теперь остались лишь чавкающие болота, поросшие зелёными наростами. Редкие сохранившиеся постройки вокруг ветряной мельницы полностью огороженой деревянными настилами-пирсами. По ним , влажно шлепая досками, ходят мужчины в замызганной форме,- работники резервуара и рыбаки. Их редкие смурные лица не обращают внимания на гостей, и всецело поглощены заботами, прекрасно отразившимися в морщинах лба.       Маячивший впереди плащ Хайзенберга ассоциировался с сюжетом про американское детективное агентство. Два напарника расследуют дело о таинственном Лохнеском чудовище в местном поселение. Было бы забавно, если бы не реальная угроза, исходящая от стоячей воды. Кадоу внутри неприятно ерзал, транслируя в глотку мерзкий привкус гниющих десён. По инерции тщательно проверила языком таковые; нет, это наваждение, должное предупредить об опасности, а не реальный дефект полости. Что-то скрывается в этих водах, источая запах абсцесса.       —Их совершенно не волнует происходящее здесь?       Я поровнялась с Карлом, не брезгуя идти у воды. Тот недовольно подхватил меня под локоть. Причудливая забота, однако не свойственная лорду.       —А тебя волнует? Что-то не слышу в голосе заинтересованности, фрау. Этим людям платят за дело, а не за демагогию.       —Им еще и платят? Неслыханная щедрость.       Запрыгнув на возвышающийся деревянный пенек-обрубок, коих здесь торчало десяток, невзначай осмотрела водную гладь.       "Давай, ублюдок, веди меня. Ты же чувствуешь, где прячется эта тварь из воды"       Хайзенберг закурил. Мы не торопились , но в мужчине чувствовалось нетерпение. Дёрганные движения, чуть скривиашийся угол губы , что раньше прятался в щетине... Неужели Миранда за столько лет не научилась видеть этого в своих "детях"? Или ей действительно плевать. Настолько, что она попросту не замечает, как под ее носом ведется двойная игра, подобная двойному дну фабричных подвалов.       —Кто строил дамбу?              Карл лениво посмотрел через плечо на бетонную махину, сдерживающую тонны воды.       —Инопланетяне. А может и ликаны.       —Блять, ты сам как инопланетянин, порой. Можно ответь серьезно?       —Куда тут серьезней?!- он деловито вскинул руки,—Ты хоть представляешь, какой переполох тогда подняли Матерь и ее шерстяные "отпрыски", м?       —Да? А какой поднимут, если я утоплю тебя в болоте, шутник?       Палец, спрятанный в жёсткую кожу перчатки, больно врезался чуть выше пупка, закручиваясь буром во внутренности. Ретироваться некуда: пень трухлявый, сзади— вонючая жижа, спереди— несущий угрозу объект.       —Кишка у тебя тонка,- объявили мне приговор после секунды растерянности.       Пробирающий до костей ветер ловко нырнул за ворот, стекая по позвоночнику. Ему в ответ поднялась дрожь, разрядом тока отозвавшаяся на слова мужчины.       —Включай голову: люди и строили. Знаешь, тут раньше было куда больше живчиков. Или по твоему ликаны размножаются спорами? Вся эта стая— лишь жалкая треть выживших от экспериментов. Миранда не хило попросила популяцию рабочего класса за столько лет.       —Без должной техники даже количеством людей— это не правдоподобно.       Мы снова зашагали по пирсу к ветряной мельнице. Лопасти её истошно скрипели, а вся конструкция выглядела шатко, не ухоженно. Впрочем, как и большая часть построек у воды. Последний оплот нормальных условий стоял за воротами у речки. "Старый город".       Есть истина в словах лорда. Нужно быть круглой идиоткой, чтобы не обратить внимание на это название. Город.       —Не молчи. Я по твоему недовольству поняла, что без твоей руки не обошлось. К тому же, сомневаюсь, что здесь есть ещё кто-то с образованием инженера.       Обойдя вал, перемалывающий зерно, мужчина устремился к лестнице вниз. Та прощально застонала о своей не легкой судьбе.       —Я дал им технику. Довольна?       В темном проеме его глаза почти светились, напоминая животный блеск оборотней. Такая же бестолковая ярость и жажда в этих бликах. Слова сопроводило рычание. И сейчас весь он на миг обернулся одной из тварей из-под Мирандовского крыла, теряя остатки харизмы и мужества за дикостью.       —Я не обесцениваю твою боль, Карл. И то, что тебе противно об этом вспоминать. Но ты правда думаешь, что что-то запятнает твои руки сильнее, чем ебаные трупы с трубками?       Он не ответил. Растворился в черноте проёмов, громогласно оборвав диалог приветствием:       —Мо-ро-о-о! У тебя гости, жаба ты бесхребетная! Имей достоинство, блять, выйти ко мне!       Сгорбленный , толи под натиском своей природы, толи под чужим пренебрежением, Сальваторе приставным шагом засеменил в нашу сторону. Под мельницей всё состояло из шахт и деревянных настилов, указывая на единственный верный путь.       