7. Учиться
29 мая 2025 г., 19:50
Несколько дней во дворце И Байгу прошли спокойно – никто не приходил и не вмешивался в скромный быт трех слуг и господина. Те питались остатками с пиршества и ухаживали за белокостной рощей. Слуга Цзюэ помогал изуродованному Дину поглощать остатки пожертвований и всячески поддерживал. Это злило Хун Сяоцзяня и удивляло: почему тот до сих пор не отрастил поврежденную часть лица обратно? Верно, этот ритуальный горшок и правда был чрезвычайно слабым. Сам младший демон стал много размышлять о произошедшем, никак не выдавал переживаний и опасений.
Демоны-слуги часто видели близко пробравшегося к угодьям таоте и страшились: чудовище представляло собой одну лишь голову, ненасытную, усеянную зубами и выпученными глазами – оно жрало землю, жрало незадачливых маленьких духов и пыталось прогрызть белокостные корни. Пока у него это не удавалось, но урод Цзюэ не раз замечал, что их белый господин совсем ослаб, раз страшные предзнаменования уже объедают им порог.
После пира И Байгу провел два дня в уединении, а затем призвал к себе демона Хуна. Возлюбленный Хун Сяоцзяня, его страсть и боль, нежное изваяние из пуха, и правда выглядел истощенным и усталым. Подготовка и проведение пира, верно, забрали у него последние совки сил.
Они устроились на своих местах в пустой зале – И Байгу занимал подобие трона, а демон Хун раболепно устроился у его ног. Его взгляд задержался у белых ступней, маленьких ног с заостренными ногтями и крохотной киноварной крапинкой между первых пальцев левой стопы. Желание связало внутренности Хун Сяоцзяня в узел. Вот бы припасть к этой маленькой точке губами…
И Байгу тоже разглядывал свою находочку, размышляя о том, какие взгляды они бросали друг на друга во время жертвенного пира. Он не был дураком, вовсе нет, и из-за собственной слабости часто молчал там, где желал кричать и заявлять о правильном порядке.
Произошедшее на жертвенном пире напугало демона, который считал, что уже давно потерял память о столь низменных чувствах. Необходимо было защитить себя, как-то уберечься от ближайшего визита проклятого дафу – предложить ему жертву вкуснее себя самого, или же…
Находочка постоянно пожирал его взглядом. Изначально И Байгу думал, что младший демон хочет его поглотить, но не имеет на это достаточных сил. Однако, когда тот наблюдал за приготовлениями к пиршеству, белый демон заметил в этом яростно горящем взгляде примесь чего-то… иного. Нежного восхищения, восторженного любования. Им? Подобные желания были ему смутно знакомы, но никогда еще И Байгу не ощущал их обращенными к себе.
На самом деле, как можно было догадаться, лишь для Хун Сяоцзяня его белый господин был наипрекраснейшим, а в глазах иных существ это был пугающий лохматый демон-жрец, чуждый двум мирам. Он ощущался в миру как кость в горле и мало кому мог понравиться. Потому И Байгу несколько растерялся. Несомненно, такую странную привязанность следовало использовать, но демон-жрец, умерший слишком рано для плотских страстей, не знал как.
Почти все существо Господина Костяных Рощ занимали две вещи: голод и страх быть съеденным. Голод дробил его кости и делал их тоньше птичьих, страх замедлял мысли и движения. Голод преследовал его постоянно с момента перерождения в демона, неустанно – И Байгу прикладывал все силы, чтобы сдерживать желание наброситься на чужую жертву, вылакать вино из сосуда чжоусца и откусить голову собственному служке-горшку. В нем неизбывно присутствовали привычки “брать пробу” подношениям духам из жизни. Помнится, что смертным такое неприятно, даже несмотря на традиционные порядки. Он не сдерживался в после-смерти: и, конечно, белый демон не мог даже представить, что таким кому-то понравится.
Он видел сладострастие между тремя владыками поветрий на пиру: цепкий взгляд Господина Мрачных Топей все возвращался к фигурке Яовэнь-цзюня. Как они защищают друг друга, как извращенное подобие семейной пары обороняется от внешнего мира.
