Индульгенция

      Здравствуй, моя Хиросима.

Держи чистосердечное:

Я буду любить тебя всю зиму.

А зимы здесь бесконечные...

***

      Люди сталкиваются с потерями ежедневно. Мы теряем близких, замирая в тугой хватке тисков утраты, пока остальные привычно идут по своим делам, будто ничего не произошло (ведь у них не произошло). Теряем себя , свою личность и мечты, по кусочкам, на нежеланной утомительной работе или учебе. Позволяем потерять еще больше в абьюзивных отношениях не с тем человеком. И мы теряем мелкие вещи, вроде невидимок для волос или выпавшую из бабкиной коробочки пуговицу, бесследно теряем даже что-то важное, вроде документов и талисманов, а порой, теряем цельного человека, мучаясь предсказаниями, куда он пропал....              Но Миранда не верила в ценность этих утрат. Вот её утрата– это не просто горе, это эпопея, поглотившая мозг в защитный кокон, не пропускающая никаких доводов "против". И разглядывая копии снимков узи Мии Уинтерс, женщина ни на секунду не задумалась, какая утрата постигнет родителей малышам. Плевать она хотела на чужое горе. Разве не ясно, что у неё есть право совершить это, хотя бы из фактора дарованных сил и знаний? Стал бы Мегамицелий тратиться на "не избранную богами"?       Альсина бы с ней не согласилась, будь у нее на то право. Безумие Миранды уже сочилась из всех щелей, заполняя деревню споровыми клетками в таком изобилии, что даже дышать скоро станет трудно. Димитреску вообще не могла иметь детей. И что? Она нашла способ, получить их, не прибегая к заражению целого материка, и куда быстрее, чем Матерь со своим "исцелением Евы". Попивая вино на балконе, прикрытая чернотой ночи, как пеньюаром, Альсина снова становилась просто женщиной. Устремляла взор в беспросветное царство звезд в немой благодарности за дочерей и двор. Но всё это блажь элиты, ведь при мысли о других членах семьи, ей хочется впиться ногтями в брусок перилл и вырвать его с корнем. Если бы все соблюдали такт и знали своё место, у них было бы меньше хлопот и больше шансов на нормальную жизнь. Как они этого не понимают? Ладно, Матерь, она— даровавшая им силы, но остальные Лорды совсем не обучены правилам благородного тона.       Ведь никому не хотелось стать руками и глазами Миранды , выполняя её прихоти. Никому, даже Альсине. И та прекрасно понимает, чувствует, какой кошмар грядет, стоит Матери приблизиться к своей цели. Но ведь Альсина молчит. Стратегически держит дистанцию и играет в хорошую дочь не меньше, чем ее собственные дочери перед ней. Им всем стоило бы оценить ее вклад в общее равновесие, призванное удержать этот самодурный бардель а-ля филиал семьи.       "Безродные глупцы..."       Вампирская матка знала, кто с ней не согласен. Кто-то одуревший от собственной важности, и поверивший, что сможет изменить ход игры, обратив всех и каждого либо в бегство либо в табличку с именем без могилы и праха.       Хайзенберг раньше злился, почему все подыгрывают матери, и ничего не делают. Почему так легко орашают собор их счастливое соглашение и молчание. Не дурак, чтобы спрашивать напрямую, но вопрос продолжал чесаться, зудил под кожей, то и дело показывался на поверхности белыми петлями-паразитами, вдувая полотно предплечий , готовых не только к битве,-готовых к войне. Позже Карл убедился в своей незаменимости в этом абстрактном деле. Не потому что избранный, а потому что может. Не потому что он один такой умный (хотя, куда без этого?), а потому что уж лучше возиться в железяках, чем охотливо примерять на себя шелка да удавки. Остаться неприкаянным и беспородным— любо, если на противоположной чаше ампутация всего человеческого.       Какое человеческое, умник? Ты собираешь солдат из трупов.       Ожидавший жену, ёрзая на стуле за рабочим столом, Итан Уинтерс , тоже не по наслышке знает об утратах. Знает куда лучше, чем окружающие его идиоты, пик развития которых заканчивается за чинным распивание вина на ужине, где собрались семьями названные друзья и коллеги. Как гордо он рассуждают о счастье и внутреннем росте, имея за плечами странную бумажку о повышении оклада или кредитной истории. "О да, Морис, ты несомненно достойный член общества, раз выплатил проценты за этот дом, куда более светлый, в надежном районе. То , что нужно, для твоих подрастающих деток. Плодись, Морис, и быть может , в старости не вспомнишь, как шлепал по попе секретутку , пока жена дома ворчала на заедающую плиту. Теперь-то у твоей супруги плита новая, вот молодчик!"       Да, дружище, расскажи Итану, как многое тот еще не повидал и не распробовал, пока рука судорожно сжимает вилку, наматывая пасту на зубчики, как наматывает круги мысль: если я прямо сейчас воткну ее в артерию на твоем безбожном запястье, ты наконец-то заткнешься? Перестанешь задирать нос, поучая, что нужно знать молодому папаше? Может, тогда и в твоей гребаной жизни появиться какая-то ценность, плешивый мудак?!              Мия ласково сжимает его плечо, слегка дергаясь в шее.       "Милый, можно тебя на минутку?"       И на две. И на три. И всю жизнь она может повторять ему, как не красиво выглядит его упрямая тревожность, его потаенная злоба на весь мир. Итан дал слово ей, тогда, в церкви, нпдев кольцо на палец. Дал слово, что защитит свою семью , чего бы то не стоило. И лучше всего Уинтерс знает , как это сделать. Не знает, как накопить на роскошный модный дом. Не знает, как вести деловые переговоры с послами из Азии. Не знает, как собрать толпу низкосортного народа, щебечущих о своем процветании. Только то, что его не рожденная дочь, всегда будет под защитой отца. Он закроет их с Мией от любой напасти, отдав тело и душу. И это не громкие слова,- это реалия, в которой Итан живет уже несколько лет. Луизина сильно его потрепала, но подарила большее: уверенность в своей правоте и несгибаемости.       "Да, Мия. Я тебя понял. Я постараюсь.."       ... постараюсь не задушить этого нахохленного придурка до конца сонливого слащового вечера.       

