Obscura Nox Animae / The Dark Night of the Soul

Пронизительный крик прорезал утреннюю тишину, вырывая Лили из её тревожного сна. Глубже зарывшись в одеяла, она прижалась к Гарри, когда он начал плакать. — Ради всего святого, Петуния! Что подумают соседи, ты здесь вопишь, как… боже мой! Что это? — Похоже, это младенец, Вернон. — Да, я вижу. Но что он делает на нашем крыльце… о, доброе утро, Гертруда! Малыши хорошо отдохнули на каникулах? Лили услышала шуршание, и затем корзину подняли в воздух. — Давай просто занесём это внутрь и разберёмся, — тихо сказала Петуния. — Хорошо. Дом Петунии и Вернона пахнул сосновым чистящим средством и кондиционером для белья, поверх которых витали более соблазнительные ароматы, от которых желудок Лили издал жалкое урчание. Тосты и печенье, каша и рисовый пудинг… она попыталась не обращать внимания на свой голод. И тут её и Гарри резко опустили на пол. — Ну? — Тут письмо, адресованное мне, — задумчиво сказала Петуния, и Лили услышала слабый хруст пергамента. — Что там написано? Петуния надолго замолчала. — Моя… моя сестра мертва. И её муж тоже. — Что?! Как? — Убиты, — сухо ответила Петуния. — Убиты?! Погоди, значит, этот ребёнок — это… — Их сын, да. Гарри. Вернон хмыкнул, и его голос стал громче, когда он подошёл к столу. — Ладно. Ну и что ещё там в письме? Что мы с ним должны делать? Голос Петунии звучал нерешительно, когда она ответила. — Похоже, теперь мы его опекуны. — Что за…!? Это исключено! — прогремел Вернон, из-за чего Гарри разразился новой порцией рыданий. — Они не… они не могут просто так это сделать, Петуния! Даже если бы мы захотели взять мальчика к себе, существуют соответствующие процедуры для таких вещей! Документы. Правительственные агентства! Нельзя же просто… на дворе 1981 год, ради всего святого! Приличные люди не оставляют младенцев на пороге! — Видимо, их вид делает всё по-другому. — Именно! — согласился Вернон, ударив кулаком по столу. — Они делают всё по-другому, и смотрите, что происходит? Ты видишь, Петуния? Ничего хорошего никогда не выходит из того, чтобы быть ненормальным. Такие люди сами нарываются на то, чтобы их убили. А теперь они ждут от нас, что мы… — Я уверена, что мы последние люди, которых Лили выбрала бы, чтобы присматривать за её ребёнком. К сожалению, я - единственная живая родственница мальчика. — Не предлагаешь же ты нам согласиться на это? Петуния тяжело вздохнула. — Я не вижу другого выбора. — Но… — Вернон замолчал, громко зашипев, прежде чем продолжить. — Мы же договаривались, Петуния! Мы не собирались ввязываться во всё это… волшебное дело. А как же Дадли? Неужели ты хочешь растить нашего сына рядом с… с этим уродом! Лили съёжилась. Она ненавидела это слово. — Нет, конечно же, не хочу. Но, похоже, не важно, чего хотим мы. Дыхание Вернона сбилось, когда он попытался подобрать слова для ответа: —А как же правительственные агентства? Существуют места для детей-сирот, профессионалы, которые лучше подготовлены к этому. Мы могли бы отвезти его туда. Если мы объясним ситуацию, я уверен… — Мы не можем этого сделать. — Почему нет? — Потому что он… ну, такие вещи трудно держать в секрете. Ты же знаешь, как соседи любят сплетничать. Что, если они узнают, что мы отказались дать приют нашему племяннику-сироте, зная, что ему в этом мире больше некуда идти? Ты представляешь, что они скажут о нас? И мы же не можем объяснить все эти… волшебные дела, не заставив людей думать, что мы окончательно спятили. Всё, что они увидят — это то, что мы бросили беспомощного младенца. Вернон, казалось, сдулся, тяжело опустившись на стул. — Я понял твою мысль. Ладно, значит, придётся нам как-то это вытерпеть. Но никаких этих волшебных дел! Говорю тебе сразу, Петуния, я не потерплю этого в нашем доме! — Конечно, нет, дорогой. — И Дадли на первом месте. Что бы ни случилось. — Естественно. — Ох, я опаздываю на работу. Уверен, ты справишься с остальным. Боже мой, не могу поверить в такую наглость… Дальнейшие слова были неразличимы, так как он вышел из кухни, хлопнув дверью. — Полагаю, ты проголодался, — сказала Петуния несколько минут спустя, впервые обращаясь напрямую к Гарри. — И тебя нужно