Цветы зла растут близ Хуанхэ ➖ 恶之华黄河旁边生长

Над головой Хун Сяоцзяня раздавался тихий хруст – так смыкались ветвями белокостные деревья, образуя сетчатый купол над всей рощей. Изогнутые и тонкие, словно талия игривой девицы, деревья прорастали из трясин и болот, захватывая с каждым вдохом своего господина все больше земель. Белые рощи распространялись и там, где раньше властвовал Господин Мрачных Топей. Воля нового владыки поветрий сушила болота и выравнивала землю, оставляла на каждом клочке по ростку-зубу – и в том была воля И Байгу. Таоте больше не было видно на подступах рощам – оно уже поселилось в самом сердце и естестве белого демона. За несколько смертных лет И Байгу не смог окончательно переварить Хэйаньничжао-цзюня и не осмеливался полностью посягать на чужие земли, опасаясь реакции со стороны Яовэня-цзюня и Хукунхао-цзюня. На жертвенных пиршествах их по-прежнему не было, и тишина, в которую они погрузились, напоминала траур. Словно с исчезновением Господина Мрачных Топей из них ушло то, что держало волю в узде. Но владыки поветрий заметили, что больше не цвел ликорис в садах съеденной ванской дочки, и что по всем углам и щелям было по паре крысиных глазок – безмолвный и лишенный своего любовника, Яовэнь-цзюнь все же переварил Хуаду-фужэнь и являлся сильнейшим владыкой поветрий на момент. Времена в после-смерти близ близняшки Хуанхэ были неспокойные. Хун Сяоцзянь чувствовал напряжение каждый раз, когда выходил из тени белокостных рощ и их с И Байгу маленького дворца. Тот не пожелал строить новый, более роскошный – лишь взял из безродных и ненужных душ несколько служек в помощь одинокому сосуду Цзюэ. И Байгу, он же Гушулинь-цзюнь, притаился как зверь, сожравший больше, чем он в силах переварить. Он медленно и мучительно поглощал Господина Мрачных Топей и иногда белому демону казалось, что он и не переваривал проклятого дафу – а тот просто гнил у него внутри. Отчужденность собственного тела росла вместе с силой владыки поветрия. Потому в белокостной роще мало жертвовали и почти не возжигали ароматных трав. Но их никто не навещал и больше не было диких ветров, которые опрокидывают привычный посмертный быт и не было угроз. Гушулинь-цзюнь все же смог ненадолго позволять себе отдыхать. Он подолгу гулял по владениям и проращивал белые корни глубоко – так, чтобы ни одно чудовище больше не смогло их выкорчевать. Демон много ел: поглощая жертвования за двоих владык, он все равно чувствовал неистовый голод. Сырое и твердое, прелое и сладковатое, стоялое и с зачинающимися признаками гниения – все было ему едой. Слугам почти ничего не доставалось, но те боялись жаловаться. Хун Сяоцзянь, драгоценная находочка И Байгу, и вовсе не ел. Его силы, напротив, продолжали расти: неотвратимо, как смерть от испитой воды из зараженного озера. Красные волосы приходилось поднимать с земли по нескольку раз за день, пока И Байгу не придумал завязывать их в петлю и носить на поясе. Хун Сяоцзяню идея понравилась, теперь он носил высокий хвост и завязывал волосы так. Таким образом, красноволосая находочка надеялась перестать сутулиться. Все-таки, он теперь… Теперь Хун Сяоцзянь почти не отходил от своего господина. Тот держал его ближе всякого любовника – подобно клинку, который держит тиран под подушкой. Всегда рядом, близко к коже, к его гнилому сердцу. Положение дел было пределом всех мечтаний находочки, но с ростом сил Хун Сяоцзяня стало терзать нечто другое: вопросы о собственном происхождении. Он уже достаточно долго пробыл в после-смерти, чтобы понять, что обстоятельства его смерти и то, что он почти ничего не помнил о жизни, чрезвычайно