ГЛАВА 20

      Я закурила. "И вот таким образом продолжают смешиваться дни в не смешную немую кинопленку"       Лаборатория Миранды предсказывает очередной мрачный прочерк в календаре. Как не приду— всегда с почином. То пальцы отрежут, то рот заткнут.       Начинается всё прилично. Миранда изъявила желание обследовать меня, после "инцидента" в доме Дитмитреску. Никак не смирится с тем, сколько материала для опытов проходит мимо неё.       —Раздевайся. Не беспокойся, здесь тебя не увидят.       Как будто у меня осталось стеснение после чудных столкновений в деревенской фауной.       Нехотя стянула рубаху через голову. Камерный холод ощипал кожу, покрыв тело мурашками. Живот напрягся, вернув к мыслям о скором заживлении. Всё ещё боязно думать о том, что сталось с внутренностями, и как сильно я могу подвергать их износу.       —О, дорогая, брюки тоже стоит снять. Мне необходимо видеть картину полностью.       Атмосфера гнетущая. Когда в голосе Миранды слышится прозорливый интерес— это всегда не к добру. Особенно, если та надевает некогда белый халат поверх вороних одеяний.       Пальцы зацепили пуговицу на штанах. Я надеялась сегодня не оголяться, прикрыв рубцы на животе плотной тканью. После очередного внепланового обращения регенерация пошла успешно. В условиях фабрики мы даже пытались взять кровь на анализ, но результат тот же: деление споровых клеток мутации, имитирующих мои собственные. Никаких ответов, придавших бы этой истории былой азарт.       Смириться с новыми возможностями оказалось проще, чем осознать их. Может, я недостаточно образована, чтобы заинтересоваться этим процессом в полной мере. А, может, я как и прочие, получаю наслаждение от данной силы.       Закинув одежду на спинку стула, поёжилась. Расшнурованные ботинки смешно болтались на щиколотках. Тело сияло старыми и новыми увечьями, спрятав основные шрамы под сердцем. Синяки сходили дольше ран, что смехотворно. Поэтому сейчас я выглядела потасканной, но не измученной. От части, злорадство Кадоу передавалось и мне: не позволить Миранде увидеть последствия её же прошлых опытов— добротная шутка нашего с паразитом единения.       Стеклянные глаза Владычицы не добро блеснули, отвечая на мою наготу. Скрывает интерес? К чему бы ей это. Сомневаюсь, что Миранда видит во мне женщину. Скорее, скопление необходимых ей материалов.       —Ложись.       Дело дрянь. Беззащитность в отсутствии одежды миновала своевременно. Но беззащитность, когда лежишь перед своим мучителем на хирургическом столе— более изощренная фобия.       Лёд поверхности ошпарил спину, подсказывая: пора вскочить и бежать. Еще ни один из случаев возлежания здесь не увенчался чем-то сносным , о "хорошем" и говорить стыдно.       —Расскажи мне всё, что почувствовала за последние двое суток. Все ощущения. Как протекало заживление? Что вызывает дискомфорт?       Миранда торопилась. Услышала это по сбивчивому, не сильно заинтересованному тону.       —Приятного мало. Но вполне терпимо. Я не чувствую, как затягиваются мягкие ткани. Сам разрез пропал после принятия полной формы. Ощущения как от ран, уже покрытых коркой: кожу стягивает, внутренности как будто бурлят, будто живут своей жизнью. Приёмы пищи ограничила. Пью воду.       "И кровь..."       —Первый день тошнило.       "Кровью"              —Никаких проблем с мочеиспусканием или дефекацией.       "Конечно, срать-то нечем"       —Периодические спазмы в области мышц живота. Это не ограничивает мои движения и потребности.       Женщина надавила на живот, проводя пульпацию. Болевые ощущения приводили в чувства, сгоняя морок тремора. Миранда в образе врачевателя— почти Йозеф Менгеле, переродившийся с вульвой. То был "ангел смерти", эту прозвали "дарующей жизнь" ,- не складно, зато прямо.       Сомневаюсь, что Миранда знала, что делает. Хотя, быть может, её врачебный опыт не ушел в потемки безумия. Оставалось слепо надеется, что у меня не будет разрывов после столь наглого осмотра...       "Иссохли все бровады о контроле, да, детка? Истратила себя на гордость, а теперь пристыжено лежишь под своим конвоиром..."       Было бы поучительно, не будь это голос Карла. Не хватало, чтобы он так глубоко забрался. Перебор.       Сместив ладонь ближе к паху, Матерь умеренно надавила, выискивая уже нечто другое. Предположительно, матку. Если, конечно, эта ошалевшая птица знает , где та находится.       Забота о моих репродуктивных способностях— утомительно жестокая. Конечно, ей всё равно, какие последствия меня стерегут после серпа в брюшной полости. Ее цель— применить пустую ячейку-инкубатор для дальнейших опытов.       —Лезвие не задело твои женские органы, так?       О чем и речь.       —Не задело.       —Хорошо.       Корневые отростки бескомпромиссно оплили руки, с нажимом придавливая ко столу. Еще двое отростком развели колени в стороны, унизительно раскрывая меня со всех сторон на обозрение. Попытки сопротивления встречались тотальным игнорированием. Словно пытаешься тягаться с божественным промыслом; с самой природой, погибая под знаменами доминирующего вида.       —Вы плохо стараетесь, Хельга. Вы с Карлом совершенно забыли о предназначении, которое свело ваши греховные тела...       