Christmas

Акутагава поднимался вверх по длинной лестнице: здание казалось совсем пустым, но нет, просто все работники спрятались по кабинетам после прошедшего обеденного перерыва. Парень его с поразительным успехом пропустил. Нога, и так без конца болящая, от ходьбы уже, кажется, немеет, даже если снаружи нет ни намёка на стойкое желание упасть. Сейчас, когда на одежде кровавые пятна, благо не видные на чёрной ткани, хочется смыть с себя всю грязь, но рабочий день ещё даже не близок к концу. В голове ужасное количество мыслей, они мечутся от одной к другой, не дают ухватиться. Сейчас, благо, помнит, зачем поднимается так высоко, хотя кабинет, принадлежащий ему, значительно ниже. Чуя-сан, как обычно, засел за работу, и дозвониться до него практически невозможно. Сколько сообщений ни отправляй — он и не дёрнется для ответа. Потому приходится явиться лично. Лично, пройдя перед этим множество этажей и огромный коридор, где наконец-то в самом конце можно найти самого исполнителя, который по совместительству друг и, возможно, ключ, который ответит на самый главный вопрос в голове. — Чуя-сан, — Акутагава достаточно громко окликает коллегу, параллельно пару раз стуча в дверь, перед тем как услышать приглушённое «войдите», заходя. Уже там, в кабинете, Накахара даже не повернулся, продолжая быстро что-то печатать. Помещение, самое главное, просторное с большими окнами в пол, занимающими всю стену напротив двери и половину стены справа. — Что-то хотел? — Да. Можете ли вы помочь найти в базе данных одного человека? — Акутагава подошёл ближе, встав около стола и опираясь на него. Ему даже немного стало стыдно обращаться, возможно, беспокойство по этому поводу — детский интерес, не присущий взрослому работнику преступной организации, искать человека, потому что тот испуганным взглядом впивался в него. — Конечно. — Чуя быстро свернул прошлую страницу и перешёл в базу данных. Спросил, кого надо найти и из какой этот человек организации. — Ам... Судя по именной карточке на рубашке, Ацуко. Из того отеля, куда меня на задание послали сегодня. — невольно вспоминаются все детали встречи, чужие испуганные на секунду глаза и покрытая мурашками кожа. Какими знакомыми показались жесты и совсем не девичьими плечи. — Ого, да, знаю её. А что, случилось что, раз просишь? — Чуя отыскал страницу с людьми, работающими в отеле, куда так часто стали заходить сотрудники мафии. Там были все: от руководителя до обычного персонала. Пролистав всё, на анкету Ацуко он не наткнулся и, нахмурившись, попробовал ещё раз пробежаться глазами, а после вбил имя в поиск, но никакой информации про такую девушку не было указано. Парни решили пройтись ещё раз по анкетам всех сотрудников: уже знакомая Хигучи, девушка с красивыми кудрявыми волосами, темноволосый парень, какая-то брюнетка в возрасте, юноша, похожий на альбиноса и единственный, у кого имя начинается так же на «Ацу», ещё пара человек, в основном — молодые девушки, но фотки не были похожи на ту, кого они видели и искали. Чуя нахмурился, всё-таки он ходил в тот отель несколько лет, и странно, когда ты знаешь, что человек есть, но сайт говорит, что его не существует. — Странно это всё. Она так отреагировала на меня, как, кажется, не должен реагировать человек, работающий пару-тройку лет в криминальной сфере, на мафию. Тем более ты же с ней общался, не вижу причин пугаться меня... — Акутагава прикрыл глаза и ощутил, как усталость разлилась по телу, как боль давила на виски и как же хотелось спать. — Как ты на людей смотришь — даже я бы струхнул, а она особенно. С таким лицом на роль в ужастик без проб, — попытался отшутиться Чуя, но по столу всё же нервно постучал. Кажется, коллега не очень оценил острый ум, а жаль... Ведь теперь и так недовольное выражение лица стало чуть злее. И парень попробовал смахнуть с себя остатки заинтересованности в сложившейся ситуации, попрощался и, кажется, даже смог сосредоточиться на работе, совершенно позабыв. Или нет... * * * Сон не идёт. Сердце заходится в бешеном стуке, по ощущениям бьётся о рёбра, и вот мгновение — то ли остановится, то ли сделает в груди дырку, вывалившись. Под одеялом — жарко, без него — холодно, и по лицу катится капелька пота. Всё вокруг