Obscura Nox Animae / The Dark Night of the Soul

Лили еще не расставалась с Гарри больше, чем на несколько часов, и ни разу не спала всю ночь, не будучи уверенной, что он находится в непосредственной близости. До Волдеморта она привыкла вставать ранним утром, чтобы проверить своего малыша, задержаться у его кроватки, чтобы погладить его бархатистую щёчку или послушать его тихое дыхание. В последующие годы её крошечные размеры позволяли ей постоянно находиться рядом с ним. Теперь она понятия не имела, что ей делать, она знала только то, что она должна вернуться к нему как можно скорее. Она несколько раз пыталась сбежать, прорываясь мимо миссис Фигг всякий раз, когда открывалась входная дверь, даже пытаясь протиснуться в щель в окне. Но это только привело к тому, что её заперли в одной из спален наверху, где она выражала своё разочарование громким мяуканьем и царапаньем мебели. Она прекратила своё такое поведение, когда Арабелла пригрозила отослать её прочь. Ей совсем не нужно было ещё больше отдаляться от Гарри. После этого она проводила большую часть времени, глядя в окно, либо беспокоясь о своём сыне, либо увлечённая вещами, которые никогда не пришли бы ей в голову, когда она была человеком. Инстинктивные порывы неустанно терзали её, маня гоняться за тенями на стене или выслеживать каждое движение крошечных существ, чьи шорохи доносились из листвы снаружи. Жизнь мыши во многом была легче. Она была настолько мала, что могла проскользнуть куда угодно, и совершенно не нуждалась в помощи, когда речь заходила о еде и воде. Теперь же она должна была полагаться на человека в удовлетворении самых простых потребностей: в кормлении, смене туалетного лотка, даже в открытии дверей. Ей хотелось бы быть признательной Арабелле, но её досада застилала все чувства. Однажды утром, она, погрузившись в полудрему, грелась под лучами яркого солнца на привычном месте. Её уши уловили тихий звук, её глаза приоткрылись, чтобы взглянуть на малиновку, которая только что приземлилась на подоконник. Не обеспокоенная присутствием кошки, она надула свою пушистую красную грудку и наклонила голову, чтобы посмотреть на неё своими глазами-бусинками. Лили пристально рассматривала это создание, испытывая волну надежды, когда обнаружила то, что искала. Да, это небольшое пространство было на месте. Получится ли у неё переселиться в птицу? Сделав глубокий вдох, она не отводила взгляда, усилием воли продвигаясь вперед. И вот так, она обрела свободу.

***

Теперь, преисполненная уверенности, Лили твёрдо решила использовать свою новообретённую способность с наибольшей пользой. К сожалению, в отношении Дурслей она мало что могла предпринять, кроме как создавать им как можно больше неудобств. Но она сделает всё, что в её силах, чтобы детство Гарри было более терпимым. Она вернулась в облике крошечного коричневого паука и показалась Гарри с огромным опасением, не зная, раздавит ли он её или отпрянет с ужасом. Но там, в этом унылом маленьком чулане, он посмотрел на неё с кривой улыбкой и поприветствовал её как друга. Прыгать из тела в тело после этого стало легко. Когда мальчикам было восемь лет, Дадли убедил своих родителей завести ему щенка, дав Лили возможность играть со своим сыном, когда никто другой не обращал на него внимания. А после того как Дадли засыпал по ночам, она пробиралась вниз, прижимаясь к Гарри, а он что-то сонно бормотал в темноте. Несмотря на всю её осторожность, вскоре стало ясно, что щенок отдаёт предпочтение Гарри. Даже когда она не была в этом маленьком зверьке, он всё равно тянулся к нему, не замечая Дадли. Это вызвало у него самую яростную истерику, которую она когда-либо видела, после чего последовало спешное объявление в газете. Но всё же, у неё были и другие возможности. Прыгать в тела бульдогов Мардж доставляло ей особое удовольствие — она старалась быть дружелюбной с Гарри, лишь для того, чтобы понаблюдать, как женщина кипит от бешенства. И хотя она немного могла сделать для того, чтобы остановить постоянные издевательства Дадли, она умело вмешивалась то здесь, то там — жалящая оса, голубь, обгадивший мальчика, что угодно, лишь бы дать Гарри время сбежать. В общем, их жизнь была относительно безмятежной… до первого прилета совы.

