Ржавчина

Все будет хорошо. Румерт хотел бы в это верить. Остаток ночи он прокрутился в палатке почти без сна, борясь с навязчивым желанием ежеминутно проверять ожог. Он привыкнет. Смирится с болезнью и проживет долгую счастливую жизнь без пожирающей тревоги. Но не здесь, уже не в Империи. Ливет подойдет — теплая и гостеприимная страна, где у него были друзья. Румерт умел заводить знакомых и поддерживать их верность годами. И неважно, связывали ли их ностальгия по юности, общие тайны, взаимные обязательства или обоюдная угроза — никто не откажет ему в помощи. Он резко поднялся и, чтобы не будить крепко спящих спутников, выполз на четвереньках наружу, волоча за собой рюкзак. Серый свет раннего утра брезжил между деревьями, с востока край неба окрасился алым, и первые лучи пронзали туман розовыми полосами, стирая иней с сухой травы. Румерт зябко повел плечами, застегнул куртку и стал проверять рюкзак — не в первый раз со вчерашнего вечера. Увесистая кучка платиноидов в ладони успокаивала его. Этого не хватит до конца жизни — хотелось надеяться, что срок, отведенный ему судьбой, будет не столь короток, — но чтобы добраться до Ливета с комфортом — вполне. Он сжал горсть тяжелых монет и посмотрел на красный диск, краем выходящий из-за черного леса. Мать говорила: с бедою надо переспать, и поутру покажется выход, а в самой кромешной тьме — просвет. Румерту хватило нескольких часов сна, чтобы воспрять духом и обрести цель. Элене с рабом тоже было достаточно. Он небрежно отдернул дверцу полога и гаркнул по-армейски зычно: — Подъем! Фин вскочил мгновенно, но осел обратно, ухватившись за лоб — слабость еще мучила его. Элена безразлично отвернулась от бьющего в лицо солнца и накрылась одеялом с головой. Пришлось поручить Фину разбудить ее и позабавиться над тем, как, краснея и смущаясь, тот справляется с заданием. — Куда мы теперь? — спросила Элена, сонно потирая лицо. Между бедрами она зажимала складной стаканчик с горячим кофе, стоящий на бревне, и меланхолично отгоняла пар рукой, глядя на его завихрения во влажном воздухе. — В Датрид же нельзя… — Конечно, нет, — оборвал ее Румерт, залпом допил свой кофе и прислушался к ощущениям. Жар напитка согрел желудок и теплом отозвался в ране над ним, но боли не было. Да сколько можно! — Румерт раздраженно растер лицо ладонями. Его обычная мнительность обострилась и угрожала отравить остаток дней. Он должен выкинуть ожог из головы и наслаждаться жизнью, прекрасным будущим в солнечном Ливете. Может, там и лекарство найдется. Захотелось снова проверить платиноиды — но это было уже просто смешно! — Что ты говоришь? — растерянно спросил он, сквозь размышления заметив, что губы Элены шевелятся. — Прости, я отвлекся. — Что мы будем делать? Куда отправимся? — повторила Элена. — Что ж, наш маршрут изменился, — Румерт прочертил извлеченной из костра дымящейся веточкой бороздку. — Мы пойдем на юг, в Селлью, в международный порт. Если бы этот путь был столь же прямым, как линия на влажной лесной земле!