переодеть. Не знаю, о чём думали эти люди, оставив тебя на крыльце, как какую-то посылку. От тебя ужасно воняет. Ну, пойдём. Прежде чем Лили осознала, что происходит, её сестра подняла младенца из корзины вместе с одеялами. Было уже поздно хвататься хоть за что-нибудь, чтобы закрепиться — её крошечное тельце было подброшено в воздух, приземлившись с громким стуком посреди безупречного кухонного пола Петунии. Петуния закричала, чуть не уронив ребёнка. Ей удалось снова плюхнуть его обратно в корзину, затем она схватила ближайшую метлу и начала бешено размахивать ею в направлении Лили. Из комнаты наверху послышался плач другого ребёнка, более громкий и капризный, присоединившись к завываниям Гарри. — Чёртова мерзость! — сказала Петуния, наконец попав, когда Лили ударилась о шкафчик и рухнула на пол. — Туни, — попыталась позвать она. — Это я, Лили! Но всё, что вырвалось, был слабый писк, странно напоминающий… — Мышь! — взвизгнула Петуния, и Лили юркнула под холодильник, чтобы избежать ударов. — Грязный грызун! — Когда её сестра бросила метлу, Лили высунула голову, в безмолвной ярости наблюдая, как Петуния направилась к рыдающему младенцу. — Ни разу не было паразитов в моём доме. Ни разу! Потом появляешься ты, и не проходит и часа, как… ну, этого следовало ожидать. А теперь давай. У меня весь завтрак выйдет наружу, если мне придётся и дальше терпеть эту вонь. Как только шаги стихли, а наверху послышался звук льющейся воды, Лили выскочила из своего укрытия, ища ближайшую отражающую поверхность. Её не пришлось долго искать — дно холодильника было сделано из гладкого металла, что позволило ей хорошенько себя рассмотреть. Она издала ещё один писк, звук, который был бы криком в человеческом обличье, хотя он звучал точно так же, как и все остальные звуки, которые она издавала с тех пор, как Волдеморт послал в неё смертельное проклятие. Покачав головой от недоверия, Лили уставилась на отражение, которое казалось обыкновенной полевой мышью. Нет… Это не было чарами. Этого не могло быть. Чары не оставляют после себя трупов, и они не более, чем внешняя иллюзия. Но это… она действительно была животным… или, по крайней мере, она чувствовала, что дух животного составляет компанию её собственному. Другое присутствие было неуловимым, давая о себе знать лишь тихими, инстинктивными позывами. Необъяснимое искушение прогрызть стопку старых газет в углу или настойчивое желание изучить запахи, которые наполняли комнату… хлеб и другие злаки, а не яйца и бекон, которых она раньше так жаждала. Петуния влетела обратно в кухню, и Лили юркнула за мусорное ведро. Рисовая каша… о, как это вкусно пахло. Она игнорировала другие ароматы, наполнявшие воздух, пока её сестра сновала по кухне, явно готовя завтрак для детей. После того как она отнесла мальчиков обратно вниз и усадила их за стол, Петуния схватила трубку телефона со стены, набрав номер. «Годрикова Лощина, если можно. Местное похоронное бюро. Что? Какое именно? Мне всё равно, чёрт возьми!» Было странно и тревожно слушать, как планируют её собственные похороны. Лили не нравилась мысль о том, что её похоронят в этом месте, так далеко от города, где она выросла, от её семьи и друзей. Неудивительно, что её сестра не хотела, чтобы её похоронили поблизости, но разве она не заслужила хотя бы места на семейном участке в Коукворте? Но чем больше она об этом думала, тем более правильным это почему-то казалось. Годрикова Лощина была чужой для неё во многих отношениях, но это всё равно было место, где Гарри, Джеймс и она жили вместе, как семья. И быть похороненной рядом с Джеймсом, что, как она быстро поняла, было намерением Петунии… ну, это было бы не так уж и плохо, правда? Горе Лили было тихим, тусклой, постоянной печалью, которая витала на границах её сознания. Правда, она была поглощена всеми другими потрясениями, которые ей пришлось пережить после его смерти. Но даже если бы этого не было, она не могла представить себе, что будет оплакивать его с всепоглощающей, разрушительной интенсивностью, которой от неё, возможно, ожидали. Это осознание заставило её чувствовать себя ужасно, но это была правда. С другой стороны, разве