кажется столь грязным, что бельё на постели неприятно скомкано, а одежда прилипает к телу. Хочется успокоится мыслями о следующем дне: вот он заснёт, где-то там, за стеной, давно спит Кека, укутавшись сильней в одеяло, утро, звенит будильник, всё как обычно, Кека пойдёт в школу, он выспится, поднимется ближе к трём, включит какую-то музыку на всю, вечером — фильм, игры, что угодно. Но нет. Не спасёт. Это — лишь попытка зарыться в одеяло жизни, но оно не скроет правды, оно не защитит, как большие бетонные стены. Под этим одеялом, свернувшись в клубок, ты так и будешь получать тычки судьбы, оно не смягчит. Ты лишь перестанешь видеть, куда ударят в следующий раз. Этот день, детские игры и искренний смех не затмят жестокость внешнего мира — он не будет ждать твоего взросления, не будет ждать конца твоих игр. Нет. Не уснёт. Честно? Ацуши трясло, пробирало дрожью изнутри и холодок тянулся по спине. Когда тут — предрождественские дни, холодные и погрязшие в снеге, но внутри не теплее, чем снаружи. Потому что каждую жизнь ждала его смерть: худощавая, с куцыми бровями и смотрящими в душу бездонными глазами. Смерть, чьи руки уже не такие чужие. Сейчас, возможно, в домашней одежде и с тяжёлыми от усталости веками, и не скажешь по ней, сколько жизней было отнято. От воспоминаний на шее зудит шрам — длинная полоса перерезанного горла. Порой кажется, что, коснись ты одной из заживших ран, ставших всего-то белыми полосами на теле, оттуда мигом польётся свежая кровь. Такая, как в первый раз, столь же болезненная. Такая, что буквально кричит о его проигрыше, ещё и ещё раз, он бьётся об одни ошибки, разлетаясь мелкими осколками битого стекла. Переворачивается на спину. Вспоминается время после оконченной смены: «Кошка прыгает на плечо, цепляется за просторную футболку, что бы не упасть. Ацуши смеётся и протягивает одну руку к животному на своём плече. Гладит, проходится по мягкой шерсти. — Киеко, Киеко, Киеко — парень тянет звук «е». Где-то сзади на стул забралась с ногами девочка, сонно потирая глаза: её взгляд направлен, по ощущениям, в никуда. Ацуши шипит, когда случайно задевает ножом палец, и оттуда моментально капает чуть-чуть крови на доску. На фоне звук телевизора: новости какие-то, никто уже особо не вслушивался, но не выключал». Тогда он отключился, стоило встретить на пороге вздыбленную Кеку: заикается, бегает хвостиком и тараторит о происшествиях за день. Погрузиться в свои мысли попросту не получалось, когда под рукой вертится нечто с тонной рассказов. А дальше успокоительные, под которыми всё кажется сном. Будто чувства доносятся до сердца, но из-под покрова воды. Не верится. Не верится, что этот человек действительно будет сопровождать каждую смерть, будучи его смертью. Хочется вновь перебрать воспоминания, зацепиться, опровергнуть. Найти хоть маленькую зацепку, что успокоит: это не за ним. Это не его боль. Но она уже давно преследует одного человека, и, к сожалению, это не незнакомец, а тот, кого ты видишь в зеркале изо дня в день, — и так изрубленный внутри и снаружи, с тянущимися полосками шрамов, как воспоминаний и подтверждений того, что он живой. И имеет ещё одну попытку. Только от неё нет толка. Мираж: кажется, вот вот всё получится, но... Одной ладонью гладит себя по волосам, ощущая под пальцами не те мягкие локоны, а иглы ели. Спускается по коже к россыпи шрамов на правой руке: одна полоса лежит на другой, они то длинные и поверхностные, то короткие глубокие, старые и ещё не зажившие, напоминающие о себе при резких движениях. И горло сдавливает, когда, закрывая глаза, видишь яркие вспышки воспоминаний. Выучил наизусть своё тело, что стоит дотронуться в темноте до одного шрама, и вспоминаешь историю его появления. Перевернулся на бок. Пока ещё дышит. А сколько сердце ещё будет биться? Сколько ударов успеет сделать? Тихо, будто боясь что-то — сидящее в самом тёмном углу и смотрящее, где он ошибётся — спугнуть или наоборот — обратить внимание. Он всегда ошибается: и там, подле пылающего самым ярким огнём костра, и там, в душной комнате какого-то отеля после дешёвого алкоголя, и там, в тёмном переулке, и там... Обнимает колени. Он слышал, оно ещё бьётся, но не желает свободы, как отрабатывает последнюю