Ржавчина

С тех пор, как Румерт покинул мать и родную деревню, у него никогда не было своего дома. Эта мысль пронзила его, заставила опустить валик, забыв о ремонте, и отвести невидящий взгляд на красное от заката окно. Он жил в палатках, казармах, гостиницах и на постое у людей, в служебных квартирах и отвоеванных особняках — в чужом жилье, не оставившем следа в сердце. Даже Башня Престола ему не принадлежала, и Румерт не тосковал по ее залам и коридорам, по белой пустой комнате, где одиночество и страх едва не свели его с ума. Этот дом на окраине рабочего поселка тоже ему не принадлежал — его собрал из старых вагончиков кто-то другой. Но оставил будто специально для Румерта — он почувствовал с этим домом связь, как только вошел и запер скрипнувшую дверь, укрывшись от ветра. Может, пришла пора врасти корнями, и впервые Румерт захотел сделать дом своим и наполнить жизнью. Он докрасил новую, пахнущую деревом фанеру на стене, убрал краску и вышел на улицу, накинув на плечи спальник. С заходом солнца холодало, задувал бриз, но Черныш не спешил прятаться в устроенной под домом конуре. Он взволнованно бегал вдоль тропы до дороги — ждал Теда. Румерт тоже ждал. Он сел на дощатую ступеньку у порога, потрепал подбежавшего пса за ухо и откинулся на спину к двери. Он устал, хотя и не был сегодня на руднике — ему установили график работы через день, — но ржавчина выпивала силы. Румерт старался не обращать на болезнь внимания, не позволять мыслям о ней отравлять жизнь и порой действительно забывал о ней, но иногда это было невозможно. Теда пока не поставили в смену — он проходил тренинг. Поэтому каждый день он уезжал на утреннем автобусе, а вечером возвращался вместе с местным лавочником, который ежедневно завозил в магазин свежие продукты и подхватывал его где-то на выезде из Стенгро. Сердце екнуло, едва в темноте мигнули фары и послышался шорох шин по гравию. Черныш поднял морду с коленей Румерта и бросился с лаем навстречу. По реакции пса можно было безошибочно понять, та ли машина грохочет по проселочной дороге: бьет хвостом, поскуливает от нетерпения — значит, чует Теда. Сердце екнуло — и расслабилось. И, кажется, даже погода стала теплее, ветер стих и сорванная с петли дверь соседнего дома перестала отбивать тревожный ритм, порождая эхо в черном перелеске. Румерту нравилась суета и шум, наполняющая двор с возвращением Теда, нравилось делить с ним стол и обмениваться новостями, какими бы тревожными они ни были — ведь стоило Теду войти и щелкнуть замком, в доме становилось так тепло и уютно, что, казалось, ни одна беда не сможет проникнуть в него снаружи. Румерту нравился Тед, он ощущал с ним связь, которой не мог подобрать название, в его присутствии он успокаивался, чувствовал почву под ногами, и зыбкий смысл каждого шага становился яснее. — Сегодня мы ездили на консервный завод, — Тед нервно стиснул скрещенные пальцы, облокотившись на стол. Ему так хотелось рассказать, что даже макароны и обжаренные куски куриного филе — на большее кулинарных умений бывшего императора не хватало — не могли отвлечь его. — Ешь, — мягко сказал Румерт и тоже сложил руки перед собой, давая знак, что готов слушать. — Кто-то сообщил, что завод работает вчерную. Им блокировали счета, но кто-то проследил, что туда по-прежнему подвозят рыбу из порта. Видимо, расчет производился запрещенными монетами. Он поднял напряженный взгляд, и Румерт понимающе кивнул и уточнил: — Завод принадлежал высшему? — Да, — Тед вздохнул и наконец взял вилку. — Он должен был отказаться от бывшей собственности и добровольно передать ее Империи, — он развел руками и вскинул брови, не отрывая взгляда от тарелки, словно объяснял закон макаронам. — Но продолжал получать нелегальную прибыль. — И что с ним будет? — Я не знаю, — Тед