Christmas

Темноту свет вытесняет чрез щель приоткрытых век. Он разбирает удары сердца : те спокойны и не спешны, проталкивают по телу едва не потерянную жизнь. В размытых пятнах не увидеть чёткости предметов, и только белый пласт чего-то сверху, скорее потолка. Закрывает глаза обратно, те щиплют лучи сквозь оконные стекла, привыкшие к темноте они слезятся. Первая слеза катится по щеке вниз, разбивается о ткань под головой. Шокированное тело онемело совсем, безвольно раскиданы руки. Но двинуть ими нельзя, даже если все силы в месте едином сконцентрировать : кожаные ремни, натирая, давили на руки, плотно затянутые и привязанные к стальным прутьям кровати. Стук сердца постепенно перестаёт застилать слух и сквозь пробираются звуки часов : он их не видит, и сколько время не знает, пытается про себя секунд отсчитать, только вот числа меняются, плывут, не даются, и голос не работает, что бы выдавить спокойную речь. С новым отчаянием кладёт обратно голову на подушку. Да хоть бы в окно посмотреть, оно же рядом совсем — и то пока не выходит! За отходящим на второй план шоком тела шли бесконечные слезы по болящим швам, нитки впивались в измученную плоть, соединяя воедино. Кружится голова и тошнота идёт вверх, уж не фон, а сжимание горла в не видные тиски, что всё то, кажется, не стоило его выживания. Не стоило. Не стоило. Не стоило. .... Не стоило спасать. Гонять по венам остатки жизни, пробивать в измученные лёгкие вдох. Что бы сейчас бесполезным, промытым изнутри, лежать в сожалениях. За стенами, где-то там, приглушёнными ударами, слышны чьи-то шаги. Звук приближается, чувствуется присутствие по ту сторону, их отделяла дверь, пока не поддалась открытию. Кто-то, стараясь не шуметь, прошёл по полу, под его — её? — весом прогнулась койка. Шелест бумаг в руке и неразборчивый шепот. Вздымалась грудь при дыхании, пропуская всё ближе к языку горечь выворачивающей тошноты. С ним до какого-то времени не разговаривали, а может даже не смотрели. — Ацуши - сан? — неизвестный обратился, теперь точно впиваясь обеспокоенным взглядом в болезненное тело, оттого неприятно, хочется вывернуться, сжаться до атома, лишь бы больше не попадаться под него. — Вы находитесь в больнице, я психиатр — Танака - сан. Можете ли вы сейчас ответить на вопрос о своём состоянии? Ответом послужило мотание головой, Ацуши, выдавливая силой из горла вместе с звуками помутнение, не сумел сложить и слова, только кашляя. — Хорошо, прошу прощения за беспокойство. Я ещё подойду к вам позже. Стыдно. Стыдно. Стыдно. Стыдно. Опускаться, опускаться до грязи, хочется выплюнуть собственный язык, прочистить горло. Он врал, он всех подвёл, показал слабость, доказал, что беспомощное, забитое в угол животное. Во рту стоял вкус желчи и чего-то, кажется, больничного, остатки спасения. * * * Казалось, даже кости, внутренности стёрты в разлетающуюся пыль. Попытка двигать пальцами вызывала только едва ль заметную дрожь. Силы уходили не на движение, а на само его существование маленькой точкой среди огромного мира, где у каждого какие-то проблемы и несчастья, так почему-же он позволил себе поступить так.. Разочаровать. Убить. Не себя. Кеку. И пить хотелось, сейчас, когда зрение из мыльных пятен перетекало в слабейшие очертания предметов, рядом стояла бутылка, только он её взять не мог, даже протянуть кисть, зацепиться. Горло совсем пересохло. К его губам поднесли стаканчик, будто услышав безмолвную мольбу, давая чуть-чуть вобрать влаги, пролить пару капель на свою футболку. — Сейчас вы можете говорить? — психиатр посетил вновь, видя даже крови прилив к щекам, когда как ещё час тому назад он был бледен совсем, как из гробницы сбежавший. И Ацуши слабо кивает в ответ, неуверенно, может в сомнениях. — Отлично. Вы можете мне рассказать, что случилось? — Д.. Кхм... Гха.. Да, могу, я наеюсь. Надеюсь. — на «д» в исправлении акцент, ударение. Но звук снова обрывается в горле, не лезет, стоит попросить его всё рассказать. Закрывает глаза, имитируя духа спокойствие, даже если изнутри на плоть давят эмоции, пытаются разорвать на кусочки, только теперь необратимо, уже не собрать. — Вы пытались умереть? ... ??? Мотает головой, как согласие, подтверждение, хотя на изполосаных руках лежит вся правда, скрывать её уже нет смысла, и так открыт без воли своей перед ними. — Что ж, благодарю за честный ответ. А наша задача — помочь вам. — Помо- ? Ох.. — губы сжаты в маленькую полоску, искусаны от переживаний, тревожащих всё тело и забивая обратно в агонию. — С чем? Снова захотеть жить? — Помочь выйти в не вредящее вам состояние. Для этого нам требуется ваше согласие на перевод в специализированную клинику и желание что-то исправить, без этого мы не сможем подобрать вам правильное лечение. Мужчина, предварительно аккуратно разжав тугие ремни, позволив им соскользнуть по коже на кровать и освободить запястья, протянул Ацуши бумаги, которыми, кажется, и шуршал изначально. И он принял, дрожащими руками, подушечками пальцев удерживая переданные документы. Трудно было, опираясь этим же руками, приподнять измученное тело чуть выше, сесть, чуть