***

Вернон был в плену своих заблуждений и оторван от реальности. Конечно, он терпеть не мог всё, что было связано с магией. Лили всегда это знала. Но как бы он ни относился к этому, он был бессилен остановить эти письма. Любой здравомыслящий человек давно бы уже это понял, но нет… он притащил свою семью в эту убогую лачугу, заброшенную в никуда, на крошечном островке в море. Лили тоже смогла пробраться сюда, замаскировавшись под блестящего черного жука, цепляясь за шнурок на ботинке Гарри. Неужели Вернон не понимал, что он всего лишь оттягивает неизбежное? Кретин. Остальные дрожали от холода, изнывали от голода, тряслись от страха, но было ли ему хоть какое-то дело? Нет! Да ещё вдобавок ко всему он купил ружьё… ружьё, подумать только! Что он собирался делать – стрелять в кого-то за попытку отправить Гарри письмо? По-видимому, так. Он держал оружие, как любимого ребёнка, не обращая внимания на Петунию, когда она упрашивала его отложить ружьё и идти спать. Громкий, настойчивый стук раздался в полночь, в то самое мгновение, когда Гарри исполнилось одиннадцать лет. Лили не испытывала страха, хотя дом содрогался от ударов в дверь. Она словно чувствовала… присутствие кого-то родного и безопасного по ту сторону двери. «Кто там?» — заорал Вернон. «Предупреждаю — я вооружён!» Нисколько не смутившись, Хагрид ворвался в хижину, заставив Дурслей съёжиться от ужаса, когда он навис над ними. Тем временем Гарри вовсе не выглядел испуганным, а скорее любопытным. «А, Гарри! Последний раз видел тебя совсем крохой. Вылитый отец, а вот глаза мамины». С этими словами любопытство на лице Гарри сменилось восторгом, который тут же грозил обернуться разочарованием, когда Вернон приказал Хагриду убираться. Но, разумеется, великан не проделал этот путь просто так. Лили знала, что он здесь, чтобы сделать то, чего не смогли добиться письма — убедиться, что Гарри Поттер в этом году поступит в Хогвартс. «Да заткнись ты, Дурсль, старый чурбан». Она с радостным предвкушением наблюдала, как Хагрид начал всё исправлять. Он разжёг огонь, наполнив хижину весёлым теплом, а затем накормил Гарри сытным ужином из чая и сосисок. Он даже принёс её сыну торт ко дню рождения, первый, который он получил со времён младенчества. Но самое лучшее было то, что Хагрид начал рассказывать о Хогвартсе. За эти годы ничто не ранило Лили больше, чем её неспособность общаться с сыном. Как сильно она хотела, чтобы он узнал правду о себе, как отчаянно желала рассказать ему все о волшебном мире. Ей было невыносимо думать о том, что он может никогда не узнать. Но нет, волшебное сообщество его не забыло, не бросило его доживать свой век в невежестве. Напротив, они готовы были принять его с распростёртыми объятиями. Она готова была разрыдаться от облегчения. Казалось, время замерло, а тщетные возражения Вернона доносились лишь как далёкое эхо, пока Лили ждала, когда Хагрид произнесёт заветные слова… ждала, когда он откроет Гарри то единственное, что изменит его судьбу навсегда. И вот, наконец… «Гарри, ты волшебник».