В последней , образцово-отчаянной попытке, пробую переубедить:       —Матерь Миранда, я неизменно помню о своём долге перед вами. Дайте нам еще малость времени, и окажитесь довольны результатом. Я не подведу вас, даю слово.       Вложила в слова напора пропорционально, стягивающим конечности, узлам. Руки уже закололо судорогами, пальцы немеют. Скоро моё смехотворное сопротивление и вовсе перестанет ощущаться.       —Ох, моя дорогая... — Матерь прервалась от приготовлений знахарского арсенала в раковине, —Твоё рвение— похвально. Но наше дело не требует отлагательств. Мы больше не можем ждать. Я лишь помогу тебе осознать это счастье. Помогу вам исполнить свой долг.       Ножницы , прислонившись к паху, избавили от белья. Тазобедренные суставы начало нестерпимо сводить, как при неудачной позе утех. Корни беспощадно продолжали оплетаться вокруг ног, фиксируя меня от колен до стоп.       Глубинный ужас поднялся из недр души. Лучше бы меня вскрыли во второй раз. Нечто уязвимое и непристойно личное подкатило к горлу, крупной дрожью атакуя впавший живот. Крик сам вырвался наружу. Такой... Девичий. Я бы его не признала за свой, да кричать больше некому. Никчемно дергаясь в путах, запрокинув голову, будто это способно разжалобить или , на крайний, оглушить... Холодная, слюновидная, влажная жижа шлепнулась на живот. Миранда орудовала подобием узи, но странной, не известной мне модели. Аппарат подключался к пухлому старенькому ноутбуку, прикаченному на медицинском столике для инструментов. Аппарат с тресом исследовал низ живота, в поисках заветной точки кипения. Той самой, из которой исходил мой слезливый вопль.       Сначала она взяла расширитель. Стальной, длинный. В приказной манере надавив на живот, стала пристраивать его у входа.Трубка вводилась на сухую, царая стенки на своем пути, вгоняя в оцепенение. Все мои рьяные попытки брыкаться и извиваться сошли на нет. Самой же дороже: я не хочу лишиться последнего удовольствия от жизни, расцарапав себя изнутри. Не знаю, насколько долго сращивал бы это организм, но знаю точно: даже раскромсай я себя на фаршеобразное месиво, Миранда возьмется искать в нем яйцеклетки, и содеянному не миновать. Вопрос цены и приложенных усилий...       Дойдя до очевидной преграды в виде шейки матки, края трубки максимально вжали в неё, как бы стыкуясь с плотью. В ход пошёл инструмент, напоминающий родственное кровосмешение между шприцом и клизмой. Его, не менее длинная , со слегка изогнутым носиком, трубочка для ввода содержимого, устремилась рыскать по влагалищу через трубку, как через тоннель. Я начала захлебываться. Ощущаю себя девственницей, что силой берут на священном алтаре. Будто кто-то вывернул тебя наизнанку и самовольно копошиться в органах, толи в поисках души, толи в поисках сердцевины...       Аргоновые тиски несправедливости сжимают горло, надавливают на понятие самоценности, так кропотоливо взрощенное за года.       —Что это?- преодолевая тряску, удалось задать вопрос.—Что во мне?!       — Я ввожу тебе биоматериал твоего мужа. Мы сделаем всё... Гуманно, по-научному.       Каркас рухнул. Я осталась беспрерывно рыдать, сжимая губы в зубах, чтобы не всхлипывать в голос. Шумно вбирать носом воздух, и ощущать, как пламенем горит лицо, как взор застилает пелена отека глаз, слипшихся волос.       Скрип двери донесся отдаленно. Вовсе показалось, что это сонный бред уставшего мозга, всеми силами пытающегося исключить мучительную реальность.       —Стой на месте, если не хочешь увидеть, как эта трубка выйдет через её горло,- совершенно спокойно озвучила Миранда, будто это не стоило для нее и гроша.       Я приоткрыла заплывшие глаза, надеясь, что из всех, кого могло принести шальным ветром, принесло хотя бы Альсину. Пусть лучше женщина, даже такая неумолимо скудная на эмпатию, застанет меня в компрометирующей позе, нежели ликаны. Кто знает, что взбредёт в голову нежити, учуй они запах зафиксированной женщины. А лорды... Лорды не обладают должным представлением о том, какого принимать в себя металл, позволять репродуктивное насилие.       "А ведь стоит порадоваться, что Миранда не тронулась умом настолько, чтобы заставить меня сношаться со стаей. Вдруг ей хотелось бы вывести разумного волчонка..."       Карл стоял вкопанный в дверях, с грохотом закрыв те за собой, неотрывно смотря лишь на моё лицо. Закатила глаза. Вместо чопорной иронии , получился обморок уровня "дама в беде", не меньше. Какой же это мерзкий, въедливый сюр.       Вьюн корней нашёл новую цель в лице лорда. Отростки материнской любви стремительно заредели вокруг туловища мужчины, блокируя его даже сильнее моих. Со столов звонко полетели приборы и хирургические инструменты. Трубка внутри меня рывком сдвинулась, но тут же толчком впилась снова, гонимая Матерью в окоченевшую плоть. Сука лишь злобно отмахнулась от полетевших ей в горло ножниц, распахнутыми глазами осматривая зияющую рану в ладоне.       —Возьми себя в руки, Хайзенберг!       Лишь блеск кольца поверх жетона придавал шокирующих сил, заставляя бороться с подступающим поражением.       