Obscura Nox Animae / The Dark Night of the Soul

«Мятные леденцы», — прорычал Северус, качая головой из-за этого нелепого пароля, когда горгулья отъехала в сторону, пропуская его. Обнаружив кабинет директора пустым, он опустился в ближайшее кресло, запуская руку под пальто за бутылкой, которую он спрятал во внутреннем кармане. Он поднёс её к губам, но передумал, вместо этого налив в стакан. Выпивка не сделает то, что ему предстоит, легче, но он всё равно залпом выпил дешёвый виски, наслаждаясь знакомым жжением, когда алкоголь прокатился по горлу. Один глоток, второй, и затем он швырнул пустой стакан в стену, безучастно наблюдая, как он разбился на осколки по всему полу. Портреты встрепенулись с испуганными визгами и бормотанием, хотя только Финеас Блэк решился обратиться к нему напрямую: «Ты не мог бы вести себя потише? Мы тут пытаемся поспать!» «Отвали», — кисло сказал Северус. А затем, для верности, он создал второй стакан и запустил его прямо в позолоченную раму. С криком тревоги Финеас втиснулся в соседний портрет как раз вовремя, чтобы избежать удара. После этого они наблюдали за ним настороженно, молча, с выражением недовольства на лицах и неодобрительными взглядами. Северусу было наплевать… пока они молчали, он мог с легкостью не обращать на них никакого внимания. Разве имело значение, что эти сплетники собираются стать свидетелями самого унизительного момента в его жизни? Разве еще хоть что-то имело значение? Окклюменция и изрядное количество алкоголя хорошо послужили ему почти целую неделю. Он полагался на них, пока его безумное горе свелось к низкому, постоянному гулу в дальней части его сознания, в то время как он, возвратившись в Коукворт, сидел в темноте и пил. Он отключился от всего, заблокировал каминную сеть, а затем поджёг «Ежедневный Пророк» после того, как первый заголовок провозгласил: «Беспрецедентная победа для волшебного мира!» Ублюдки. Лишь когда из Хогвартса пришло официальное письмо, он несколько оживился, понимая, что у него нет выбора, кроме как открыть эту проклятую вещь. Северус, Прошу явиться ко мне в кабинет при первой возможности. Альбус Он не потрудился принять душ или побриться, прежде чем отправиться, даже не удосужился надеть чистую мантию. Беглый взгляд в зеркало, это было почти пугающе — ему не нравилась его внешность даже в лучшие времена, но отражение, уставившееся на него, деградировало от неприятного до совершенно гротескного. Сальные чёрные волосы свисали спутанными прядями вокруг лица, которое можно было описать только как серое. Холодное, бескровное, с резким контрастом чёрной бороды, нарушавшей пепельную монотонность цвета лица. Он сильно похудел, его худое тело держалось не более, чем костями и сухожилиями, чёрная мантия свисала с его конечностей, как с какого-то мрачного пугала. Что ещё хуже, его мантия была грязной… он пропах тошнотворным коктейлем из прогорклого алкоголя, запаха пота и едкого аромата магловских сигарет; каждый раз, когда он шевелился в кресле, он чувствовал это зловоние, исходящее от него. Отлично. Может быть, когда Дамблдор увидит его, он начнёт понимать последствия своей халатности. Возможно, он осознает, что некоторые травмы необратимы. Северус, возможно, всё ещё дышал, но во всех остальных отношениях он был так же мёртв, как и сама Лили. С этой мыслью он приготовился сделать то, что противоречило самой его натуре. Глубоко вдохнув, он опустил свои ментальные щиты, обнажив истинную глубину своего горя. Оно обрушилось на него, как Оглушающее заклинание в грудь, хриплые судорожные вздохи вскоре перешли в хриплые, безмолвные крики, которые эхом отдавались в тихом кабинете. Это была цена, которую нужно было заплатить за окклюменцию. Боль не уменьшилась, а лишь слегка отодвинулась, скапливаясь за щитами, как вода, сдерживаемая плотиной. Именно поэтому все книги, которые он читал об окклюменции, подчёркивали умеренность, напоминая практикующим, что необходимо опускать свои щиты через регулярные промежутки времени, чтобы поддерживать этот важный баланс между разумом и безумием. В одной книге даже рассказывалась история