не глотая слезы от боли. — Ставя подпись на каждой из них, вы даёте своё согласие на госпитализацию. Накадзима удерживает ручку, читает каждую строчку, проглатывает желание отказаться — это, возможно, последний шанс почувствовать себя хоть чуть спокойней, даже если ненадолго. Даже если он знает, что то — временно, и он с новой силой ударится в переживания. Ставит подпись, отдавая, и укладывается обратно отдыхать, укрывается тяжёлым одеялом, не прощается. * * * Обычная палата, правда до мелочей прибранная — ни открыть окон, ни найти хоть что-то, что поможет умереть, всё то убрано перед его приходом, перепроверено. Валяется на холодной, ещё не прогретой, кровати, раскинув конечности в разные стороны. К нему заглядывают каждые пятнадцать минут, обеспокоенно осматривают и выходят обратно, почти не пытаясь оговориться о чём-то. Знают, что не время. Ацуши, приподнимаясь, пытается опустить ноги, едва ли их чувствуя, на пол, сделать шаг, но они не способны держать. Только качаться вперёд-назад. Успокоительные действуют, пока что, давая голове туманность и нескончаемую сонливость. Зевает, зарывается, сворачивается в подобие клубка, что бы согреться, когда холод покрывает кожу мурашками, и выползает из под одеяла, когда жар пробирается по спине. Сквозь сон иногда пробиваются шаги, шелест бумаг, шёпот вблизи кровати. И.. Плач. За спиной его — горестные вздохи и тихие вопрашания « за что ». Поворачиваться не хочется, и голос узнаёт, ему страшно. Страшно взглянуть, страшно попытаться коснуться. Как раньше. Рука девочки, столь нежная, проводит по щеке, поглаживает аккуратно, почти невесомо, пальцами кожу, вглядывается в его спину, тыкаясь взглядом. Делать ли вид, что не слышит её, он уж точно не может. Сквозь стыд, сжигающий внутри до тла, пытается сесть. Пока не оборачивается, устало смотрит в окно. Пытается обратиться к ней, повернуть голову, только стыдливо прячет глаза, как маленький ребёнок, провинившийся. И сказать ведь нечего, оправданий нет, и не нужны они, он думает. Но находит лишь нежность, трясущуюся руку, пальцы которой зарываются в лохматые, наверняка такие уродливые, локоны. С деревянного стула подле кровати, Кека пересаживается к нему, обнимает, обхватывает, боясь снова потерять. И только сейчас, Ацуши кажется, боль утихает, вместе с тем наоборот вспыхивая новым пожаром. Он опускает голову на её плечо, неуверенно прибивается ближе. И срывается на слезы, тихие, только спина заметно трясется с каждой каплей. Хочется закрыться, не выходить, не смотреть больше в наполненные болью глаза напротив, никогда не видеть в них слез по его вине, знать, что если бы не его слабость, этого никогда не случилось. Но нет ни ударов, ни криков, ни пинков, они просто сидят, слышат друг друга дыхание. Ткань на свитере Кеки чуть промокает от влажных капель с чужих глаз, на нём теперь пара потемневших пятен. Постепенно успокаиваясь, он утирает тыльной стороной ладони остатки слезинок с ресниц, размазывает по лицу, пытаясь остановиться. Его внешний вид, и без того плох, но сейчас — остекляневший взгляд и раскрасненное лицо. * * * Пытается, уж чуть лучше почувствовав тело, вернув почти полностью себе над ним контроль, очистить мандарин от кожуры. Протыкает, снимает, яркий запах сразу ударяет в нос, и оттого пахнет новым годом. Изуми ушла, бросив на прощание простое « поправляйся » и оставив маленький пакетик на тумбочке. Вроде и чувствует себя лучше, хлопает пушистыми ресницами. За окном — снегопад и растущие сугробы. Улицы уже начинают украшать, вешать светящиеся гирлянды и рождественские вывески. Уже полностью стемнело небо, коридоры опустели, и он сидит на тумбочке подле окна. Даже просто смотреть в него успокаивает и думать : « а что там, в других окнах, за жизнь? ». Порой слышны чьи-то возгласы, весёлые крики, но ему не разрешается выходить, к сожалению. С другой стороны одиночество действительно отводит напряжение с тела, кое копилось все года, капля за каплей опускалось на сердце и давило изнутри, так, что становилось тяжело дышать в присутствии других людей. Главное, что б не спугнуть лёгкость вздохов, не смотреть в стоящее неподалёку зеркало, на то, как тело его, измученно уж в край, стало ещё не красивей, как и без того ужасные локоны взворошились, глаза покраснели, а руки.. Ему противно. Тошнит опять, но как не вспоминать. Хотя сейчас уродливые полосы и скрыты под слоями бинтов, и смотреть, хоть тяжело, но можно. И под растянутой футболкой не видно худобы болезненной, как плохо тело. Под штанинами — колени в синяках и ссадинах, порой закипающих болью и так же внезапно успокаивающихся. Печатает Кеке спокойной ночи, кидает какой-то глупый стикер, и выключает экран телефона, в надежде, что сейчас она спокойно спит, не тревожась чем-то. И ему, наверное, пора, ведь на часах уже пол первого ночи, почти весь город уснул, только огни улицы добавляют живости. Встаёт, тяжело делая пару шагов садится на кровать и успокоенно прикрывает глаза. Хоть может то была ошибка, но тут он, всего на чуть-чуть, в безопасности. Ошибка же не может носить на шее идентичную его шраму полосу?