Лицо его перекосила гримаса. Слепая ярость, бьющая по мимике , совокупилась с пародией на волнение. Корень смахнул очки с глаз, обнажая желтые искры вокруг зрачка. Что если всё начнется сейчас? Если Кард не стерпит подобного надругательства и примет особую форму?       Я направила опасения в сторону Кадоу, визуализируя себе, как те сбегают разрядом тока по жилам и сосудам, впиваясь в паразита иглами S.O.S.       Пустота. Я не чувствую его отдачи.       —Хайзенберг, хотела, чтобы ты видел. Если в следующий раз я не получу должных результатов в срок, то мы найдем тебе новую супругу. Или, я заменю вас обоих, не смотря на твою выраженную уникальность. А теперь... Можешь забрать ее, как только я закончу.       Трубка "абортыша клизмы" прошла барьер в виде шейки, и протиснулась дальше, выбивая из меня несогласный стон через зубы. Ощущения не из приятных, не смотря на узость вводящего устройства. Колючесть металла стекловатой проникала всё глубже. Меня расковыривали изнутри, будто вросший волос, придавая столько же значения этому процессу. Если бы лорд прямо сейчас вырвал трубки из рук Матери, она бы наплевательски впихнула их еще глубже, не заботясь о здоровье и результате.       Гуманно. Почему бы не накачать нас усмирительными препаратами, тихонько влив в меня спермы с избытком? Да, мерзко, но отвечает запросам науки, коли Миранда ей прикрывается, боясь замарать руки. Нет, нужно устроить театр абсурда, заставив Карла смотреть на меня распятую, удерживая в дверях. Нужно заставить меня чувствовать каждой клеткой, насколько тело мне не принадлежит. Очередная показательная порка. Хватка пернатой крепчает, и, кажется, та вовсе перестаёт заботиться о святом лике, всё беспордонее погружаясь в садизм.       Карл гневался. Я слышала его голос, слышала , что они пререкаются с Матерью.       "Мудак, не мог подождать, пока из меня вынут это?"       Поучительно надругавшись, тем самым показав нам обоим где и чьё место, Миранда деловито освободила меня от железа. Прикрикнув в сторону Карла, женщина не спеша обошла стол, склоняясь над самыми моими губами, будто в приступе ехидной ревности. Белое лицо, лишенное гармонии против моих ошпаренных солью щек.       —Мы с тобой вместе сделаем его. Этого ребенка. И будем продолжать столько, сколько потребуется. Мне пришли твои старые анализы и документы о посещении врачей... У тебя прекрасное, такое юное тело,- её рука легла мне на щеку, коготь лег аккурат на нижнее веко, безболезненно , но не давая отвести взгляда, — Я смогу воспользоваться им не раз.       И я впервые услышала её настоящую. Дикую, злорадную, совершенно помешанную, на грани истерики или психоза.       Когда корни отпустили занемевшое тело, я рывком попыталась встать. Абсолютно ватные конечности не слушались.       —А ну-ка постой!- Карл оказался рядом раньше, чем я с тяжестью трупа шлепнулась бы на пол.        Он подхватил меня подмышки, обнимая со спины. Разум скинул пелену страха, и всё, чего мне хотелось, это вдоволь нахлебаться крови Миранды. Выпустить из нее фантанами эту гадость, и пить так долго, насколько хватит места в желудке. Извращённо и неприклонно, как вся её суть.       Миранда лишь улыбалась одними губами, ловя мой взгляд из-под лобья.       —Диалог не закончен, Матерь,- бросил мужчина, накидывая на меня свой плащ.       —Хочешь поставить мне условие , Хайзенберг?- она отвечает с вызовом.       —При всем уважении , нам стоит обсудить это-ваше-решение.       Не прерывая диалога "на ножах", Карл надевал на меня ботинки, бережно всовывая обмякшие стопы, и наспех завязывая шнурки. Отсутствие пальто и по-рабочему закатанные рукава обличили несколько свежих царапин на предплечьях. Светлая рубашка пестрела контрастными пятнами крови. Вяло реагируя на всё происходящее, не свожу взгляда с крылатой особи. Сколько самодовольства под её оперением, раз она готова подвергнуть другого подобному, даже не в целях ненасытной науки матушки, а исключительно из собственной прихоти?       Пропахший табаком и маслом, тренч плотно прилегал к покрытому испариной телу. Лорд подхватил меня на руки, крепко прижимая, почти по-доброму . В иной ситуации, подобного бы не допустила. Мне не просто из принципов претит мужское благородство; мне не нравится эта обомлевшая натура принцессы из старых Диснеевских экранизаций... Я не стою спасения, если не смогла выгрызть его самостоятельно. Даже не попыталась обратиться. Нужно было пожертвовать лоном, но крутиться во все стороны корпусом, вырывать ноги, кусаться... Нужно было скинуть пояс остолбенения, рыпаться, рычать, что угодно(!)       Сейчас, морально проще представлять себе Карла, как товарища. Как если бы я получила ранение на поле битвы, а он тащит меня в госпиталь зализывать раны и уязвлённое достоинство... Да, так явно лучше. Даже побуждает благодарно откинуть голову ему на плечо.       —Разговор окончен. Ты видел: ей же хуже от твоего сопротивления. Я заставлю тебя смотреть каждый раз, пока Хель не выносит ребенка. А теперь, можешь озвучить сомнения, либо же... Спасти супругу.       Надменный женский хохот сально облапал стены, ластясь к ногам. Отвращение спало. Осталась бездарная апатия.