о волшебнике, который покончил с собой, потому что он решил использовать окклюменцию в течение нескольких месяцев подряд, а не справляться с относительно незначительным разочарованием от пропущенного повышения в Министерстве магии. К тому времени, когда он опустил свои щиты, это легкое разочарование превратилось в такую сокрушительную тоску, что он предпочёл отравить себя, чем страдать от неё. Конечно, несколько дней не сравнить с несколькими месяцами, но потеря Лили была гораздо более сокрушительной, чем пропуск какого-то глупого повышения. Было больно… так сильно, что Северус хотел дёрнуть свои щиты обратно и сказать: «Пошло всё это». Он не сделал этого. К тому времени, как появился Дамблдор, он согнулся в кресле, обхватив себя руками, пока его тело содрогалось от рыданий. Лили… мертва… ушла навсегда… его вина… его вина… — Северус? Он не поднял головы. — Северус, прошу тебя. — К-как, — выдавил он сквозь сжатые зубы, — как это случилось? Дамблдор помолчал. — Вы не знаете? Это было во всех газетах. — Не читал эти чёртовы газеты! — Понятно, — тяжело вздохнул Дамблдор. — Поттеры находились под защитой заклинания Фиделиус… — Да, да, — нетерпеливо огрызнулся Северус. — Я так и предполагал. Как заклинание было сломано? Кто был их Хранителем Тайны? — Вы действительно совсем выпали из мира, не так ли? За его столом раздалось шуршание бумаг, и затем экземпляр «Ежедневного Пророка» оказался на коленях Северуса. Он с недоверием уставился на заголовок, прежде чем его взгляд опустился вниз, загипнотизированный изображением Сириуса Блэка, безумно кричащего в камеру. Потребовалась минута, чтобы осознать прочитанное. Как бы сильно он ни ненавидел этого человека, он никогда бы не подумал, что Сириус предаст своего ближайшего друга, человека, которого, как казалось, он любил больше всех на свете. Северус усмехнулся про себя. Ну, а почему бы и нет? Блэк, очевидно, был сумасшедшим, он знал это уже много лет. Теперь у него были доказательства, лежащие прямо у него на коленях, кричащие на него, как сам этот чёртов безумец. Он жаждал гнева, желал проклятий, криков и клятв мести, невзирая на то, что уже сидел в тюрьме и был недосягаем. Слепая ярость… это было бы гораздо предпочтительнее, чем то, что он чувствовал сейчас… печаль, пустота, понимание того, что Лили довела себя до этого, доверившись не тем людям. Поняла ли она это в конце? Или ушла, сохранив в сердце каплю веры? Конечно, он знал ответ на этот вопрос. Лили никогда бы не перестала верить. Нет, даже не в последние секунды. Слёзы снова текли по щекам, горячие и горькие, и он знал, что сейчас самое время сказать то, что нужно сказать. Наконец подняв голову, он посмотрел Дамблдору прямо в глаза, почувствовав вспышку удовлетворения, когда пожилой волшебник явно вздрогнул от его изможденного вида. — Я думал… вы обещали… защитить ее… — Лили и Джеймс доверились не тому человеку. Похоже, как и вы, Северус. Разве вы не надеялись, что лорд Волдеморт пощадит ее? Если он хотел заставить старика почувствовать себя виноватым, он, очевидно, потерпел неудачу. Дамблдор, как всегда, умудрился обратить всё против него, оставаясь чистым и безупречным. Но он пообещал… пообещал, поэтому ответственность за смерть Лили лежала на нем так же, как и на любом другом. Он мог отрицать это сколько угодно, но они оба знали правду. Этого должно было хватить. Пока что. — Её мальчик выжил. Какое это имело к чему-либо отношение? — Её сын жив. У него такие же глаза, точно такие же. Вы, конечно, помните форму и цвет глаз Лили Эванс? Поток образов пронесся в его сознании. Зеленые глаза, большие и невинные, смотрели на него, худощавого мальчишку без тени осуждения, даже после того, как он испортил их первую встречу. Эти глаза, сияющие от возбуждения, когда она бежала по детской площадке, размахивая письмом из Хогвартса в одной руке. Глаза Лили, нежные и чистые, обрамленные густыми темными ресницами. Совершенно безупречные во всех отношениях. Сколько таких глаз он видел за эти годы, немыслимо прекрасные, будь то светлые и искрящиеся от смеха или тёмные в момент гнева? Эти