странные. Кем он был? Смутная память о том, как держать клинок и как служить, теплилась в его костях. И больше ничего – ни имени, ни звания, ни воспоминаний о близких. Были ли они у него? В один из благополучных моментов, когда И Байгу был прелестным и расслабленным, и позволил себя обнимать близ белокостных корней, Хун Сяоцзянь сбивчиво рассказал о своих переживаниях. Ему было страшно предстать перед возлюбленным дураком, слишком чувствительным, но невысказанные терзания мучили его не одну луну. – Я не знаю, кем был, – выдохнул Хун Сяоцзянь. Слова давались трудно, как если бы язык сопротивлялся обнажению чувств перед чудовищем, которым медленно становился Гушулинь-цзюнь. Просто Хун Сяоцзянь предпочитал этого не замечать. – Знаю, как держать оружие. Как говорить и служить. Но кому я служил при жизни? Была ли у меня семья? Даже имени рода, и того не помню. Это неправильно. И Байгу не сразу ответил. Он лежал, прислонившись к белоснежному корню, и вырисовывал на голом плече находочки слова. Самые разнообразные – ему просто нравилось трогать чужую кожу. Оказалось, что Гушулинь-цзюнь не любил говорить, но делал усилие для общения с окружающими – при жизни, как полагал Хун Сяоцзянь, его возлюбленный действительно был немым. Над костяными рощами шелестел легкий ветер и где-то вдалеке, совсем тихо, звучал тонкий звон – словно от десятка бяньчжунов. – И чего ты хочешь? – наконец спросил белый демон, хмурясь. В голосе прошелестела настороженность. – Отправиться наверх? Искать неизвестно что? И сколько времени это у тебя займет? Хун Сяоцзянь поежился и сразу стал обнимать возлюбленного крепче, чтобы как-то унять его переживания. – Я… не знаю. Не хочу вспоминать, если это было плохое. Но и не могу… не знать. Я чувствую, что такое необходимо знать, и как я умер. Что-то произошло тогда, что меня сломало. – Тогда зачем вспоминать об этом? – И Байгу не смотрел на находочку. – Перерождение демоном дается не для того, чтобы терзаться прошлым. Это же… дар. В саду были лишь они вдвоем, все служки были заняты во дворце. И Байгу ощущал странное, неясное напряжение с самого утра и ушел на свое любимое место подле кровавого пруда в роще, чтобы успокоиться. И немного развлечься с находочкой перед едой – в плотских страстях тот был гораздо более умелым, нежели в словах и обещаниях. А Хун Сяоцзянь неожиданно заговорил о жизни и беспокойство вновь стало ворочаться в нутре Гушулинь-цзюня. Словно ему мало все еще ворочающегося и толкающегося там локтями дафу… Хун Сяоцзянь, осмелев, стал расспрашивать возлюбленного: – Я не так много знаю о вас. Расскажите, а как давно вы уже здесь? А сколько… И Байгу раздраженно вздохнул и прикрыл Хун Сяоцзяню рот ладонью. – Что ты сегодня такой неугомонный? – устало произнес он. – Шумный, как ветер в тростнике. Моя после-смерть началась сорок смертных зим назад. Этого достаточно. Не спрашивай о прошлом, оно должно оставаться там, где ему место. Хун Сяоцзянь пришел в уныние от слов возлюбленного. Получается, в жизни они даже не имели возможности где-то встретиться? И хотя И Байгу умер молодым, он слишком долго оставался здесь. Слишком долго, чтобы остаться собой. Демон посмотрел на Хун Сяоцзяня и холод укусил того за загривок. И Байгу зло проговорил: – Ты теперь моя находочка. Все остальное неважно. Белые пальцы впились находочке в плечо. И Байгу не мог понять многого в находочке, но все еще старался им управлять: отдавал свое тело, свою ласку и окружал всем необходимым. Став владыкой поветрий, белый демон все еще не мог прочувствовать истинную силу своего служки, но ощущал: тот меняется неотвратимо и неподвластно его