***

Профессор Снейп сидел за преподавательским столом, натянуто кивая в ответ на бессмысленную болтовню Квиррелла. Ещё один год, ещё одно жалкое подобие преподавателя Защиты от тёмных искусств. Тем временем самого Северуса, полностью квалифицированного и жаждущего преподавать этот предмет, игнорировали уже десятый год подряд. На самом деле, он уже не знал, зачем вообще подаёт заявку на эту должность. Чистое упрямство? Отчасти, да. Но он также делал это, чтобы доказать свою правоту. Сколько бы раз Дамблдор ни отклонял его заявление, они оба знали, что нет волшебника, который лучше подходил бы на эту должность. Год за годом Северус видел это в глазах директора, слышал эту нотку сожаления в его голосе, когда тот говорил: «Прости, Северус. Я уже отдал эту должность другому». Не в этом ли была причина его упорства, жажда признания? Возможно, хотя его гордость ни за что не позволила бы ему признаться в этом. Он перестал надеяться, что Дамблдор назначит его на эту должность, но всё равно заполнял заявку каждое лето. Опять список достижений, более впечатляющий, чем в прошлый раз, и снова отказ, более резкий, чем прежде. Почему-то в этом было своё утешение. Тем временем его ждал ещё один год Зельеварения, наполненный бесчисленным количеством расплавленных котлов и загубленных ингредиентов. На каждом курсе находилось несколько человек, проявлявших талант к этому предмету. Но большинство студентов были либо слишком тупы, чтобы понять основные принципы, либо им было лень прилагать усилия. Конечно, преподавание Защиты от тёмных искусств тоже сопровождалось бы своими разочарованиями. Общение с детьми никогда не было его сильной стороной, независимо от предмета. Но преподавание Защиты дало бы ему чувство цели, возможность обучать будущих бойцов для грядущей войны. Это казалось гораздо более продуктивным, чем его нынешняя должность, когда он сидит и наблюдает, как кучка сопливых подростков варит лекарство от фурункулов. Да, довольно много зелий будут иметь решающее значение для военных действий, но большинство из них были уровня СОВ. Почти всё, что было до этого, казалось пустой тратой времени. «…н-н-не думаете?» «Ммм», — буркнул он Квирреллу, едва взглянув на дрожащего идиота. Его взгляд был прикован к дверному проёму, откуда первокурсники вереницей потянулись в зал. Некоторых он узнал сразу, так как они были поразительно похожи на своих родителей. Сын Малфоя был точной копией отца, а дети Крэбба и Гойла выделялись в толпе. Там стоял и младший Уизли, с огненно-рыжими волосами и дерзким взглядом, почти полностью повторявший своих братьев. И рядом с ним… Северус замер. Его внутренности словно сжало в тугой комок, а затем резко растянуло. Он закрыл глаза, почти уверенный, что это какая-то жуткая галлюцинация, но когда он снова открыл их, он увидел его… точную копию молодого Джеймса Поттера. Если бы мальчик был похож на Лили, унаследовал её нежность, силу и мужество, Северус, быть может, смог бы забыть о том, кто его отец. Конечно, в нём бы жила боль – постоянная, словно преследующая его тень, память о женщине, которую он потерял, но она была бы и желанным напоминанием о том, за что он сражается. Черт возьми, если бы ребёнок пошёл в мать, Северус, возможно, даже проникся к нему, по-своему. Он провёл годы, надеясь на это, гораздо больше, чем себе в этом признавался, надеялся найти хоть какую-то частичку её, которая всё ещё существует в этом мире. Было ли это всё ещё возможно? Не во внешности, возможно, но… Словно услышав его немой вопрос, Гарри Поттер именно в этот миг взглянул на Северуса. Он скривился, так же как его отец, скривился как будто от неприязни или отвращения и быстро отвернулся. И тут Северус потерялся в пучине воспоминаний, болезненно вспоминая все те унижения, которые он пережил по вине Джеймса Поттера , а него было такое же выражение лица. — Не волнуйся, Сохатый. Лили Эванс ни за что не стала бы спать с таким, как он. — Тогда почему она всё время крутится вокруг него? — Жалеет его, наверно. Девчонки они такие. Но это не повод, чтобы они трусы скинули, будь уверен. Снивеллус, вероятно, останется девственником до конца своей жизни, если только не напоит какую-нибудь бедную пташку одним из своих зелий. — Ты не думаешь, что он может это сделать с Лили…? — Нет, если мы вырвем его усохшие причиндалы. Гарри не произносил подобных слов, но ему и не нужно было. Мальчишка выказывал презрение к тому, кто был его нежеланным защитником, а возможно, и вовсе питал к нему отвращение. Через этого выскочку, словно призрак, восстал из небытия его отец, чья отвратительная сущность с пугающей точностью воспроизвелась в Поттере-младшем. И уже не было шанса удержаться от осуждения, ни малейшего шанса, что Северус дарует ему хоть каплю снисхождения. Этот взгляд, столь красноречивый в своём отторжении, поведал ему всё, что стоило знать. И Северус понял совершенно точно: он ненавидел этого мальчишку.