Не может быть того, чтобы подобное случилось у него с находочкой. К тому же тот наверняка держит обиду на него за то, что при первом появлении демона во дворце пришлось сломить. Это еще предстоит выяснить – но окончательно И Байгу так и не мог ему доверять.
Он осторожно слез с сидения и устроился рядом с Хун Сяоцзянем на полу – тот немедленно выпрямился, расправил плечи и, кажется, смутился.
– Знаешь, что происходит с вином, которое долго стоит на солнце? – спросил белый демон. – Оно скисает и становится ядовитым, пахнет мокрой шерстью. Все заготовки рано или поздно должны быть принесены в жертву. И этот дворец тоже однажды будет пожертвован.
– Как? – изумился Хун Сяоцзянь. И Байгу не знал, был ли находочка глупым и в жизни, или это из-за недавнего перерождения, но отчего-то это вечное недопонимание веселило белого демона.
– Господин, ваша служба…
Впрочем, находочка сам догадался, судя по выражению лица. Маленькие недочеты дафу прощает какое-то время, но присутствие странного слуги в свите И Байгу не могло не настораживать.
– Ты, мой слуга, должен стать сильнее и следовать моим указам.
Хун Сяоцзянь активно закивал.
– Через, возможно, луну Хэйаньничжао-цзюнь прибудет сюда. Он ожидает славный мясной гэн, и на него следует разложить либо тебя, либо меня. – И Байгу, говоря это, мягко приложил пальцы к чужой грудине. На ощупь находочка оказался теплым, почти горячим – как свежепущенная кровь. Белый демон неосознанно задержал касание, согреваясь.
– Господин, можем ли мы что-то сделать? – замерев, спросил Хун Сяоцзянь. – Я… этот слуга готов вас защищать.
– Для начала тебе следует немного поумнеть. Запоминай. – Пальцы И Байгу прошлись к краю одежд, по рукавам и задержались на запястье демона-слуги. Тот был так смущен, что, казалось, даже по-человечески покраснел. Ох, в самом деле, какой-то глупый… – Находочка, сосредоточься.
– Да-да…
– Это. – Палец упал во впадину чужой ладони и аккуратно нарисовал рогатый знак. – Спрячься.
Хун Сяоцзянь повторил за господином, беззвучно прошептав губами, а затем посмотрел на нежно-розовый шрам на шее у И Байгу. Возможно ли, что тот готовится к чему-то? В прошлый раз, когда проклятый дафу был в белокостном дворце, он принудил белого демона к молчанию. Если что-то пойдет не так, он не сможет подать знак слугам.
И Байгу повторил символ жестом, следя за тем, как его находочка все запоминает.
– Теперь это. – Всей ладонью лег в его, своей маленькой белой ручкой, словно премилой голубкой. – Будь рядом.
– Буду рядом, – Хун Сяоцзянь с лицом таким красным, что то сравнялось цветом с его волосами, закивал и в забытье переплел пальцы с чужими. – А это будет – защищать?
И Байгу некоторое время молчал, а затем с тихим фырком вырвал ладонь.
– Этот жест тебе не понадобится. Тебе лишь надо следовать моему приказу, даже немому. Не забывайся.
Защита от слабой находочки? Тот поможет, но никак не защитит его. Белая голубка выпорхнула из настойчивых объятий, и сердце Хун Сяоцзяня заныло. Дурак!
– Продолжим.
Некоторое время демоны провели так, изучая и касаясь друг друга – и границы между господином и слугой постепенно стирались. И Байгу согрелся, задерживаясь в ладони находочки больше, чем того следовало обучение. Его голод зашептал в костях – а такой же горячий Хун Сяоцзянь и на вкус? Может быть. Если И Байгу добьется своего, то он обязательно попробует этого глупца. Нельзя же вечно прощать ему этот восхищенный взгляд, эти дерзости и эту красноту лица. Находочка был таким красным, что его можно было сравнить с Хуньдунем – трепещущий кусок плоти, алый и слепой-глухой ко всему вокруг. Глупое существо не осознает собственных сил.