смену, просто считает. В этом нет больше надежды, трепетного ожидания долгожданной победы. Уже даже тишина ощущается слишком громкой. Если выйти на кухню, там всегда порядок и чистота, только вот он там как одно огромное пятно грязи, оставляет за собой не отмывающиеся следы. И за нож страшно браться, пачкать его неправильной кровью. Включает кран и умывает лицо холодной водой, пытаясь привести себя в чувства. Капли стекают вниз и мешаются со слезами. На улице из приоткрытого окна слышится проезжающая машина, сверчки и чьи-то разговоры. Надеется, что своими действиями не разбудит Кеку, которой буквально через четыре часа вставать. Он себя вряд ли простит, если она по его вине встанет и не выспится. Ацуши решает сделать салат, хоть и ночь, будто это отвлечёт или заполнит силами. Аккуратно, помыв овощи, режет на доске, всё как вечером. И кровь на неё капает как вечером, стоит чуть-чуть задеть запястье. Кажется, тело сейчас разорвёт изнутри, эмоции давят где-то там, но вырываются наружу лишь через маленькие надрезы — через кровь наружу выходят капли отчаяния, а внутреннее давление утихает. Если бы кто-то мог видеть его таким жалким, утопающим в собственном горе, он бы без сомнения нажал на курок, перерезал своё горло, прыгнул в окно, позволил быть не утопающим в горе, а утонувшим. Сколько раз он надеялся на благосклонность этих рук? Сколько раз пытался ластиться? Зачем он вновь пытается увидеть тепло там, где проваливаешься в сугробы холода? На полу уже десятки маленьких красных капель, они монотонно стучат о поверхность и образуют маленькую лужу. Ацуши видит, думает, как будет оттирать это, сидя на голых коленях, пока они не начнут болеть и расцветать синяками от падений. И это его устраивает, он заслужил. Ест салат, сидя за столом, медленно кладёт кусочек огурца в рот, ощущая приступ тошноты, когда кажется вот-вот, но не случается. Не останавливает кровь, не смотрит вниз, на следы. Буря внутри даже, кажется, затихает, уступая место отчаянной усталости. Тело ломит и кажется, что ты не от сюда. Всё словно из под толщи воды, потерянный и уже не боящийся ты слушаешь, но совершенно не понимаешь... Всё вокруг — родная страна, родной дом, родной язык, но они столь чужие, что хочется плакать, надрывая голос, чтобы, если хоть ты не понимаешь их, кто-то понял тебя. Тарелка пустеет, но еда словно проваливается сквозь него, нет никакого насыщения, живот всё так же болит от переживаний и желания спрятаться прямо сейчас. Стать незаметной каплей, маленьким камешком, забиться в тёмный, непроглядный угол. Встаёт. Стул резко скрипит от движения и заставляет сморщиться, когда звук режет по ушам. Моет тарелку, шипит от боли под струёй воды. Берёт снова в руки нож. Смотрит. В нём отражение его уродливых, самых некрасивых на свете заплаканных глаз. Он никогда их не любил. Привлекали лишнее внимание. А его волосы, падающие и видные на том же лезвии? Уродливые лохмотья. Не такой, как нужно. Неправильный. Глупый. Отвратительный. Недостойный жизни столь стильно, что даже преступник смеет желать его смерти. Крови становится больше. Его рука, одежда... Не жалеет. Даже если его рука с каждым взмахом противнее. Даже если эти шрамы — метки его слабости. Доказательства, какой грязью он рождён. Голова кружится. Ещё чуть-чуть, и ноги перестанут держать. ... А яркие огни польют из окна. До слуха донесётся ужасающий плач. Прикосновения ладоней к лицу и попытки привести в себя. Разговор, который он, как ни пытайся, не сможет понять. А нужно ли? Это же про него, да? Позор, кто-то увидел его таким: жалким, противным, в самом некрасивом состоянии своей души... К пальцам прикасаются чужие — сжимают, пытаются почувствовать каплю жизни в уже, кажется, мёртвом теле. Всё прекращается. Размытые пятна перед глазами на секунду приобретают очертания. Темнота. Следующий раз, когда он открывает глаза, в его руку вводят что-то из шприца, пока наверху ярко светит огромная лампа, лучи направлены на него, как на экспонат в музее и от этого становится плохо. На него, может, и не оголëнного телом, но душой точно, оценивающе смотрят: стоит ли спасать или можно даже не пытаться, просто выбросить куда-то, как поломанную игрушку, которая уже не подлежит восстановлению.