пониманию. И Байгу было страшно, и он это ненавидел. Хун Сяоцзянь широко распахнул глаза и принялся целовать господина. Слюнявые поцелуи находочки покрыли белые плечи, шею и щеки. Несколько раз красноволосый демон клюнул И Байгу в бледные губы, прежде чем тот нехотя ответил на поцелуй. – Даже если я вспомню что-то, я все равно останусь вашим, – пылко пообещал Хун Сяоцзянь. И Байгу остался равнодушным к словам без подтверждения делом. Тогда находочка, пресмыкаясь со своей всепожирающей любовью, стал выводить нежные слова и клятвы на чужой коже пальцем. Гушулинь-цзюнь некоторое время сопротивлялся и был непреклонным, но затем все же расслабился и стал ерзать в руках. Его уши слегка порозовели, а раздражение спряталось за корнями белокостных рощ. Он поймал чужую руку и написал в ладони, которая была больше, чем у него. “Ты слишком нежный для демона. Прекрати.” Хун Сяоцзянь, получив подобный ответ от возлюбленного, надулся и отвернулся, трагично занавесив лицо волосами. Его волосы приносили немало проблем, но это была та часть находочки, которая И Байгу все же нравилась. Белый демон провел пальцами по вечно влажным плотным прядям, которые словно бы отзывались на чужое касание. Между тем находочка решила, что показательно страдать – наилучший способ получить расположение хозяина: – … я ведь так верен вам, всегда был. Когда я вас увидел, то сразу же влюбился, и! – Красноволосый демон повернулся к И Байгу, его глаза горели, словно угли. Это всегда настораживало белого демона: убитые так не смотрят. – И до сих пор люблю. Вы так прекрасны, умны и… Гушулинь-цзюнь не знал, как на это отвечать. Непонятные чувства к нему были странным, но действующим инструментом подчинения находочки. Но под таким давлением даже всегда равнодушный И Байгу не мог не отозваться. Что ему сказать? Верно, находочке надо ответить честно. И Байгу вспомнил, как надевать ласковую улыбку, и взял Хун Сяоцзяня за лицо со словами: – В нашу первую встречу ты был похож на кряхтящую переваренную креветку. Удар пришелся точно в цель. Хун Сяоцзянь моргнул, собираясь с силами – чтобы перетерпеть эту пощечину. Он вывернулся из рук и прижался лбом к белому колену И Байгу, прошептал: – Даже так… даже если вы все это помните вот так… Я все равно вас люблю. Просто позвольте мне вас любить и скажите что-нибудь в ответ. Я не знаю, как без этого быть… Гушулинь-цзюнь почувствовал, как внутри него поднимается дурнота. Тепло – привычное близости с находочкой – на этот раз переросло в жар, разъедающий и едва терпимый. Он коснулся своего лица и с удивлением обнаружил румянец на щеках. Он делает меня живым... Это невыносимо. Живым – значит слабым. Слабость мне не подобает. — Перестань говорить, как глупая девчонка, опьяненная весной, – холодно произнес И Байгу. – Это недостойно твоего демонического облика. Хун Сяоцзянь дернулся, словно от очередного удара. – Но я – ваш. Я сам… я захотел… – Вот именно, – оборвал его И Байгу. – Ты захотел. Сам понимаешь, насколько это желание странное для нашей природы. Демон не должен стелиться и умолять о любви, словно нищенка, протягивающая руки к крошкам. – он опустил взгляд и продолжил, пряча выражение лица и горящие щеки. – Все, что тебе нужно, ты уже имеешь: место подле меня, мою опеку, мою плоть. Хочешь еще и посягать на мои души? Это уже прихоть. Находочка окончательно расстроилась и уткнулась белому демону в живот. Тот принялся гладить чужие волосы и надеяться, что жар скоро спадет и он сможет разумно мыслить. Их покой не продлился долго – далекий тревожный гул разнесся над рощей. Вначале он слился с ветром, с тишиной холмов и равнин – но через миг