А Хун Сяоцзянь, совершенно не подозревая о мыслях и намерениях, И Байгу, наслаждался. Существо его пело от восторга – он едва сдерживался, чтобы не притянуть прелестного господина к себе ближе и не заключить в объятия. Демон уже представлял, как они вместе повергнут ненавистного дафу, а затем Байгу ему улыбнется и скажет, что Дина они бросят на съедение таоте, а сами уединятся…
Смущаясь, демон опустил глаза на торчащие белые ступни из-под подола одежд И Байгу. А тот говорил:
– Я отправлю тебя наверх, тайно. Одного. Следуй за степным ветром и иди туда, откуда улетают птицы – там найдешь остатки поселений, которыми сможешь напитаться.
– Один? – неуверенно спросил Хун Сяоцзянь.
– Это не наказание, а последний мой дар, – опустив ресницы, пояснил И Байгу, – стань сильнее, находочка. Иначе мое ложное пророчество может оказаться правдой – упрямство владык поветрий столь сильное, что противостоит смерти и воли предков.
Хун Сяоцзянь поклонился, принимая дар.
– Перед тем… могу ли я оставить это вам, господин? – завозившись, находочка достал из ворота свою несчастную ракушку-пожертвование и протянул И Байгу.
Губы того тронула едва заметная улыбка. Что за глупая находочка.
В иные времена, не столь страшные, они могли стать великими духами-хранителями. Будь их прижизненная судьба не столь печальной, а звезды в небе менее равнодушными. Но звезды принадлежат небу, а то…
А небо наблюдает, как расцветают угодья вечноголодных владык болезней, голода и страха. И ждет.
* * *
Вынырнув из кокона плоти в мир живых, Хун Сяоцзянь затрясся – он, как и в прошлый раз, явился таким странным образом наружу и напугал сам себя. Обхватив руками плечи, демон оглянулся: его окружали золотые поля, простирающиеся во все стороны. Солнце медленно падало за горизонт, боком прижималось к пушистым колосьям, а ветра игрались на поверхности этого желтого моря, а затем вплели свой шепот в волосы Хун Сяоцзяня. Был спокойный вечер в мире живых, который он должен был нарушить. В отчаянии демону захотелось кричать, и он посмотрел на место, откуда появился. В разорванной плоти с трудом можно было углядеть очертания не то человека, не то животного – И Байгу лишь ему известным способом провел тонкую ниточку от после-смерти к живым, позволив находочке ненадолго выйти наверх. Ценой чьей-то жизни? Земля под ногами Хун Сяоцзяня была теплой и сухой, приятно щекотала щиколотки при дуновении ветра. Захотелось лечь и прижаться к ней, притвориться простым смертным. В мгновение Хун Сяоцзянь понял, почему демоны и духи так тоскуют, почему их следует непременно кормить живым: неизбывная тоска по жизни иначе превращает их в чудовищ. Но владыкам поветрий и того мало. Будут ли они довольны, заполучив земли по обе стороны Хуанхэ? Ведь известно, что тирану невозможно угодить, если он уже преисполнен подозрениями. Не следует долго об этом размышлять. Мне нужно стать сильнее, чтобы защитить И Байгу. Даже если он этого и вовсе не желает. Сосредоточившись на чувствах к белому демону, Хун Сяоцзянь двинулся вдоль золотых полей к виднеющимся крышам хижин. Он не видел, что следы его оставляют за собой смерть и разложение, и не видел, как за ним стал наблюдать тонкий темный силуэт… Хун Сяоцзянь и правда мало что замечал. Однажды он заплатит за свою слепоту и глухоту неимоверную цену, но пока что эта маленькая находочка, этот маленький уродец-слуга пробирался с удивительным упорством навстречу своей незавидной судьбе. Темный силуэт неотвратимо двигался следом за Хун Сяоцзянем. Походя фигура проводила рукой по колосьям, и те увядали под касанием страшного создания. Но оно не прибыло пожинать жизнь, нет. Лишь