***

— Никаких поездов и самолетов — надеюсь, ты понимаешь почему, — говорил Румерт, не оборачиваясь, и уверенно шел по лесу на юго-запад, отдаляясь от Мизры и ведущих в нее трасс. — Пешком, а если повезет — автостопом. Ближайшая возможность поймать машину будет через одиннадцать километров. Ответом ему был протяжный вздох за спиной. Под вздохи, оханье, стоны и сетование на судьбу прошли следующие дни. Как ни бодрилась Элена, для изнеженной девушки резкая смена условий и подгоняющий вперед страх стали испытанием. Фин, как и полагалось рабу, держался стойко и был настоящей опорой своей теперь уже не хозяйке — подруге. Позади были километры пешего пути и сотни их, промелькнувших за окнами попутных грузовиков и курсирующих между деревнями автобусов. Чем дальше они продвигались на юг, тем чаще встречали следы отгремевшей войны: полуразрушенные здания, противотанковые рвы, сейчас накрытые стальными мостами. И пустоши. Выжженные ковровыми бомбардировками земляные пустыни — устрашающие свидетельства мощи победившей хунты. За них, а не за Голда Восьмого, обещал наказать Румерта захватчик его Престола. И если кто и поддержит его, то это будут южане. От этой мысли стало неуютно. Румерт обхватил плечи и отвернулся от летящей за окном изуродованной провинции, когда на красноватой проплешине среди уцелевших пучков бартовых лесов увидел черную стелу в память павшим. Конечно, памятник воздвигли солдатам, воевавшим на стороне победителей, но имело ли это значение? Сухой ветер давно перемешал их прах с пеплом проигравших. — Что это за ямы? — спросила Элена, вытягивая шею. — Воронки, — нехотя ответил Румерт и поспешно отвлек ее внимание, заведя разговор с подобравшим их водителем: — Как добраться до Селльи? Есть ли дорога? — Дороги-то есть, но, сам понимаешь, это Юг, — по скептическому тону водителя было ясно, что он не ждет от этого слова ничего хорошего. — Единственный верный способ пересечь реку — паром в Галсе, — он махнул рукой куда-то в сторону пустоши. — Хм, паром… — пробормотал Румерт. — А он работает? Лед не встал еще? — Лед? — переспросил водитель. Он обернулся с изумленным лицом и тотчас влетел в рытвину колесом, отвлекшись от дороги, чертыхнулся и добавил: — Ты не местный, видать. — Не местный, — подтвердил Румерт. Чтобы улучить время для обдумывания, он спросил очевидную глупость, ведь за окном стояла теплая солнечная погода, походящая скорее на раннюю осень, чем на зиму, редкие барты шумели коричневатой листвой, а вдоль осыпающихся противотанковых рвов, теперь служивших немногочисленным плантаторам водоводными каналами, зеленела трава. — Ты с Севера! — уверенно заключил водитель, вновь сосредоточившись на объезде колдобин. В его дальнейшую болтовню про ненавистный северный говор Румерта, от которого тот так и не сумел избавиться, можно было не вникать. Румерт машинально положил руку на телефон в кармане, но вытаскивать не стал — он знал эти места без карты. Сколько сил было в них вложено, сколько крови пролито в эту красную почву… Галс — стратегический узел, место форсирования великой реки, разделяющей Юг на две половины: развитую область Селльи, мощного торгового и транспортного центра на границе Империи, и дикую, «бартовую». Вторая сотни лет угрожала первой и являлась средоточием энтропии, раскачивающей Южную провинцию, и бесконечным источником девиантов. Сначала Румерт черпал их здесь, привлекая под знамена Переворота, потом — огнем усмирял оставшихся. О да, он знал эти места! — А как в Галс-то попасть? — спросил он, не отрывая взгляда от бескрайней пустыни за окном. — Вокруг, что ли? — прочертил пальцем круг по воздуху. — Вокруг, конечно, — с полуслова понял его водитель. Окружная дорога, за сотни километров огибающая некогда густые леса, служившие укрытием партизанским отрядам, была построена еще в начале войны. — Через пустошь нормальные люди разве поедут? Именно так и собирался сделать Румерт. Времени на крюк у него не было, как и желания идти пешком. — Можно покурить? — спросил он небрежно, окидывая взглядом идеально чистый салон минивэна: панель без пылинки, белую плюшевую подушку в форме игрушечного кота, чехлы на передних креслах, предназначенные защищать спинки от пинков коротких ножек задних пассажиров, — и будто бы полез за пазуху. — Не-не, ни в коем