проявился отчетливо: это были удары барабана, а не привычных колоколов. Мерные, ровные, и главное – незнакомые. И Байгу сразу напрягся. Его рука сползла с плеча находочки, застыв в воздухе. Он прислушался. Барабан не был демоническим и не звенел так, как подобает человеческому. Ритм шел издалека, и чем больше они слушали, тем становилось яснее: что-то неизвестное появилось в мире после-смерти. Гушулинь-цзюнь молчал. Его раздражение сменилось неизъяснимой тревогой. Он поднялся, не глядя на Хун Сяоцзяня, подобно настороженному хищнику, который улавливает перемену ветра. Демон быстро облачился в оставленные рядом белые церемониальные одежды и подпоясался, жестом приказав находочке делать то же самое. – Идем, – коротко бросил он. – Посмотрим. Тотчас же демоны ощутили резкий гул в груди, как от потревоженной раны. Над костяными рощами, там, где смятая ткань заменяла демонам небосвод, уже мерцало странное сияние. Воздух стал густым, душным, как перед бурей – словно вот-вот на демонов прольется долгий мучительный ливень. Хун Сяоцзянь замер на полпути завязывания пояса – остроугольное воспоминание из жизни застало его врасплох. Он уже ощущал подобное, все смертные – когда над головами клубятся злые серые тучи, грозные небеса. И жрецы тогда говорили: Шан-ди гневаются.

* * *

К ступеням дворца демонического владыки сбегались испуганные тела – первородные и некогда бывшие людьми, демоны смешались в одну гуйскую массу, которая стучала в плотно закрытые двери и просила о помощи. Дворец демонического вана был заперт впервые на памяти Гушулинь-цзюня. Раньше любая тварь могла войти в приемную залу из черного камня и попробовать развеселить вана за щепотку благодатной пищи. Теперь же дворец больше походил на сколоченный из потемневшей бронзы и нефрита гроб, глухой к миру – те, кто оказался внутри, точно знали, что грядет. – Я не понимаю, что происходит, – пробормотал И Байгу, оглядываясь по сторонам. Он крепко держал Хун Сяоцзяня за руку. – Не понимаю эту всеобщую тревогу. Кто-то бьет в барабаны, но музыканта мы не видим, – сказал находочка, на всякий случай прижимаясь ближе к владыке поветрия. – Эта музыка… не звучит угрожающе, но отчего-то все мое существо приказывает мне бежать и прятаться. Звон похож на то, как роняют жертвенные сосуды. – Спрячемся в каком-нибудь укрытии и понаблюдаем, – решил И Байгу. Они поискали среди оставленных демонических жилищ свободный уголок и обнаружили, что все на расстоянии крысиной лапки забито гуями. Тогда Гушулинь-цзюнь силой выгнал нескольких обезглавленных цяней из убежища и занял его вместе с находочкой. Они принялись смотреть и ждать. Гул нарастал, а среди толпы Хун Сяоцзянь с удивлением заметил множество тех омерзительных демонических отпрысков, которые, как ему казалось, точно должны были быть при дворе у своего отца. Те бились о стены, стонали и просили о помощи – находочка заметил, что первородные демоны выказывают еще больший страх перед неизвестным, чем остальные. – Царственный отец, пусти нас внутрь! – Владыка, мы умоляем! Сжальтесь! – Владыка! Растущий гул бил Хун Сяоцзяню в уши так невыносимо, что тот не выдержал и закрыл их. С ужасом он понял, что от этого действия пропали лишь вопли демонов, но звон… звон, казалось, исходил из самих его костей. От него не было спасения, от этого барабанного ритма, этого благочестивого звона, и оставалось лишь прятаться и бояться, пресмыкаться… Затем все утихло в раз. Грязное полотно, заменяющее демонам небосвод, разорвалось как старые подстилки – лохмотья свесились вниз, уродливые и безобразные. И началось. Сначала в мир духов ворвались мягкие, как