глаза… потускневшие и безжизненные, смотрели в никуда. Глаза, которые больше никогда не сощурятся от смеха, и не озарятся какой-то непостижимой эмоцией, которой он не мог найти названия. Глаза, которые уже не обратятся к нему, полные любви или разочарования, или… возможно, прощения. — Нет! — выдавил он, задыхаясь. — Ушла… мертва… — Это раскаяние, Северус?» Чёрт бы его подрал. Он точно знал, что делает. Но зачем? Просто чтобы показать, что он был прав всё это время? Неужели он думал, что Северус не знал этого к настоящему моменту… что он не знал этого с того мгновения, как узнал, что жизнь Лили в опасности? Зачем это сейчас припоминать? — Я хочу… я хочу умереть, лучше бы я был мёртв, — это всё, что он смог произнести. — И какая от этого польза кому-либо? Если вы любили Лили Эванс, если вы по-настоящему любили её, тогда ваш дальнейший путь ясен. — Что… что вы имеете в виду? — Вы знаете, как и почему она умерла. Сделайте так, чтобы это не было напрасно. Помогите мне защитить сына Лили. Северус в ужасе уставился на него. — Ему не нужна защита. Тёмного Лорда больше нет. — Тёмный Лорд вернётся, — спокойно сказал Дамблдор, — и Гарри Поттеру будет грозить страшная опасность, когда это произойдёт. Это было, то, о чем Северус вскользь задумывался, но был слишком поглощён горем, чтобы уделить этому вопросу достаточно внимания. Но уверенность в голосе Дамблдора заставила его прислушаться. Несмотря на противоречивые чувства к пожилому волшебнику, особенно сейчас, он знал, что нельзя не доверять его суждению. Значит, война не закончилась, а лишь приостановилась, пока Тёмный Лорд восстанавливает свои силы. Ну, просто замечательно. Но в то же время… в глубине его сознания зародилось какое-то чувство, нечто за пределами гнева, вины и ужасной тоски. Да, он считал своим долгом перед Лили защитить её сына от опасности. Пусть этот ребенок и мерзкое отродье Поттера, но это было самое меньшее, что он мог сделать в сложившейся ситуации. Но кроме этого… Возможно, он наконец-то смог бы стать тем, кем всегда должен был быть, тем, кто выбирает правильный путь, тем, кто готов жертвовать собой ради других, несмотря на цену, которую придётся заплатить его здравомыслию, его жизни. Именно такого Северуса полюбила бы Лили… Северуса, который не потерял бы её и не дал бы ей погибнуть. Её было уже не спасти, и не оставалось надежды когда-либо получить её прощение. Но всё же, защита мальчика была хоть чем-то… и в мире, где для него не осталось больше ничего, это вполне могло стать всем, стать единственным смыслом, наполняющим его жизнь. Плата за его ошибки, надежда на искупление, шанс обрести тот покой, который он считал для себя невозможным. Всё ради её сына, и тем самым, всё ради неё. Да. Да. Северус не питал никакого чувства лояльности к Тьме, и по тем же причинам он не питал его и к Свету. Обе стороны предали его по-своему, лишив его единственного человека, которого он когда-либо любил. Теперь он понимал, что ни одной из сторон никогда не было до него дела, их волновало только то, как он мог послужить их драгоценной цели. Но Лили… её приверженность Свету всегда оставалась неизменной. И поэтому, ради неё, он вступит в борьбу, принимая на себя все те битвы, которые она не может более вести сама. О да, он защитит её ублюдского сына… и пусть боги пощадят того, кто встанет у него на пути. Заметив, что Дамблдор внимательно наблюдает за ним, Северус мгновенно возвёл свои щиты, его лицо расслабилось, приняв бесстрастное выражение. — Хорошо, — сказал он, с облегчением осознавая, что его голос был достаточно ровным, несмотря на всю ярость, скрытую за этим словом. — Но никогда… никогда не рассказывайте, Дамблдор. Это должно остаться между нами. Поклянитесь! Я не смогу вынести… сын Поттера! Я хочу вашего слова! — Моё слово, Северус, что я сохраню в тайне ваши лучшие качества? Ну раз вы так просите… Он отмахнулся от этого, как и от того, что казалось подлинной печалью в глазах старика. Теперь у него появилась цель, необходимость действовать, отбросить всё, что он чувствовал, и перейти прямо к тому, что он мог бы сделать. — Где