***

      На свежем воздухе легкие очистило от налета душераздирающих криков. В такой грязной уличной пакости я чувствовала себя уроненной в лужу слякоти. Как подошва ботинок, оставляющих за собою следы на чистом паркете прихожей.... И эти следы несомненно тянулись за мной от самой лаборатории, дизмараля сильнее, чем ободряющие объятия супруга, так яро прижимающего меня к себе.       Мы дошли до лесной тропы-обхода. Не хватало еще , чтобы деревня запечатлела нас в таком очаровательном виде. Перехватив меня не надолго в одну руку, перенося вес на плечо, на манер "мешок с картошкой", Карл достал свои сигары. Щедро сунул одну мне в зубы, и вернул всё в прежнее положение.       —Не стоит. Я уже могу идти. Нужно ноги размять...       —Рот закрой. В следующий раз отправлю тебя с ветерком на металлоломе.       Жаль он не знаком с киноиндустрией. Мне вспомнился щит Капитана Америки.       —...А я бы согласилась.       Причмокивая раскуреваемой сигарой, оставалось только поддаться мужскому рвению поиграть в бравого рыцаря. Хмурый, на удивление не сговорчивый, Карл танком пёр в свой забродивший карозийный угол, дымящий в горах трубами , выдыхающий смрад смерти.       —От куда раны?       —Шавки распоясались.       —И ты пошёл на них с кулаками?       —А ты пошла к этой суке, не сказав мне?       —Тебя не дозовешься. А Матерь ждать не любит, как видишь....       Челюсть его вновь заходила ходуном. Есть стойкое чувство, что я многого не знаю о сегодняшнем дне. И это многое ускользает сквозь пальцы в нежелании Карла нормально вести диалог.       —Эта паскуда везде успела. Тебе лучше заткнуться, фрау,- но добавил, —Отдохни, пока можешь.       

***

      Это было жестоко. Заставить его смотреть на осеменине. Не менее жестоко, чем игра Миранды с утра. Когда та позвала его на свидание в часовню в образе Хель. Материал то нужен был свежий...       Вела себя спокойно. Будто видит его обнаженным ежедневно. Будто точно знает, как пародировать этот нарочито остраненный взгляд. Опускаться на колени...       —Если Миранда узнает, что мы осквернили это место...- он растянулся в хищной улыбке, обольщенный ее напором.       —Собираешься ей доложить?- девушка потянулась к ширинке.       Он лишь шире улыбнулся. От части, был бы рад оказаться застуканным прям здесь, в убогом скромном святилище. Решетка, запертая на ключ, всё равно пропускала лучи дневного света.       —Мне это нужно. Здесь и сейчас,- никакого компромисса. Он всецело обваражён этой настойчивостью. Её ладонью, скользящей по бедру. Второй— вытаскивающей рубаху из пояса.       —Не торопись, фрау.       —Буду торопиться. Не изводи меня. Иначе весь день заставлю вспоминать о сорванном.       Она молвила её голосом. Её руками впилась в его бёдра, вбирая её губами по самый корень. Властно вжималась носом в пах, гортанно урча себе в такт, помогая вибрацией горла. Сводила его с ума касаниями и этой липкой стервозной лаской. Он расщепился. Потерял бдительность. Позволил этой дряни залезть так глубоко под кожу, что чуть не лишился сердца.       Она не дала кончить себе в рот. К моменту , когда пик был достигнут, дурман , взятый у Донны, уже вовсю воздействовал на нервную систему. Карл не смог противиться, когда спускал в ебучую пробирку. Не смог потом встать и приложить фальшивку о стены в росписе Чернобога. Только неуклюже прислонился к бездушному глиняному своду, позволяя женщине уйти и запереть его.       Оставила, как расходный материал. Хуже, как грязное бельё в полумраке уборной. Мастерский подлог. Только шокирующе мерзкий. Как личинки во вскрытой банке тушенки.       На пару часов его отключило. Это был не просто галлюциноген, это новая форма, действующая, как хлорпромазин , погружающая в седацию, отключая ту остроту, с которой Кадоу гудит о тревоге.       Дальше всё из рук вон плохо. Проснулся под стражей ликанов, всё там же. Проблема была устранена быстро, но затратно. Руки не слушались , наровя выплеснуть раскаты гнева, но совершенно не поддаваясь координированию заплывшего рассудка. В полу-бреду избавившись от своры мокрой шерсти, Хайзенберг устремился в иную святыню Матери.       Она использовала его. Пошло и бездарно, как надувную куклу для ебли. Как жеребца на разведение. Так нет же, не стала изобретать ожесточённое устройство по забору семени и махинациями всаживать к пыточное кресло, как случилось с Хель; она его наизнанку вывернула поддельным лицом, вытравив любые опасения сранным нейролептиком.       Ярость придала мыслям структуру. Упорядочила хаотичность ненависти, прокладывая путь до лаборатории. Редко с ним происходило подобное; это похоже на удар тока с небольшим потемнением в глазах, разрядом проходящий по позвоночнику, облизав каждый диск.       Услышал крики. Те, что не доводилось ранее слышать. И, как теперь остаётся надеется, не услышит никогда больше. То, сколько в них было истошного непринятия, сколько чистой боли, далекой от агонии тела, и доносящей мучительную ломку души; он слышил её крики и на те красочные многовенья всё потеряло смысл. Его собственная обезображенная ненависть, его задетые сокровенные помыслы, его представление о том, кто же такая Миранда; всё свелось лишь к одному:       Крики его женщины. И он убьёт эту тварь, что выцарапала их , чего бы то не стоило.