наблюдать за приглянувшейся находочкой… Жизнь, не подозревая о надвигающейся угрозе, готовилась ко сну. Кто-то разводил огонь в доме, готовя еду. Кто-то развешивал ткани на просушку, а несколько детей играли в то, что многие столетия спустя назовут воланчиком. Кто-то обсуждал скорый урожай, кто-то ласкал необычайно встревоженный скот. Куры бегали по соседским территориям, а играющий мальчишка походя коротко вскрикнул. На лапке одной птицы была завязка из старой ткани – эта толстушка любила убегать к соседям, отчего было принято решение отмечать курицу особенным способом. Изловчившись, мальчик поймал беглянку и, позабыв про игру, понес ее домой. А дикие птицы первыми почувствовали угрозу и поднялись с крыш, улетая прочь. Исполненная собственного довольства, жизнь этого не заметила. Хун Сяоцзянь между тем увидел… необходимую жертву. Это оказался человек среднего возраста, среднего телосложения и незначительного внешнего вида, чрезвычайно занятый починкой жернова. Мужчина бормотал, касаясь треснутого посередине камня – он явно не предполагал, что придется заменять его так скоро. Пока что смертный не видел демона, но, несомненно, скоро почувствует неладное и обернется. И тогда придется его… Демон Хун переживал несмотря на бытие воином при жизни. Если в первую вылазку на поверхность он был не один и не хотел потерять лицо перед И Байгу, то сейчас неуверенность сковала ему руки прочными цепями. Что же ты медлишь?! Ну же, вспоминай тот жар и желание, которое было с тобой рука об руку. Когда ты убил того человека с плугом и воловьим взглядом. Когда ты… нет, из-за тебя, из-за чего-то внутри тебя умерла та женщина с детьми. Вспоминай тот жар, пропусти его в свои кости. Ты сможешь… Хун Сяоцзянь протянул руку и, стиснув зубы, зашептал. Он все еще был за спиной мужчины, на краю поля колосьев и был надежно скрыт от человеческих глаз. – Подчинись. Я поглощу тебя… Демон попытался сосредоточиться на желании поглотить жизненные силы человека, и продеть болезненным началом его насквозь. Как впиться клыками в трепещущую жилку. Жар сконцентрировался на кончиках пальцев, нестерпимый, и… Хун Сяоцзянь издал истошный вопль, падая в высокую траву. Его тело пронзило жгучей болью – казалось, вот-вот все кости в теле надломятся и лопнут суставы, а мясо вывернется наружу. Демон Хун навлек поветрие на себя самого. – Нет… нет… не так! – испуганно захрипел он, а затем больше не мог говорить. В ушах что-то лопнуло и потекло, а глаза заволокло алой пеленой – Хун Сяоцзянь чувствовал, как его кожа вздувается пузырями, лопается, ломаются кости, выворачиваясь наружу, подобно уродливому частоколу, и он уродлив, он становится язвой, язвой земли и язвой на теле жизни, которую он не имеет права забирать, и теперь он может только хрипеть и дрожать, новорожденный, потому что… Обратившись пульсирующими жилами, содрогающимся мясом к миру, он был жалок и убог. И он не мог умереть, лишь мечтать, что кто-то придет и добьет его. Хун Сяоцзянь не мог слышать, закутанный в собственную кровоточащую плоть, но он ощутил чье-то приближение. Тело звенело болью, а сознание было полой костью, на которой даже жрец гадать не захочет. Возможно, его не случившаяся жертва теперь закончит его страдания. Демон Хун умрет, когда его голову разобьет треснутый жернов. Не самая славная смерть, но он заслуживает еще меньше за то, что сделал и хотел еще совершить… Его трепещущей в боли, нескончаемой боли, плоти коснулись. Мягко погладили, и демон ощутил колыхание, как если бы говорили, прижавшись к коже губами. “Вот я тебя и увидела”. И боль затихла, а Хун Сяоцзянь провалился в сон.* * *