не поэтому она выбрала его в первую очередь? Он был простым, безопасным, удовлетворённым спокойной привязанностью, не ожидая ничего большего. Эта связь позволяла ей быть рядом с ним, не подвергая себя риску. Это не делало чести гриффиндорской смелости, но после её переменчивой дружбы с Северусом ей нужна была стабильность. Быть с кем-то таким простым и легким, как Джеймс, было бальзамом для её сердца, желанным утешением после всего, что ей пришлось пережить. Она так отчаянно боролась, пытаясь увести Северуса с того тёмного пути, по которому он, казалось, был обречён идти. И ей потребовалось гораздо больше времени, чтобы оправиться от этой потери, чем она когда-либо признает даже самой себе. Забота о Северусе была бесконечной чередой головокружительных взлётов и ужасных падений. Он был леденящим холодом в разгар зимы, яростной метелью, грозящей поглотить её тело и душу. А затем, без предупреждения, эта яростная метель могла смениться сияющим солнцем, согревающим её так, что ей казалось, будто зимние бури никогда не вернутся. Но они всегда возвращались, конечно же, и с каждый разом казались хуже предыдущего. Северус всегда был… словно с избытком всего. Словно в нём было больше страсти, интенсивности, уж точно намного больше интеллекта. Он любил так пронзительно и ненавидел так яростно, как никто другой, кого Лили когда-либо знала, и это пугало ее до дрожи. Она никогда не чувствовала, что может контролировать себя, когда дело касалось его. После инцидента со словом грязнокровка она была опустошена. Ей казалось, будто её душу выпотрошили, лишили тепла и покоя, оставив необработанную, ноющую рану там, где должно было быть её сердце. До сих пор не было слов, чтобы описать это чувство, как глубоко её подкосило потерять его. Она лишь знала, что никогда, никогда больше не хочет быть такой уязвимой. Именно поэтому она не приняла его извинений, именно поэтому она выбрала тот конкретный момент, чтобы поднять руки в знак капитуляции. Осознание того, что его присутствие в её жизни сулит не что иное, как спасение или гибель для них обоих, было слишком для молодой девушки, которая просто хотела чувствовать себя счастливой и в безопасности, наслаждаться теми немногими короткими годами, которые ей оставалось до того, как её бросит в ужасную войну, которая ждала их всех. Да, в конце концов, Северус был слишком. Когда она согласилась начать встречаться с Джеймсом, он был как мягкий весенний день после многих лет сильных бурь. На удивление простой, никогда никаких неприятных сюрпризов или внезапных изменений в настроении или поведении. Лили просто плыла по течению, спокойная и уверенная, уверенная в своей способности управлять своим собственным курсом. В конце концов, она увидела его потенциал как надёжного мужа, подходящего спутника, на которого она могла положиться в хаотичные времена. Их отношения, возможно, были более дружескими, чем движимыми страстью, но этого ей было достаточно. И поэтому она оплакивала его тихо, без неконтролируемых вспышек или сырой, выворачивающей кишки агонии. Другие не поняли бы, почему она скорбит таким образом, но это было вполне уместно для той связи, которая была между ними. Северус, с другой стороны… Лили не могла перестать думать об этом. Северус, шепчущий её имя, прижимающий её бездыханное тело к себе, изливающий своё горе в прерывистых рыданиях. Она не ожидала такого поведения, никогда бы не подумала, что она все ещё настолько важна для него, что он отреагирует на её смерть с такой интенсивностью. Как она должна это понимать? И всё же осознание того, что какая-то часть её Северуса всё ещё существует, оплакивая её с такой искренностью… это знание проникло ей в сердце, заполнив ту пустоту, которая там была с того дня, как она его потеряла. Позже тем же вечером Лили устроилась под самодельной кроваткой Гарри, засыпая, прислушиваясь к его тихому дыханию. Их ситуация была далека от идеальной, но, по крайней мере, Гарри был в безопасности, сыт и в тепле, мирно спал в своём маленьком чулане. Чулан был одной из тех вещей, из-за которых она найдёт время позлиться завтра. Сегодня же достаточно того, что они переживут ещё один день.