сейчас мальчик? Что я должен сделать? Дамблдор поднял руку. — Вы меня неверно поняли, Северус. На данный момент, Гарри в полной безопасности, и, вероятно, останется таковым в течение следующих десяти лет. Я отдал его на попечение сестре Лили, миссис Петунии Дурсль. Кровные узы, которые связывают его с его собственными родственниками, гораздо сильнее, чем любая защита, которую могли бы обеспечить мы с тобой. До тех пор, пока не придёт его время начать обучение… Северус перебил его громким фырканьем: — Если вы оставили его с этой мегерой, он в большей опасности, чем мы думали. Вы имеете хоть малейшее представление о том, что это за женщина? — А вы имеете? — резко возразил Дамблдор. — Насколько я понимаю, вы не видели её уже много лет. Детское соперничество не обязательно означает… — Соперничество? Это было совсем не соперничество. Эта девчонка была самой жестокой, самой мерзкой… не только по отношению ко мне, но и к собственной сестре тоже. Вы не знаете… Дамблдор заставил его замолчать пронзительным взглядом. — Я не знаю, что люди могут быть агрессивными, когда они чувствуют ревность или угрозу? Или что вполне могут отталкивать тех, кого любят из страха потерять их? Полно, Северус. Петуния не может быть тем чудовищем, каким вы её себе представляете. В некотором смысле, вы двое не так уж и отличаетесь. — Я совсем не такой как эта… эта… — Мне жаль, что вы так считаете, — сказал Дамблдор, его голос был мягким и печальным, пока он задумчиво ходил по кабинету. — Эмпатия может облегчить бремя многих наших тяжких испытаний. Думается, что проявите вы немного больше этого качества, задача, которую вы взяли на себя, стала бы для вас менее тягостной. — Я делаю это ради Лили, — холодно произнёс Северус. — Я, конечно, могу понять её желание защитить своего сына. В остальном же, это не имеет для меня никакого значения. Для меня этот мальчик мог бы быть хоть мутантом, если уж на то пошло, — а поскольку он отродье Джеймса Поттера, я бы не исключил и такую возможность. Но не заблуждайтесь, Дамблдор. Никакой привязанности между нами не будет. Не ждите счастливого финала. Я выполню то, что должен, то, что дал обещание исполнить. И на этом всё. Дамблдор вздохнул: — Хорошо. Никого нельзя заставить чувствовать то, что он не хочет чувствовать. Я просто надеюсь, что… — Итак, что я должен делать в течение следующего десятилетия своей жизни? — перебил его Северус, прежде чем тот успел впасть в излишнюю сентиментальность. — Предполагая, конечно, что вы меня не увольняете. — Почему вы решили, что я могу вас уволить? Северус помедлил. — Ну, я не думаю, что волшебный мир в его нынешнем состоянии отнесется благосклонно к тому, что их детей будет обучать бывший Пожиратель Смерти. — Волшебному миру придётся с этим смириться, — возразил Дамблдор с намёком на веселье. — Если бы я был расположен быть более покладистым, я думаю, пожалуй, мог бы отложить ваше возвращение до того момента, как поутихнут волнения. Но зачем ждать? Мне всё ещё нужен Мастер Зелий, а вам требуется чем-то занять свое время, пока ваша роль в защите Гарри не станет более существенной. Десять лет… десять лет преподавания никчёмным студентам, у большинства из которых не было никакого стремления к знаниям или интереса к обучению. Десять лет блуждания по знакомым коридорам Хогвартса, где на каждом шагу его преследовали мучительные воспоминания о Лили. Десять лет работы, которую он терпеть не мог, в окружении персонала, который смотрел на него с подозрением, а их разговоры внезапно обрывались всякий раз при его появлении. Десять лет, проведённых в единственном месте, которое он когда-то считал своим домом. Не раздумывая, Северус согласился с коротким кивком. — Хорошо, — жизнерадостно сказал Дамблдор. — Очень хорошо. Студенты вернутся с каникул послезавтра. Я ожидаю, что к тому времени вы приведете себя в порядок. Поспите, примите ванну, поешьте что-нибудь, да? - в глазах старого волшебника блеснул озорной огонёк. Северус понял, что нужно срочно уходить. — Конечно, директор, — отозвался он с деланным повиновением. — На этом всё? — Да, Северус. Пока что.