повел плечом, вздрогнув. — Мы не участвовали, просто стояли по периметру для охраны. Хозяина арестовали на наших глазах, и еще каких-то людей из администрации завода. Их увезли, а остальных забирали по одному на допрос прямо там, в кабинет директора… Нельзя пользоваться монетами, — он наконец посмотрел на Румерта, голос зазвенел тревогой, — это запрещено! — Я знаю, — бесстрастно ответил тот. Ему ли не знать — это он подписал указ об упразднении наличных денег и ввел тотальный контроль за финансами через Систему. Его «преемник» лишь ужесточал применение старых законов и добирался до самых далеких уголков, до которых Румерт не успел добраться. — Они придут и на ваш рудник, это вопрос времени, — Тед сглотнул и опустил вилку с наколотым мясом, так и не откусив. — Не переживай, придумаю что-нибудь. Ешь! Тед разулыбался, будто поверил в пустую отговорку, и набросился на ужин. — А сам почему не ешь? — Уже поел. Румерт солгал. Весь день ему было плохо, тошнило и только к вечеру отпустило, но аппетит не вернулся. Теду незачем было об этом знать. Румерту нравился его восхищенный взгляд, наполненный уважением, доверием к каждому слову, даже страстью — но только не жалостью. Он с удовольствием ловил, украдкой глядя через плечо, его смущенные вздохи, огонь в глазах, жар на щеках, случайные прикосновения. И это его устраивало. Румерт считал себя довольно привлекательным — у него было мужественное тренированное тело и приятное лицо. Благодаря наивысшей модификации он выглядел моложе своих истинных лет, о которых Тед, должно быть, не догадывался. Но людям Румерт всегда нравился не этим — он обладал своеобразным обаянием власти и силы, магнетической харизмой, которая заставляла бояться его и любить одновременно, — как мышь замирает в восторге перед коброй, не в силах сопротивляться ее чарам. И только Тед его не боялся. И это оказалось так приятно, что Румерт закрыл глаза на очевидную странность его чувств, принял их как должное и отвечал на каждый влюбленный взгляд милостливой улыбкой. В них он видел гарантию, что Тед не предаст, что ему можно доверить самое сокровенное, и потому в минуту могильного ужаса и приступов отчаяния Румерт всегда прижимался к его спине. Пока однажды Тед внезапно не вскочил с кровати среди ночи. Он сел на пол в квадрате лунного света и долго ерошил себе волосы и растирал лицо, часто дыша. А утром Румерт обнаружил его спящим на приготовленных для замены пола досках. Он предпочел пропустить это событие без обсуждения и отправился на рудник — в рабочие дни Румерт уходил из дома первым, ведь больше часа добирался пешком. Его наняли водителем шахтенного манипулятора — огромного экскаватора с кузовом на гусеничной тяге — перегружать руду с вагонеток и вывозить на поверхность. Ради безопасности Румерт скрывал принадлежность к бывшей высшей страте и выдавал себя за «нулевого», никогда не имевшего модификации. Но «нулевые» в его Империи не могли обладать никакими профессиональными навыками и годились только в чернорабочие. Однако после непродолжительного опыта работы на плантации Элены Румерту не хотелось вновь опускаться на самое дно, потому пришлось придумать правдоподобную легенду, почему его не стоило отправлять на нижний горизонт с отбойным молотком в руках. Он выдал себя за опытного танкиста времен Старой войны, когда еще не существовало модификаций. Уверил слабо понимающего в устройстве собственной техники управляющего, что манипулятор создан на базе одного из танков и что при необходимости он сможет его отремонтировать, понадеявшись, что со временем и вправду разберется. Как разобрался во всех вопросах, встававших на пути, и, не имея никакого образования, кроме неоконченной гимназии, сумел стать ведущим военачальником, дипломатом и императором. Румерт на удачу покрутил