дыхание, облака, изысканные птицы с изогнутыми клювами и неизвестные Хун Сяоцзяню звери – все словно сотканы из нежного пуха и цвета персиков, будто впитав в себя первые отблески зари. А затем они. Существа без пола и образа – подобия людей в изысканных нарядах и с музыкальными инструментами и оружием, многие из которых Хун Сяоцзяню были незнакомы. Приглядевшись, демон понял, что эти существа вырезаны чьей-то умелой рукой из светлого нефрита и сверкающей бронзы. С безмятежными лицами-масками, с закрытыми глазами и улыбками, от вида которых все тело пронзало ужасом, они были прекрасны… Но. Хун Сяоцзянь испытывал такой сильный страх, что, казалось, мог бы вот-вот умереть от него – но это было невозможно. Первобытный ужас застилал ему глаза и в отчаянии демон обнял и прижал к себе самое дорогое, что у него осталось: И Байгу. Толпа собравшихся у дворца демонов, верно, ощущала то же самое. Некоторые упали на колени и стали рыдать. Некоторые стали молиться предкам, забывая о том, что как раз и являлись ими для нынешних смертных. Отпрыски вана же повели себя хуже любой твари: стали пытаться убежать от неминуемой гибели, предлагая вместо себя демонов поменьше. Спустившиеся существа не говорили. Они указывали. И когда единодушно указали тонким нефритовым пальцем – один из отпрысков упал, как срубленное дерево. Затем еще один. И еще. Вопли почти оглушили Хун Сяоцзяня. Ему казалось, что все происходит не с ним с И Байгу, это страшный сон, в который каким-то образом затянуло демона – и тело его словно отторгало остатки человеческого, что в нем теплились. Спустившиеся существа не шли, а перетекали в пространстве, и касание их разрывало сотрясающихся в рыданиях демонов на лоскутки таких же грязных тканей, что те, заменяющие их жалкому мирку небо. Демоны пропадали без следа, недостойные даже праха – и память о них стирали из самого мироздания. Оставшиеся с воплями разбегались, но некоторые остались биться о входные двери дворца – и их разрывало прямо посреди крика. Хун Сяоцзянь не заметил, как стал беззвучно рыдать от ужаса. Все его существование и страдания вот-вот прекратятся от прикосновения этих странных, прекрасных существ, и он… – Очнись! – воскликнул И Байгу, отвесив служке пощечину. – Проснись, находочка, нам нужно спасаться! Хун Сяоцзянь проморгался и усилием воли заставил себя сосредоточиться на испуганном, но еще остающемся в сознании И Байгу перед собой. Тот протянул находочке клинок, который успел создать из своей бедренной кости. – Я не знаю… что это, но мы должны вернуться в мои владения, – прошептал Гушулинь-цзюнь, – там я смогу от них обороняться. Наверное. Находочка слабо кивнул. Держась близко к друг другу, демоны осторожно выглянули наружу – в резню, устроенную молчаливыми улыбающимися существами. Один из отпрысков, вываливая коровье вымя, упал на колени и взмолился, обнимая одно из существ за ноги: – Красавица, пощади меня! Я не сделал ничего плохого! А затем, заметив у существа мгновение промедления, он пробурил тому живот увесистыми рогами. Отпрыск, обезумев от ужаса, стал рвать существо на части, терзать в попытках спастись. Существо из нефрита раскололось надвое, но не высказало ни малейшей доли удивления – с той же безмятежной улыбкой оно положило руку на рогатую голову отпрыска и стерло его из существования и истории миров. Неужели их никак нельзя уничтожить?! Тогда придется не пробиваться боем, а бежать со всей возможной скрытностью. Вот бы уцелеть, вот бы спастись! Ужас все еще держал Хун Сяоцзяня за горло, но близость и наставления И Байгу придавали ему сил двигаться вперед. Демоны стали медленно пробираться по