случае! — водитель протестующе замахал руками и вновь потерял руль. — Только не в машине! Он притормозил на обочине и, захватив пачку сигарет, которую Румерт сразу заметил в кармашке двери, выпрыгнул наружу, жестом приглашая попутчика. Румерт мельком посмотрел на переглянувшихся Элену и Фина и, сунув руки в карманы распахнутой куртки, пошел следом. — Угостишь сигаретой? — попросил он. И, едва водитель опустил глаза на полупустую пачку, одним молниеносным движением вытащил из кармана шокер и контактным ударом в шею уложил мужчину на землю. Дождался, пока остаточные конвульсии затихнут, оттащил тело за кустарник и столкнул в дренажную канаву. После выпрямился и осмотрелся. Дежавю. Он уже убивал здесь — именно на этом месте, на перекрестке старой трассы и военной бетонки, тогда уходящей вглубь бартовых лесов. Одним больше, одним меньше… Румерт плеснул на труп жидкостью для розжига, незаметно прихваченной из рюкзака, и поджег предложенной водителем зажигалкой — затруднить опознание. Затем вернулся в машину, сел за руль и стал неторопливо настраивать зеркала под свой рост. — А где водитель? — спросил Фин, закрутив головой. Румерт глянул в зеркало на расползающийся дым от горящей одежды и, будто не расслышав, переспросил: — Что? — и, резко обернувшись, почти уперся Фину в нос наконечником шокера. Тот отпрянул, судорожно вздохнув, а Элена взвизгнула, когда, не глядя, Румерт коротким прикладом разбил координатный регистратор, прикрученный над лобовым стеклом. Больше он не слышал притихшую на заднем ряду парочку. Минивэн дрожал на выщерблинах, оставленных танковыми гусеницами на бетонке, и подпрыгивал на стыках плит, выжимая из мотора все возможное, — у них было несколько часов, чтобы проскочить бо́льшую часть пустыни прежде, чем кого-то заинтересует исчезновение машины в Системе. Чутье подсказало Румерту, что пора избавляться от автомобиля, к вечеру. Пустошь заканчивалась, на прежде совершенно безлюдной дороге стали появляться редкие встречные автомобили и невесть куда идущие пешеходы. Румерт дождался, когда мимо проехал и скрылся за бугром чадящий черным выхлопом автобус, набитый людьми, — очевидно, рабами, которых везли с плантации, — и съехал с бетонки. Минивэн затрясся на уплотнившейся после дождей глинистой почве. Своих спутников Румерт высадил у подножья холма. Сам заехал за него, открыл бензобак и сунул в него скрученные в жгут и пропитанные жидкостью для розжига запасные кальсоны, отбежал подальше и метнул в лужицу горючего подожженную зажигалку. Он успел спрятаться за бугром, когда раздался оглушительный взрыв и пустошь за холмом скрылась в облаке красноватой пыли. — Дальше пойдем пешком, — как ни в чем не бывало сказал Румерт и взял Элену под локоть. — Куда успеем до темноты. А там и до Галса рукой подать. Дочь молча кивнула, уже не жалуясь. Лицо Элены, прежде растерянное и по-детски мягкое, стало напряженным и безразличным одновременно — она устала. Устала бояться, гадать о будущем и сожалеть о прошлом. И просто шла за тем единственным, кому могла теперь доверять. Румерт улыбнулся и приобнял, стараясь ободрить. — Тут хорошо, правда? — улыбнувшись, сказал он. Погода стояла прекрасная. Теплое солнце медленно спускалось к западу, свежеющий ветер трепал волосы и гонял пыль. Бабье лето — так называли на родине Румерта подобный сезон. Воображение дорисовало желтые березняки, шумящие на фоне ярко-голубого неба, и горьковатый запах палой листвы. Вот только на Севере бабье лето случалось на пару месяцев раньше и теперь уж, наверное, лежал снег по колено. Но Юг, казалось, никогда не покидало лето, разве что прерывалось ненадолго короткой осенью, чтобы вновь расцвести весной — благодатный край! Румерт окинул взглядом рыжеющую в первых закатных лучах мертвую землю вокруг. И замер, прислушиваясь. Привлекший внимание хлюпающий звук повторился. Он раздавался со стороны одной из оставленных войной воронок, оспинами покрывавших пустошь. Когда среди беспорядочного чавканья послышался человеческий стон, Румерт, заинтересовавшись, двинулся туда. — Как будто пожирают кого-то, — прошептала Элена, следуя позади. — Почти так и есть, — отозвался Румерт, заглянув в яму. Грунтовые воды, прежде питавшие бартовые леса, подмывали воронки и наполняли их вязкой серо-красной грязью. В ней барахтался невесть