У стен в хаотичном порядке расположились зеленые дутые наросты. На манер дыхания те вздувались и опускались, наровя лопнуть. Бомба замедленного действия в смеси с психологическим давлением.       —Ты не говорил, чт-то придёшь с с-сестрой Хель...- водоплавающий покосился на меня единственным зрячим глазом.       Я участница самого дикого содома, который только можно представить. Только что водяное убожество, еле передвигающееся на своих двоих, в одном предложении меня и породнило с собой, и статус инцеста закрепило. Маркиз Де-Сад кипятком бы окропил штаны, узнав о таких нечеловеческих вводных данных.       —Она не помешает,- отмахнулся Карл.       Моро продолжал смотреть на меня. Тяжело понять по оттопыренной гнилыми зубами губе и блеклым зрачкам, что именно он помышляет. Ни настроение, ни отношение, не читалось в рыбьем лице.       Хайзенберг не отличался тактичностью, разве что оборачивая и ее в фантик издевки. Однако , его откровенное пренебрежение братом по несчастью даже не тянет на полноценную взрослую ненависть. Будто не хватило прикорма, дабы вырастить аргументированную нелюбовь, и та застряла в форме жирной гусеницы, так и не перевоплотившись.... От чего-то, гусеница эта нестерпимо чесалась Карлу, как если бы заползла за ворот.       Вдовль насладившись видами плесени и почти сказочным флёром затхлости болот, наконец-то пришла пора возвращаться. Сигарета на свежем воздухе ощущалась как спасение от медленного увядания. Молниеносная смерть — куда приятнее и лиричнее, чем участь обрастающего наростами червя, переполненного гноем и трусости. А ведь в пенсионных домах таких "образцов" полно, просто все их метаморфозы скорее литературный приём автора, нежели видимые дефекты....       Я уже видела Моро без "накидки". Как вздулась его кожа, больше походя на тонкую пленку, из-под которой торчали рыбьи внутренности, лишь слегка поблескивая оболочкой.Словно перерождение "нечто" натянуло на себя человеческую шкуру не по размеру, стыдливо прикрывая прорехи, как прикрывают не застегивающуюся молнию на брюках.       Зрелище не из приятных. Глядя на это отчетливо понимаешь, почему другие лорды всячески стараются минимализировать влияние Кадру на тело. Не знаю, есть ли генетическая предрасположенность к столь мерзкой мутации, или дело в том, что Сальваторе не совладал с паразитом, но пример плохого исхода нарочито красочный.       Карл пришёл сюда забрать у несчастного часть записей по экспериментам. Главная проблема: об этом бесспорно доложат Матери, и если та начнет задавать вопросы, мы можем угодить в неприятную ситуацию. Например, почему мы занимаемся поберательством, вместо заделывания наследника. Ах, да, еще и это висит домокловым мечом, грозясь насильственным оплодотворением.       —Ну что?       Карл вышел критически недовольным, но услышав вопрос, победно расплылся в улыбке.       —Не сомневайся, дело в шляпе!       —Какой же ты старпёр.       —Напомнить, кто раздраконил огромную вампирскую жопу, а потом блевал собственными кишками? Я хотя бы не инфантильный ребенок, что лезет на ражон.       —Отнюдь. Ты инфантильный старый пердун, что лезет на ражон, и не способен промолчать, когда такая же инфантильная вековая баба, называет тебя мужланом. Даже не знаю, кто из нас в выйгрыше.       Хайзерберг промолчал, но улыбки не растерял. Довольно что-то хмыкнул, широким шагом удаляясь от меня по перона. Свежий воздух бодрил, после спертости катакомб. Излишняя сырость убивает тягу к жизни. Возможно, поэтому и люди здесь все заплывшие и с совершенно блеклым взглядом. Их ничего не волнует, и ничего не будоражит. А зеленая муть , лужами скопившаяся в каждой дорожной выбоене, лишь добавляет атмосферы безысходности.       —Зачем тебе понадобилось рыться в архивах? Я всё думал, с чего бы тебе напрашиваться в замок. Не самое приветливое место...       —Хотела найти бумажные упоминания, когда Матерь обрела силу, и как быстро ею овладела. Что-то на счет опытов. В общем, любые сведенья.       —Дохлый номер, фрау. По-настоящему ценные бумаги Миранда не показывает никому. Она весьма бдительна, когда дело доходит до ее грязны делишек.       —Но разрешает Моро мучить людей пустыми опытами и поручает тебе присутствие на операциях. Не слишком ли рискованно?       —Она безумна. Ее ахеревшая вера в свою неприкасаемость и могущество окончательно выжгла нейронные связи. Но физически доказать это — проблема. Никаких исходников или записи. Только наши глаза и уши. И пока мы смиренно молчим , ее не волнует , кто и что может подумать. А на счет Моро... дебил ей в рот заглядывает и чуть ли не на голову лезет.       —А я бы убила. Дурачки так же непредсказуемы, как безумцы.       Мужчина хмыкнул.       —Знаешь, я бы посмотрел на это.