переулкам и краям улиц, стараясь не попадать на глаза сошедшим существам. Раздался треск – обернувшись на него, Гушулинь-цзюнь и его спутник увидели, что двери демонического дворца открылись. Оттуда спешно убегали такие же, успевшие найти прибежище, отпрыски и служки демонического вана. Хун Сяоцзянь заметил кривых и зубастых сыновей вана, которые волочили за собой визжащих девиц, и лисиц, и кошек, и всех тех прелестниц, которые красили демоническому вану правление… Но, выбегая из дворца, все эти несчастные встречали свой конец – их уже поджидали существа из нефрита. Хун Сяоцзянь, скользя взглядом по полю боя безоружных с обреченными, узнал советника демонического вана, того самого с кошачьими глазами и голосом, как скрежет каменного осколка по кости. Его лицо искажалось страхом и яростью, а по рукам ползло черное пламя, внимающее зову чего-то более древнему, чем страх перед сошедшими существами. Одной рукой советник вана вцепился в шею одного из неприятелей – и тот, едва соприкоснувшись с демонической энергией, задрожал, как птичий пух на ветру, обуглился без крика и исчез, словно его никогда не было. Отряхнув рукава, первородный демон беспомощно оглянулся в глубину залы – словно там еще кто-то оставался, кто ему небезразличен, – а затем, прихватив ближайшего отпрыска за ворот, поспешил прочь. Это было отвратительно. Но Хун Сяоцзянь понял главное: их, этих страшных существ, можно убить. Он хотел коснуться И Байгу и сказать ему об этом, но того не было рядом. Его нигде не было. Мой Байгу! Нет, нет-нет-нет! Мой Байгу, моя Косточка, моя любовь и моя боль, ВЫ НЕ ЗАБЕРЕТЕ ЕГО У МЕНЯ!!! Перед Хун Сяоцзянем возникло существо из сверкающей бронзы и белого нефрита, с нежным безмятежным личиком. Существо казалось моложе тех, что окружили демонический дворец. Почти даже робко оно протянуло руку к красноволосому демону. Тот, обезумев от потери возлюбленного, отрезал ему голову и разрубил клинком на маленькие кусочки. Отрубленные пальцы замерли в воздухе и все же коснулись макушки Хун Сяоцзяня – и затем развеялись, как дымка от сгоревших ароматных трав. Существо пропало, перед этим изменив выражение лица на испуганное. Он рванулся вглубь улиц, петляя между сломанных деревьев и покинутых домов без единого признака того, что там происходил бой. – Господин! И Байгу! Когда отчаяние почти полностью овладело Хун Сяоцзянем, он заметил белую косу за спиной у одного из отпрысков в переулке. Гушулинь-цзюнь стоял за одним из первородных сыновей вана, лицо которого было смутно знакомо находочке. С изогнутой наподобии жала насекомого косой, безоружный, он противостоял замершему перед ними существу. Казалось, то не осмеливалось приближаться и касаться их. Но Хун Сяоцзянь не мог мыслить здраво и заметить неладное. Байгу, мой И Байгу! – Не трогай его! – сорвалось у Хун Сяоцзяня и он всадил клинок в спину существа и повернул, как если бы вводил ключ в скважину. Существо дернулось и распалось, как разбитый нефрит. Исчезло. Хун Сяоцзянь подбежал к господину и, не помня себя, выронил клинок, чтобы взять любимого за лицо. Цел, хмурится, злится – невредимый. Содрогаясь от рыданий, красноволосый демон обнял И Байгу и прижал к себе. – Ты цел! – И ты, – пробормотал, опешив, Гушулинь-цзюнь. Он положил руку на чужое плечо, разделяя чувства. – Я испугался, смотрю тебя нет, и побежал искать, и… Замерший рядом отпрыск с удивлением наблюдал за воссоединением демонов. Затем внимательно осмотрелся и осторожно вмешался в их сбивчивые перешептывания. – Прошу прощения, владыки поветрий, но нам следует убраться отсюда как можно скорее. – Голос отпрыска был низким и мягким, и