Хун Сяоцзянь проснулся на склоне к водоему, где земля была влажной и прохладной, а шелест воды неподалеку ласкал слух. Все тело демона было мокрым и скользким, но… нормальным. Кости внутри, кожа снаружи. Жилы запрятаны между мясом и связками, и он снова может видеть, слышать. Испуганный, молодой демон ощупал себя и даже легко потянул за волосы, чтобы убедиться в том, что это все настоящее. Рядом с ним хрипло и беззлобно посмеялись, и Хун Сяоцзянь обратил внимание на устроившуюся у воды женщину в черных одеждах и волосами-перьями, которая пристально наблюдала за демоном. В тени деревьев, где устроились демоны из после-жизни, она выглядела чуждо и страшно. Насмешливый надлом губ, бледное лицо-маска и растрепанные черные волосы, словно у неряшливой огромной птицы. Ворона, прилетевшая поклевать мясо. Это же… Демоница с жертвенного пира, Цусусинь-фужэнь. Хун Сяоцзянь попытался встать на ноги, но упал, словно новорожденный козленок. Сил не было. Тогда он попытался отползти от страшной женщины, на что та снова посмеялась. У демона загорелось лицо. – Разве так благодарят за спасение? – спросила демоница. – Спасение? – прохрипел Хун Сяоцзянь. – Все так. Если бы я не помогла тебе собраться, так бы и лежал и гнил на солнце. Неужели Гушулинь-цзюнь не научил тебя порядку поветрия? В момент демон Хун понял, почему ему так неприятно смотреть на Цусусинь-фужэнь: она не успевала двигать губами вслед за словами, словно лицо являлось неповоротливой молочно-белой массой. Словно тяжелая, плотная маска, сдавливающая лицо, оно внушало неосознанный страх перед существом, чей облик был искажен. – Нет… – прошептал Хун Сяоцзянь, а потом испуганно прижал руку ко рту. Он не должен говорить! – Не беспокойся, – заметив его испуг, смягчилась демоница. Она постаралась придать голосу и облику нежность, почти материнскую – но все равно торчали в разные стороны не расчесанные перья, все равно воздух вокруг нее был тяжелым и плотным, как при лихорадке. И сладким. – Я расскажу тебе и помогу. Она пахнет медом… или разложением. Сладко. – Зачем вам это? – Хочу, чтобы ты не рассказывал своему господину о том, что я была здесь. А я промолчу о твоем позоре, – демоница прижала палец к своим обескровленным губам. – Долго я ждала того момента, когда он оставит тебя одного. Внутреннее чутье подсказывало Хун Сяоцзяню, что страшная демоница хочет использовать его для неких своих целей, однако… если он откажется, то может снова стать той беспомощной и пульсирующей в боли массой, которая не сможет даже самого себя защитить. Поразмыслив, демон осторожно кивнул, принимая предложение Цусусинь-фужэнь. Та снова посмеялась и жестом приказала сесть ближе к воде. Когда демон Хун это сделал, он из любопытства взглянул на собственное отражение в воде – красноволосый испуганный уродец, но с совершенно чистой кожей. Пока тот любовался собой, демоница успела увидеть метку поветрия на его шее и убедиться в своих предположениях. Этот дурачок действительно может ей пригодиться. А затем госпожа поветрий стала рассказывать. Каждый из владык обладал своим способом распространять силы и насыщаться через болезнь живых. И Байгу, он же Гушулинь-цзюнь, ненасытен: начиная от легких несчастных жертв, он проникает во все их внутренности, пожирая и разъедая, пока несчастный не истончится в смерть. Ему необходимо совершать шествие лично – ведь пока поветрие демона распространяется в воздухе, он может насыщаться и убивать. Цусусинь-фужэнь, как владычица болезни медленного умирания, научилась ждать: из всех демониц лишь она может скрывать свое присутствие и выждать, пока поветрие уничтожит лица и конечности живых. Она часто наблюдала за И