джойстики в кабине, с уверенным видом вдавил газ, сумел развернуть огромную машину в тесноте разгрузочной площадки, описав круг между куч руды, — этого хватило, чтобы произвести впечатление. И даже заготовленный рассказ о том, чем занимался герой войны все эти годы и почему до сих пор не получил заветный чип, не понадобился. Работа водителя была проще, чем у шахтера. И если не считать спусков к нижним горизонтам, где было невыносимо из-за жара и сернистого запаха бьющих повсюду горячих ключей, смена в кабине манипулятора проходила вполне комфортно. Однако даже такой труд выматывал Румерта, и к концу дня он едва соображал и передвигался, видел сумрачный мир, словно через пелену, и до дома плелся в два раза дольше, чем из него. Но в наскоро заклеенных скотчем треснутых окнах домика горел свет — и это придавало сил. Румерт поспешил к двери, на пороге стряхнув с волос и плеч осевшую морось, и с облегчением вошел в тепло. Он вешал куртку на крючок, когда краем глаза заметил необычную суету, спиной почуял: что-то не так. Обернулся и увидел Теда, что-то ищущего в выданном в Брауке рюкзаке. Тот был одет в форменный комбинезон — свою единственную одежду на выход, которую никогда не носил дома. — Что ты делаешь? — настороженно спросил Румерт. — А… я собираю вещи. Я переезжаю, — Тед опустил глаза и затараторил, не давая вставить слово: — Я попросил предоставить мне служебное жилье, как обещали. И, хотя тренинг еще не окончен, для меня нашлось место, и теперь я уезжаю. Сердце застучало беспокойно. — Но почему? — Румерт не глядя бросил куртку под ноги и сделал шаг, ища в его лице ответ. — Я хочу жить отдельно, — голос Теда сел, а Румерта, напротив, пошел вверх: — Почему?! — Румерт, — Тед выдохнул, подбирая слова, и заговорил отрывисто: — Ты ведь понял, какой я? Понял ведь? — он вздрогнул и повел плечами, ломаясь в тике. — Ты нравишься мне, я запал на тебя, понимаешь? Серьезно запал, — Тед поднял пронзительный взгляд и тотчас спрятал его за ладонью, потирая лоб. — Мне тяжело быть рядом, думать о тебе, обо всем этом… постоянно. Мы не можем быть больше друзьями, все изменилось. И мне лучше уйти! Будем жить каждый своей жизнью и… Румерт едва сдерживался, чтобы не преградить ему путь, перекрыв дверь. Острое эгоистичное чувство обладания вспыхнуло внутри, забарабанило в виски. Он был так уверен в своем полном праве на Теда, на его компанию, смех, влюбленный взгляд, что просто не мог отпустить. Ведь с его исчезновением мир рухнет окончательно. — Нет, не уходи! Мне будет плохо одному, — с губ сорвались слова настолько искренние, что стало не по себе. — О Румерт! — Тед болезненно скривился, обхватил лицо руками. — Что же ты делаешь со мной? Я не могу… Он стал запихивать в рюкзак скомканные вещи, торопясь и невзначай выдергивая их обратно, и в этих противоположных действиях словно отражался его внутренний спор с самим собой. А Румерт уже взял себя в руки и совладал с первой панической волной. Он всегда умел удержать необходимых ему людей рядом: уговорами, угрозами, подкупом. Но беда в том, что Теда ему нечем было припугнуть и нечего было ему предложить. Кроме того, чего тот действительно желал. Румерт выдохнул, решившись, подошел вплотную, взял за стриженый затылок и коснулся губ кратким поцелуем. Почему нет, если от этого мига зависело так много? Он отстранился и задумчиво провел языком по губам, слизывая незнакомое ощущение колкой мужской щетины, когда Тед вывернулся из его рук и уставился таким ошарашенным взглядом, за котором следует либо драка, либо… — Ты что делаешь?! Румерт? — воскликнул он. И схватив за плечи, впился долгим, выбивающим дух поцелуем, от которого внутри поднялась жаркая волна, растеклась по телу и собралась внизу, пробуждая нечто забытое, давно утраченное. И такое живое.