как угодивший в яму человек. Он тянул руки и хватался за рыхлые стенки, но густая жижа удерживала крепко, и с каждым неловким движением несчастный погружался все больше. Румерт и Элена отпрянули одновременно. Он — оттого, что край осыпался под ногами. Она — бесстрастно проронив: — Бродяга. С чего взяла? Как рассмотрела? Голова погруженного по грудь человека была залита грязью, и на лице едва угадывались щелки глаз. Впрочем, кто это мог быть, если не бродяга? Другие здесь не ходят. Румерт усмехнулся, оглядывая порядком запылившуюся, осунувшуюся и потерявшую всякий лоск юную спутницу, и вопросительно поднял бровь. — Солдат. У него «ошейник», — пояснила Элена, явно довольная своей наблюдательностью. В подтверждение на шее человека под слоем грязи дежурно мигнул светодиод шейной экипировки. Во время войны она служила солдатам средством связи и идентификации, по сигналу «ошейника» их могли найти спасатели, даже если солдат лишался всех конечностей. Но давно уже «ошейник» стал знаком выброшенного на обочину жизни человека — собранные под знамя Переворота со всех концов Империи миллионы солдат после войны стали не нужны. Кто-то сумел вернуться домой, не растратив жалование на дурь, кто-то застрял в городах и горько об этом пожалел. Работы для них не было — прожившие половину жизни в своих отсталых поселениях и не модифицированные под иную деятельность, солдаты были способны только воевать, что в мирное время оказалось не востребовано. Возиться же с перемодификацией было некогда, угрозы от обезоруженных солдат для новой Империи не было. В ворохе куда более важных дел этой проблемой просто пренебрегли. Он — Румерт — пренебрег, опрометчиво оставив преимущество для своего нынешнего врага. — Надо его вытащить, — сказал он, видя, как человек обессиленно оседает и грязь поглощает его до подбородка. Элена изумленно округлила глаза и жестом остановила Фина, сразу готового лезть в яму. Ей не понять. Но не Румерту, что бился с солдатами плечо к плечу. Пусть не в буквальном смысле, ведь давно прошли те времена — лучшие, пожалуй, времена, — когда будущий император сам бегал в бронекостюме и отстреливался от имперцев. Негласный ли кодекс чести, обязывающий помочь сослуживцу в любой ситуации, заставил Румерта шарить по пустоши глазами в поисках палки, а может, чутье? Или что-то иное, щемящее… А, Мать его разбери! Он встряхнул головой и побежал к торчащему вдалеке обугленному стволу выстоявшего в бомбардировке бартового дерева. Вдвоем с Фином, напряженно сопя и скользя ботинками по осыпающемуся краю, они вытянули бедолагу. Спасенный солдат рухнул на землю и свернулся калачиком, тяжело дыша. Элена сидела на корточках поодаль и смотрела на него так же безразлично, как на кусок грязи, оторвавшийся с подошвы. Даже раб вызывал в ней больше чувств, чем человек, на чьей закованной в электронное кольцо шее ее отец поднялся на вершину Империи. И что с ним теперь делать? Румерт вздохнул и взвалил бродягу на плечо — дотащить хоть до канала с водой, чтобы не умер от жажды.

***

Спасенный оказался очень крупным, и Румерту оставалось только удивляться, как они смогли вытянуть из ямы такого великана. Разгадка скрывалась под драной футболкой, облепившей мокрое тело бродяги: выступающие лопатки, круглые мослы внушительного разворота плеч. Под тканью можно было рассмотреть каждый позвонок и запавшие борозды между ребер — лишившись армейской пайки, бывший солдат отощал до крайности. Он сидел на дне размытого ручьем рва, обхватив колени руками, и остекленевшими глазами смотрел, как стремительный поток мутной воды смывает с него красноватую грязь. Не имея сил сопротивляться волнам, бродяга раскачивался и ежеминутно вздрагивал в типичном тике недавно слезшего с дури человека. Жалкое зрелище. Румерт расцепил скрещенные на груди руки и спросил, перекрикивая шум ручья: — Хочешь есть? Глупый вопрос. Бродяга резко развернулся, подскочил, хватаясь за воздух, и спустя миг стоял перед Румертом на берегу и заглядывал в лицо, чуть склонившись. Тот невольно отступил и незаметно коснулся шокера в кармане — непривычно было столкнуться на расстоянии вытянутой руки с кем-то настолько большим и обезумевшим от лишений. Под горящим от нетерпения взглядом он разложил на салфетке немного еды и предложил солдату. — Откуда