***

      Стадия опьянения, когда ты ощущаешь щелочный привкус , пробирающийся по горлу, но продолжаешь заливать крепкое ему наперерез— одна из моих любимых. Я чувствую себя нарочито сильной и вычурной в такие моменты. Когда пьешь не ради удовольствия, и не ради опьянения, уже даже. Когда пьешь, чтобы измучить себя. Сурово хлопаешь стопкой по столу, удерживая звериный рык и рвоту. Это наказание собственному телу, особый вид селф-харма, как и череда сигарет, притупляющих чувство одиночества, усиливающих концентрат градуса в крови. Утром будет невероятно плохо. И то, что я совершаю сейчас— абсолютное пренебрежение зарождающейся во мне жизни. Эгоистичный порыв.       "Господи, какой дерьмовой матерью, я бы могла стать..."       Карл сбежал от моего общества и ответственности, не желая делиться своей болью, как ревниво не делятся конфетами братья и сестры. Он закрылся в рубке и наверняка рвет на себе волосы, истошно жалея о себе не меньше моего. Момент, когда стоило сплотиться, нас отдалил сильнее, чем свадебный цирк.       Костяшки рук приятно горели , ожесточённые эмоциями и правом на них. Бетонные стены никогда не щадили моих рук, будто нарываясь этим серым не оскверненным полотном, всем видом подначивая на бесчинство. Кожа не просто облезла: ее лохмотья торчали заусенцами во все стороны, а часть левой руки занемела, припухла, расцвела всеми оттенками космоса. Выбила две костяшки.... Какая красивая обложка для уродского поведения. Паршиво.       Залпом опрокинув еще стопку, неряшливо поднялась из-за стола. Тело реагировало на утраченную координацию движений быстрее, чем разум: хватаясь за все поверхности побрела к рубке. Бороться с желанием увидеть его я не в силах. Хочется не просто видеть: хочется трогать. Хочется сжать его патлы в кулак, агрессивно показывая эту необходимость, его необходимость в моей жизни. Хочется ногтями зацепиться за черствость щетины, как цепляются ослабшие пальцы за наждачку, видя проявление силы в не одушевленных предметах. Сила. Это то, чего мне критически не хватало всю жизнь, потому я никогда не уважала ее в других, но мечтала приобрести сама. Мечтала доказать своё право на существование кулаками и кровью. Так самонадеянно и так позорно, но хотя бы с самой собой честно. Мне хочется выгрызать своё место в пищевой цепи. И даже кротость симпатии теперь оборачивается желанием учинить насилие. Садистично вцепиться зубами в мужские крепкие плечи, сжать его упрямую рожу в ладонях, как сжимают вентиль или рычаг на громоздких механизмах. Ведь, чтобы управлять производственным станком— необходимо приложить усилия. Усилия видимые, а не просто слова да шуточки.       По пути разбила бутылку о голову шляющенося болвана в "виар-очках". Хайзенберг никогда не понимал этой шутки, ибо не сведущ . Зато мне смешно. Смешно от звона стекла , от осколка, прилетышего в щеку, от хрипа несчастного бедолаги, упавшего с перил в огненное марево котлов и труб. Смешно и весело до такой степени, что охота подраться с парой ликанов, сдавшись им на заслуженную трепку. Перестрелять бы всех в этой деревне, отправив к черному богу Мирандоских пыток....       Дверь в рубку встретила меня грохотом. Приложившись плечом к ней , не смогла удержать равновесия. Моё появление осталось без комментариев. Даже обидно...       —Не открывай, раз такой гордый!- злобно вырвалось из самых недр обиженного женского начала. Осев на пол и прислонившись спиной к неприступной преграде, я заорала:       —Ты просто мудак, раз бросаешь меня одну, слышишь! Не ты один страдаешь, и не ты один чертов мученик!!- голос срывался на нелицеприятный ультра-звук. Я орала от души, от самого сердца, орала всем тем, что давно похоронила и прикопала запахом пороха и костра.       —Я знаю, ты меня слышишь. Но можешь не слушать. Я всё равно расскажу:       Три чертовых года меня брали силой. Сжимали горло и опускале на колени, не заботясь о синяках. Заламывали руки и брали сзади. Брали с такой силой, что я уезжала в больничку с разрывами. У меня остались гематомы ... Остались трещины, которые еще долго пришлось залечивать. Меня отдавали по пьяни дружкам. Позволяли трогать, сжимать, кусать шею, оставляя синяки. По утрам я стирала себе кожу в кровь губками, царапала предплечья. Я даже перестала кричать от боли спустя время. Перестала умолять быть ласковее. Но не переставала любить того человека. Мне было дурно от одной только мысли, что так не у всех. Потому что никто не сказал мне, что такое любовь. Не сказал, как мужчина должен обращаться с женщиной. И я добровольно оставалась рядом с ним, я позволяла ему это делать, пусть и просила о лучшем отношении. И когда до меня дошло, что так не должно быть, я перестала говорить. Я перестала бояться. Я просто ушла. Ушла из дома, ушла от него. Доучилась , окрыленная свободой и ненавистью ко всему живому, с ненавистью к себе, своему телу, и тому, что родилась, блять, женщиной! Глупой, слабой женщиной. Я научилась драться, перестала просить у кого-либо помощи. Я перестала думать об этом, прогоняя через себя каждый раз эту безбожную глупость, вспоминая, как ужасны были те годы. Перестала вспоминать, что даже родная мать обвинила меня в блядстве, узнав обо всем. Перестала вспоминать , как смеялись сверстники и коллеги, как подшучивали надо мной, мол, я люблю пожёстче. Я перешагнула это всё , оно отболело, понимаешь?! Стала контролировать каждый свой шаг, каждый вдох, каждый рывок в светлое , мать его, будущее! И в конечном счете перестала что-либо чувствовать кроме ядерной злобы и страха. Бесконечного страха, даже когда уверенно шла вперёд. Вся моя жизнь схлопнулась до беспросветного ощущения далекой утраты чего-то важного и светлого, чего я сама уже не помню, и даже не знаю, хочу ли это вернуть! И было так славно оказаться в сранной Румынии, не обременной грузом прошлого! Сменить имя уже после того, как поменяла мышление! Но тут появляется ебучая Миранда! И вместо того, чтобы распустить меня на лоскуты, как я того заслуживаю, она вливает в меня сперму из пробирки!...       На последнем голос не шуточно дрогнул. Фигуральная тошнота , перебиваемая жалобным всхлипом, сделала и без того глупую исповедь, похожей на собачий скулеж. Совершенно не передающий того, как на самом деле это ощущается. Как прекрасно вновь почувствовать хоть что-то, кроме безразличия и тотального не понимания жизни. Это как вкусить ложку сахара после годов пресной жизни: тебя одурманивает сам факт того, что ты можешь рыдать, упиваясь собственными соплями и болью, но снова быть живым. Лестничные пролеты фабрики открыли мне значение "дома" по-новой. Это больше не поиск забытого в детстве чувства уюта и безопасности, это выбранное мною нарекание. Как посвящают рыцарей мечом, давая титул, так посвящаю я свои крики, свои чувства, этому ржавому куску дерьма. И фабрике тоже...       —Вместо того, чтобы поделить со мной это дерьмо, то дерьмо, что сука Миранда с нами сделала, ты трусливо прячешься, выблядок! Ты не единственный, кто бережет остатки достоинства, бережет блядское тело!       Глубоко вдохнула, заполняя ошпаренные легкие вакуумом воздуха. Глоток кислорода принес иллюзорную свежесть, устраняя надрывность и раздрай в мыслях. Следом зажглась сигарета. Безвкусная и не солидная, как весь сегодняшний день. Никотин здорово бодрил. Слезы быстро отрезвели, хоть слегка вернув самообладание. Да, слезы мои действительно кажутся пресными за истечением лет. И в послевкусии от истерики , благосклонно возвращается надорванное спокойствие и ровность голоса.       —О том, что сейчас услышал , говорить со мной не смей. Никогда. Не задавай вопросов и не отвечай. Не заставляй разочаровываться в себе еще больше. Как будешь готов, чтобы и я увидела тебя в раздрае— дай знать. Ибо только так я смогу тебе по-настоящему помочь.       Поцеловав затылком дверь, выдохнула живительный дым. Работа по штамповке болваном не прекращалась: он послушно передвигались на карусели, стремясь заполнить собою вагоны и контейнеры. Для сохранности. И, потому что Карл собирается разбросать эти контейнеры по всей округе, как разбрасывают лего нерадивые дети.       Сегодня Миранда показала себя великолепно. Блокировала силы Карла, обернулась чужим обликом, приструнила сразу двоих бунтарей. Молодец, сука, ничего не скажешь. Но движения ее становятся не осмотрительны. Грядёт что-то могучее, отдающее кладбищенским утром среди пластиковых венков и напевом плакальщиц.