***

Тед сидел напротив на полу, скрестив ноги, и дышал так часто, что большое полотенце на его влажных после душа плечах ходило ходуном. Он старался смотреть Румерту в глаза, но взгляд то и дело соскальзывал ниже, метался по его полуобнаженному телу, выдавая возбуждение. — Ты когда-нибудь был с мужчиной? — осторожно спросил Тед. — Бывал, — Румерт усмехнулся и откинулся на спинку кровати, за самодовольной позой пряча волнение. Можно ли было назвать мужчинами тех женоподобных созданий, которые вносили разнообразие в пресыщенную жизнь Румерта в былые времена? Формально — да, ведь у них, кажется, были члены. Теперь же перед ним сидел настоящий мужик — огромный волосатый мужик, в наличии члена у которого не приходилось сомневаться. И было в этом что-то настолько будоражащее, что тело Румерта буквально пульсировало от предвкушения в такт с ударами сердца. Он возьмет его — эту мощь, — он ею завладеет. — И ты, наверное, был тогда сверху? — продолжал неловкий опрос Тед. — Разумеется, — Румерт рассмеялся абсурдности вопроса. — А ты? — Я могу по-всякому. Мне без разницы, — заверил Тед, взмахнув рукой. — Я просто хочу, чтобы тебе со мной понравилось. — Мне понравится, — Румерт был в этом уверен. Он поднялся с кровати и шагнул навстречу. — Матрас надо положить на пол, — из последних сил стараясь сохранить деловой тон, хрипло сказал Тед и хохотнул. — Иначе мы разнесем нахрен эту дерьмовую кровать! Несмотря на свой облик, он оказался очень нежным. Теплые губы едва касались кожи, пока Румерт, сгорая от возбуждения, сам не притянул его ближе, заставляя впиваться с силой. Тед осыпал поцелуями, ласкал языком шею, грудь, щекотал соски. Он водил носом по его лицу, закапывался в волосы с такими жадными вздохами, словно собирался дышать одним только его запахом. Румерт тоже вдыхал его запах — уже ставший знакомым и даже родным, теплый, чуть звериный, — он нравился Румерту, пробуждал что-то в его подсознании. Быть может, из-за запаха он и решил тогда, у ямы на Пустоши, взять Теда с собой — кто знает, когда это все началось? Румерт охнул, когда Тед внезапно обхватил его член горячим ртом, губами обнажил головку и языком снял каплю с отверстия. Судорожно вдохнув, Румерт отвалился на локти, запрокинул голову и расслабился. Отдался удовольствию, позволил наполнить себя, волнами бежать по животу, дрожью по коже, жаром по венам. Тед хрипел и причмокивал, но, не доведя до пика, вдруг бросил, перехватил член рукой и сипло прошептал: — Входи в меня. Только помедленнее, ладно? Я давно не… — в его осоловевших глазах мелькнула уже знакомая хрупкость, и Румерт ласково выдохнул ему в ухо: — Я буду осторожен. Он и правда не торопился, растерявшись на миг перед поросшей светлой шерстью задницей и темным кольцом, скрытым между крепких ягодиц. Тед заерзал от нетерпения, вбивая колени в матрас, провел руку под своим впечатляющим членом, размазал по промежности найденный в полицейской аптечке вазелин с ванильным запахом и легко ввел в себя палец, застонав, а затем еще один, раздвигая. Румерт облизал губы и отвел его шершавую руку, освобождая себе путь. Он обхватил себя за член, вздрочнул пару раз и, задержав дыхание, вошел едва-едва. Волна удовольствия от стиснутой головки пронеслась внутри, Румерт дал себе время прочувствовать ее до конца и толкнулся глубже. Тед выгнул поясницу, упираясь ладонями, и чуть подался назад. Румерт толкнулся еще, войдя наполовину, и еще, еще. И сбился со счету. Он трахал Теда отчаянно, потеряв всякий контроль, рычал в голос, сминал его плотное тело, закаменевшие бугры мышц. Он хотел бы поглотить его, сожрать целиком: напряженный зад, широкую спину, пушистые волоски, капли пота на веснушчатых плечах — но утолял свой голод, слизывая соль с горячей кожи, покусывая, вбиваясь внутрь до упора, до общего стона, до судорог. Пока не кончил — впервые за несколько лет. И, рухнув на матрас, уперся взглядом в ошалевшее, будто пьяное лицо Теда. Тот приоткрыл веки и, положив ему на щеку испачканную в собственном семени ладонь, прошептал: — Люблю тебя. Впервые в жизни Румерта — так искренне.