ты? — спросил Румерт только для того, чтобы проверить, насколько тот адекватен. — Как сюда попал? Когда бродяга набил рот едой и глаза его, до того бешеные, просветлели и подернулись влагой, за всклоченной пшеничной бородой стал виден молодой человек, а не чудовище. Пища или умело подобранный вопрос будто сняли его с предохранителя, и сбивчивый рассказ, изложенный с куда более явным, чем у Румерта, северным акцентом, полился рекой. История была предсказуема: был уволен из части, деньги жгли карман, а завоеванные города после мрака войны манили огнями. Был расточителен, связался не с теми людьми, прогулял и проигрался, подсел на дурь… — Теперь решил завязать? — спросил Румерт, одобрительно кивнув. — Просто деньги кончились, — простодушно объяснил бродяга. — Работы нет. Он не мигая уставился в глаза и замер, будто ожидая чего-то. — Да, — пробормотал Румерт, не выдержал и отвел взгляд, сделав вид, что чистит ноготь. — После войны с работой было плохо. Надо было привыкнуть жить в новом мире, восстанавливать экономику. Потерпеть, и все наладится! — ложь заученными фразами давалась легко, будто на трибуне перед камерами, и Румерт совладал с собой и поднял лицо. — Я готов восстанавливать, — хрипло сказал бродяга и развернул большие ладони, дергающиеся от тика. Румерт хмыкнул с сомнением, но промолчал. — Но я солдат, — бродяга коснулся «ошейника». — Моя модификация… С его жутким колониальным акцентом имперская терминология звучала комично. Но отчего-то Румерту было не до смеха, а мозг лихорадочно искал похожие на правду слова, убеждая, скорее, самого себя: — Можно работать охранником. Телохранителем, полицейским, инкассатором, — он загибал пальцы, с облегчением наблюдая, как разгорается надежда в глазах бродяги и стихает тревожный тик. — Много вариантов! Элена, до того сидевшая рядом с отсутствующим видом, вдруг обернулась и посмотрела на Румерта как на идиота. — Чушь, таких не берут! — возмущенно зашептала она. — Он же из колонии, так пусть убирается домой. Наркоман к тому же. Кто даст такому оружие? Кто наймет его? Я бы не стала. — Все как и раньше, — проронил бродяга. — Император сменился, и только. За что мы воевали? Мне дали модификацию, как награду, но что я имею? Лучше бы я оставался дома. «Будто тебя спрашивали, когда призывали», — усмехнулся про себя Румерт, но осекся под пронзительным взглядом его светлых глаз. — Что ж, — холодно сказал он, — теперь твоя модификация и правда стала наградой. Ты слышал, что обещал воинам новый император? Оторопело приоткрыв рот, бродяга выронил кусок ветчины на лохматую бороду и проговорил: — Какой еще новый император? Опять?!

***

Элена стояла на вершине небольшого холма, под которым Фин с бродягой разворачивали палатку, и, обхватив себя руками, тревожно смотрела вдаль. На горизонте виднелось зарево городка, правее еще небольшой отсвет, а слева гирляндой огней горела трасса — жилые места были недалеко. Однако вокруг простиралась, будто плоское уродливое лицо, пустошь — в бугорках, и язвах, и в черных волосках обугленных деревьев. — Мне страшно здесь, — с чувством сказала Элена, заметив приближение Румерта. — Здесь, — она беспокойно осмотрелась, — как будто что-то есть, кто-то… Не знаю, духи, призраки! — Элена вскинула взгляд расширенных глаз. — Страшно, как… — Как на кладбище, — подсказал Румерт, озвучивая собственные смутные ощущения. — Не знаю, я никогда не была на кладбище. Но эти мертвые деревья — они действуют мне на нервы! — Элена капризно сжала кулаки. — Не бойся. Мертвые не опасны, даже деревья. К тому же мы здесь не одни. Он увлек дочь к палатке, возле которой, сидя на коленях и кутаясь в драную футболку, старательно раздувал костер огромный тощий солдат. Румерт никогда не привечал бесполезных людей. Ни с кем не делился хлебом и ветчиной, ни с кем не знакомился и не сближался просто так — в каждом был смысл, даже если он не сразу осознавал его. Должен был быть и в бродяге. — Тед будет нас охранять, — Румерт быстро запомнил его простое имя. — Он ведь воин! Дружелюбно улыбнувшись, он нырнул в палатку и, забравшись под приготовленное Фином одеяло, положил в изголовье с одной стороны портативный шокер, с другой — «молнию». Пусть они не могли защитить от устилающего огромную пустошь человеческого праха, но от голодного солдата — вполне.