в отличие от других его собратьев первородный демон не топал ногами и не требовал подчинения лишь за факт собственного происхождения. – Я покажу вам короткий выход из города, а взамен вы позволите мне переждать ненастье в своих владениях. Гушулинь-цзюнь вывернулся из настойчивых объятий Хун Сяоцзяня и кивнул ему. – Хорошо. Не думаю, что в мире найдется достойное убежище от этих существ, но я согласен вас приютить, ванцзы. Красноволосый демон насторожился, но ничего не сказал. Важнее всего сейчас было выбраться из города. Неизвестно, появились ли существа и во владениях поветрий тоже, следовало поспешить. Уже на выходе из города Хун Сяоцзянь сразил еще несколько существ, и неожиданно завыл ветер. Не демон, не гул барабанов и звон жертвенной утвари, а настоящий ветер, живой, с голосами умерших, со свистом древних трав и песней степных странников. Тех, кто поет даже перед неминуемой смертью. Беглецы стали оглядываться и заметили темнеющую на вершине холма над городом фигуру всадника. Искаженный образ, в несколько раз превосходящий человеческий, поначалу внушил им страх, а затем… Всадник стал спускаться вниз, и ветра, подставляя покорные гривы, услышали его приказ. И бросились конным табуном к дворцу, топча снизошедших существ. Их копыта ломали тела, раздавливали конечности и от их рева у незванных гостей лопались головы. Это был Господин Пустотного воя, на плечах которого устроился, обнимая крепко, Яовэнь-цзюнь. Хун Сяоцзянь не видел двух владык поветрий так давно, и те так неожиданно вернулись в самый, казалось, необходимый момент. Гушулинь-цзюнь и его находочка не сговариваясь решили не попадаться им на глаза и пошли тайной тропой вслед за отпрыском. А Яовэнь-цзюнь, за эти несколько лет проглотивший и переваривший ванскую дочку целиком, протянул свою маленькую ручку к дворцу и что-то шепнул. Тут же из всех щелей, из каждой прорехи, из каждой крохотной дырочки, неприглядной, вылезло по несколько крыс. Их зубы дробили нефритовые ноги, словно молодое зерно. Их коги разрезали изысканные одеяния неприятелей, как если бы те были тоньше крыла цикады. А там, где крысы сжирали существо, вырастало по цветущему кустику горькой хризантемы. Вот как распорядился силами Хуаду-фужэнь маленький владыка поветрий. Его подданные, сотни мышиных спинок, были страшнее любых ветров сурового У Хуосина – а хуже всего было то, что эти двое были так близки, что, казалось, превратились в смертоносный союз плоти о двух головах. Хун Сяоцзянь уже выводил И Байгу из рощи у города, когда уловил в стихающем гуле неприятелей тихие бормотания у – причуду слуг Фухунпао-цзюня, и услышал запах меда и разложения. Значит, все остальные владыки поветрий прибыли прогнать недоброжелателей сверху, и лишь Гушулинь-цзюнь с его слугой позорно бежали с поля боя. Красноволосый демон понимал, что за этим грядут страшные последствия. Но И Байгу уверенно держался за ладонь служки, а отпрыск с ясными глазами и голосом, больше всех остальных первородных похожим на человеческий, вел их домой. За их спинами остался разоренный город и четверо владык поветрий, которые под благодарные крики выживших вошли во дворец. Но что же это было? Эти спустившиеся существа не могут быть демонами или людьми. Что они такое? Хун Сяоцзянь нескоро узнает, что существа убивали не из мести или желания. Они стирали, как исправляют неправильно написанный символ на бамбуковой табличке. Как если бы существование всех, кто пребывал в после-смерти, страдал, любил и находил тут свое скромное счастье и покой, было ошибкой.

И мир, наконец, решил ее исправить.

До Небесного Хода оставался восемьдесят один день.