***

      Когда она начала кричать— он злился. До такой степени, что опрокинул стеллаж силой мысли, подняв клуб пыли и стружки. И без того охваченный слепой яростью ко всему живому, Карл еле совладал с желанием швырнуть себя через перила, уходя крушить собственных солдат. Заодно, проверил бы их боеготовность . Но прорезавшийся сквозь металлический каркас, ор, вытеснил остаток мыслей из головы мужчины. Он зафиксировался только на словах, обрушившихся, как вековое здание. Это походило на самые прекрасные проявление природных катаклизмов: мощно, громко, с отдачей по всей фабрике. Еще немного, и земля задрожит от урагана, поднятого одной неупокленной душой. Или упокоенной, судя по тому, как стоически та собирается сохранить за собой обет молчания.       Его не поразило то, о чем она рассказывала. Горькая правда: почти каждая женщина на своем пути сталкивается с тем или иным насилием. Но складный визг, идущий из самых трогательных соединений души— восхищал. Восхищала её воля, не оскверненная отчаяньем или склонением к жалости. Нет, он четко слышал: она не просила о сочувствии, даже когда сорвалась на слезы. Не просила о понимании или поддержки. Она доверила ему это лишь за тем, чтобы похоронить еще глубже в себе, усилиями обоих. И то, как легко Хель раздевалась перед ним, как легко отвечала на прикосновения и ласки, доказывало: пережила. Пережила и перешагнула. Действительно сделала всё, чтобы незавидной прошлое не потянуло свои щупальца в перспективы будущего. Но сегодня... После всего, что с ними произошло, лёд тронулся. Что-то надломилось в ней тогда, на этом присловутом столе. Миранда нашла рычаг давления и воспользовалась им в совершенстве: сломала себе в угоду. Вопрос лишь в том, сможет ли сама Хель обернуть этот слом себе в пользу, вырастив на его месте новый, мощный каркас.       Карл уверен, что да. Уверен в ней. Когда крики смолкли, он и сам уже вернул прежнее самообладание, хмуро закурив. Его одолевали двойственные чувства. Нечто древнее, чужеродное, задевало мужское эго, визуализируя себе рассказ. На миг Хель показалась.. Испорченной. Грязной. Но куда сильнее шпарила злость. И теперь эта злость направлена исключительно на жизнь, преподнесшую такой дерьмовый урок женщине, что он допустил в свою жизнь. Допустил, что может сохранить эту жизнь, и сохранить её подле себя.       Ему стоило убить Миранду сегодня. Не боясь последствий, не боясь ошибок. Переступить через собственное оскорбление и ненависть, и направить их в глотку суке , что так обошлась с его женщиной. Хайзенберг заломал руки, откидываясь на стуле. Он просто непробиваемый дурак, еще больший, чем те ублюдки, что опорочили юность Хель. Он мог свернуть Миранде шею прям там, в лаборатории. Мог перейти в полную форму и разорвать её на части. Не жалея себя , обрушить свою катакомб на ее гадливую бошку.       —Мне было пятнадцать,- раздалось спокойно из-за двери, — И с тех пор многое изменилось. Я сама изменилась. Хочется думать, что стала лучше, потому что стала выносливее. Жёстче. Спокойнее. Злоба всегда помогала идти дальше, не оглядываясь. И мне не хочется больше возвращаться к истерикам и откровениям. Ибо теперь, когда я не ощущаю той боли и несправедливости, любые откровения кажутся мне ложными и бесчестными. Мне не нужно твоё сочувствие, я из сочувствия выросла. Но мне бы хотелось , чтобы ты перестал думать, что один в этом горе. Ты уже не один. Не из жалости. Из уважения.       Перед глазами потемнело. Всего на миг. Забытое чувство кольнуло в груди, теплом расходясь по венам. Это признание. Это сухое примерение с самим собой , но, главное– с другим человеком. То, чего ему так одичало не хватало многие годы. Чтобы появился образ, который не боязно оставить за спиной, точно зная: тебе не вспорят штыком позвоночник. Не кольнут под ребро неуместной идейностью и глупыми обидами. Хель почудилась ему соратником, по-настоящему ценным, как бы смазливо то не было. Никакой наивности и слабости в их союзе нет и быть не могло. Только железная хватка на плече друг друга.       Он мог бы открыть ей дверь, не вставая с места. Но тогда покажет себя таким же бесчестным выродком, как остальные в истории Хель. Поэтому, рука, не колебаясь, сама легла на щеколду.       Молчание даровало силы. Глубокое дыхание на двоих красочно звучало в гуле механизмов. Сев рядом, подобрав колени под ослабевшие руки, мужчина щелкнул зажигалкой, возрождая потухший круг сигары. Пряный, густой запах, окрасил лица наслаждением. Передав курево в руки жены, решился сказать:       —Ты стойко держишься, фрау. Не растеряй этого , какую бы ересь не придумала конченная сука.       Все равно получилось надменно. Хотел обойти окольно любые нравоучения и похвалу, но, кажется совсем неумело подобрал слова. Табак горько залег на язык, коря за сказанное.       —Ты тоже.       Резонно.       —Я знаю: я не лучший твой выбор. Прости.       —Выбирать не пришлось. Ты лучший из худших.

***

      Ложь. Он— лучший мой выбор за всю скверную жизнь.       Рука недоверчиво опустилась за спину, приобнимая за плечо. Тяжесть объятий усмирила пыл окончательно. Кадоу больше не рвался к его грудной клетке; он спокойно шевелился навстречу, мягко урча вибрацией.       —Каков шанс, что ты залетишь?       Уют гудящей фабрики сменился хладными мурашками. Не пристало бояться пережитого, но слишком ярко картинка вернула в подъюбник катакомб, где мирно покоиться злосчастная лаборатория.       —Точно не знаю. Будем надеется, что не приживётся на фоне стресса. Вопрос в другом: сколько еще раз в меня засунут железку, чтобы накачать твоей спермой?       —Хочешь смириться с ролью инкубатора?- он почти вспыхнул. Я ощутила, как что-то металлическое дрогнуло в рубке, гонимое нравом немца.       —Хочу испытать судьбу. Нужно придумать, как подделать беременность.       Слежка за результатом экзекуции мне гарантирована. Другой отчаянный шаг: если я действительно забеременею , то дотянуть до крайности. Сохранить зародыш так долго, как позволит менталка. А выкидыш мы справоцируем сами...             В отсутствии страсти пальцы игриво нащупали на мужской груди побрякушки, перебирая их. Продолговатое целиндрическое тело с крюком. Плоский жетон. Крохотный компас с выпклым взором. И кольцо, отяжеляющее сильнее сомобытной кувалды... Я просунула указательный в его пасть, поддевая. Затянув велением рук цепочку, заставила лорда наклониться ближе. Черствый поцелуй в прикрытые губы закрепил наш союз с новой силой. Лирика— удел слабых. А мы— сильные. Мы выживем. Мы боремся не за любовную трагедию и право на "долго и счастливо"; боремся за неприкосновенность. И в грядущей войне нет места унылым воспеваниям о прошлых потерях. Есть только самоцель войны.       —Не смей меня оставлять. Не смей бросать одну, когда сам нуждаешься в плече рядом. Это бездарно.       —Прости меня, фрау.       И, благоволят мне боги, спасибо, что я слышу несдержанную остринку в его голосе, и всю ту же манеру стихотворно растягивать слова. Не было бы ехидмтва— было бы совсем беспечно целоваться на задворках производства.       Карл сгреб меня в охапку, несносно сплетаясь конечностями. Почти по-волчьи положил тернистый подбородок на макушку, вжимая в себя. Я слышу, как гудит его паразит и отсутствие сердечного ритма, полностью заглушенного этой усатой дрянью. Мы зараженные. И это весело осознавать , когда ежедневно балансируешь на грани сумасшествия мутации.