Байгу издалека – после этих ее слов Хун Сяоцзянь решил, что ни за что не подпустит страшную демоницу близко к себе. Прелестная Хуаду-фужэнь, съеденная ванская дочка, влюбилась в поветрие, от которого же и умерла. Она расписывала бутонами гнойников лица своих жертв, а затем их лица раскрывались миру, словно созревшие цветы ликориса. Это было красиво, как сказала демоница. А демон-дафу, Господин Мрачных Топей, проходился по селениям и городам страшным мором. Он обладал властью над поветрием, убивающим молниеносно – и был теперь так силен, приручив к руке Яовэнь-цзюня и демона-дикаря. Втроем они представляли трехглавое чудовище, каждая из голов которого была по-своему опасна. От дикаря можно было ожидать любой выходки, пусть он и не проходился поверием по земле живых. А маленький демон-раб по силе сейчас превосходил даже своих любовников, того не подозревая. Скудный ум слуги в смерти не решится возмущаться против руки господина, к тому же такого ласкового, каким был с ним дафу… Лишь про последнего, статного демона-у, самого старшего на вид, демоница поветрия ничего не сказала. Демон Хун не решался спросить ее и лишь слушал. Слушая демоницу, Хун Сяоцзянь неотрывно наблюдал за пришедшими набрать воды жителями поселения, которое он, верно, хотел уничтожить. Успела пройти ночь и наступить утро, пока демон Хун… возвращал свой прежний облик. И теперь он наблюдал за тем, как смертные наполняют ведра. Люди не видели поветрий, пока те не проявляли себя – и не могли догадываться о том, вестниками какого ненастья им предстоит стать. Пришел и мужчина с расколотым жерновом, и мальчишка, самоотверженно поймавший недавно курицу-беглянку. Может быть, они были отцом и сыном… – Я не знаю, что ты за мор ты распространяешь. Но есть одна догадка, раз тогда не получилось… коснись меня. – с этими словами Цусусинь-фужэнь взяла Хун Сяоцзяня за запястье, обдав того дрожью. Он вдруг почувствовал ее тепло, липкое и влажное тепло медового запястья. И не смог разомкнуть рук. А Цусусинь-фужэнь говорила, улыбаясь: – Вот так… болезнь ведь не клинок и не ванский указ. Она не подчиняется приказу, но с ней можно договориться и приручить ее. Послушай. Как поет кровь и поветрие в тебе – они просятся наружу. Я срежу с тебя лишнюю кожу – чтобы отпустить. Вот так. Не было больно, правда? Я умею касаться, не причиняя боли – не то что твой Гушулинь-цзюнь. Пусть твоя кровь попадет в воду, и вода понесет твой голос в сердца живых. В их внутренности. Покажи им, каким страшным мором ты можешь быть – красивым, теплым, неутомимым. Ты должен войти в их тела как в родной дом. И, когда ты их обнимешь, они поймут, что любят тебя. Ты ведь не жестокий. Ты ласковый и нежный, как дитя. Ты любишь. Так люби… и пусть твоя любовь прорастет в их телах смертоносными цветами. Хун Сяоцзянь с ужасом наблюдал за тем, как его поветрие, его кровь растворяется в воде. Как на другом берегу наполняют ведра смертные. Как мальчишка, склонившись, черпает воду ладонями и пьет. Вполне вероятно, что демон Хун мог остановиться, закричать и убежать. Он будет обвинять липкую руку Цусусинь-фужэнь, ее медовые речи, свою слепую любовь к И Байгу в том, что в ближайшие луны поветрие по воде проденет всю страну – и поселится в теплых водах Хуанхэ. Этот маленький мальчик умрет в страшной лихорадке через несколько дней, как и все, живущие близ водоема. Хун Сяоцзянь больше не будет ощущать холода. По возвращении в белокостный дворец он не расскажет о странной встрече. К тому моменту, когда первая ложь сорвется с его губ, волосы Хун Сяоцзяня уже вырастут до уровня лопаток. И Байгу найдет тонкую ленту, чтобы завязать их в хвост.
