Глава 19. Я жертвую
18 октября 2025 г., 12:33
– Вот и ты, Находочка.
Гушулинь-цзюнь устроился на полу рядом со своей находочкой и мог спокойно выдохнуть. Тот сидел с распущенными волосами, уткнувшись в свои колени, словно испугавшийся чего-то снаружи ребенок, и И Байгу после всех потрясений, сражений и лишений ощутил подобие нежности. Он протянул руки, чтобы обнять Хун Сяоцзяня первым, но неожиданно тот поднял голову и белый демон отшатнулся. Взгляд у находочки был пустым и обреченным, как у уставшего скота, знающего, что его ведут на убой. Заметив удивление белого демона, Хун Сяоцзянь завесил лицо волосами.
– Что ты? – растерялся И Байгу. Он решил, что находочка переволновался. С ним что-то было не так, но, что главное, оба демона уцелели после Небесного Хода и теперь у них есть все время мира, чтобы восстановиться.
Хун Сяоцзянь не ответил и поднялся на ноги, за руку поднимая и господина. В потрепанных боем темных одеждах, кое-где рваных, красноволосый демон был мрачен и молчалив.
Что с ним…
– Хорошо, что ты тут. Все закончилось, находочка. Небесный Ход завершился, но мы не исчезли – славно, все прошло по моему плану, – заговорил, чувствуя, как тревога материнскими пальцами сжимает за глотку, И Байгу. Он обнял Хун Сяоцзяня за локоть, то и дело заглядывая тому в лицо. Теперь уже Гушулинь-цзюнь, измученный битвой и исполненный нежности, был просящей рукой. – Теперь мы вдвоем будем править миром после-смерти.
Хун Сяоцзянь медленно склонил голову набок, прислушиваясь к тому, что говорит возлюбленный. И Байгу поднялся на носках и убрал волосы с чужого лица.
– Теперь, когда больше не осталось владык поветрий, тебе не придется носить цепи. Ты станешь моей правой рукой, моей силой и поддержкой. Моей находочкой…
– Всего лишь рукой? – неожиданно спросил Хун Сяоцзянь. Голос у него был такой, словно демон долго и бессмысленно кричал.
И Байгу улыбнулся. Он все еще гладил чужую щеку, смахивая влажные алые пряди со скулы и ничего не подозревал. И Байгу ведь был так ласков с Хун Сяоцзянем, так мил – находочка не может быть недовольной. Он позволил баюкать себя на коленях и рассказал про заветное желание, сокровенное доверие: про алые плоды в белокостных рощах, про поделенную на двоих вечность. Он сказал:
– Конечно. Ведь владыка поветрий должен быть лишь один.
Хун Сяоцзянь расправил плечи и с кривой усмешкой отвел взгляд к белокостному трону.
– Я ведь никогда не хотел быть твоим слугой. Твоей находочкой, – сказал он тихо, – я хотел быть равным тебе. И даже… уничтожив всех, ты не хочешь меня в конечном итоге принять. Хорошо. Пусть будет так.
И Байгу изумился. Снова глупые идеи?..
– Хун Сяоцзянь, что ты–
Белого демона схватили за горло и подняли над землей так, словно тот был легче крыла цикады. Воздух потяжелел от вырвавшейся наружу силы, от жара и боли, впервые направленных на И Байгу. Хун Сяоцзянь смотрел с незнакомой отчужденностью и злобой, словно дорвавшийся до глотки хозяина обезумевший пес.
Его силе Гушулинь-цзюнь, истощенный в битве с Небесным духом Войны, противиться не мог. Беспомощность, которую он так презирал, овладела белым демоном и он судорожно захрипел. И Байгу бился в воздухе, цепляясь за руку того, кого он когда-то нашел в ошметках плоти, пригрел… кому выводил слова по коже, а этого оказалось недостаточно.
Хун Сяоцзянь процедил, смотря сверху вниз – словно сквозь Гушулинь-цзюня – и голос его был хриплым и незнакомым:
– Я не твоя находочка. И не твоя рука. Я гораздо большее, чем ты когда-либо мог бы пережевать и удержать силой. И запомни, И Байгу – я люблю тебя. Так люблю, так сильно… все три мира и представить не могут. Но это ничего не изменит.
И Байгу не дали и возможности ответить, ударив о стену. Шипя и хрипя, белый демон увернулся от броска того алого чудовища, которым стала его находочка, и затем пропустил следующий удар. Он размозжил Гушулинь-цзюню половину лица.
Что-то было не так. Руки находочки перестали быть безопасным местом – и в ужасе белый демон не успевал восстанавливаться и реагировать на новые удары.
– Остановись! Хун Сяоцзянь, это не ты! Ты не понимаешь, что вытворяешь! – закричал И Байгу, концентрируя в себе остатки сил. – Подчинись мне и вернись!
Белокостные деревья пробили пол под ногами Хун Сяоцзяня и обвили его конечности, сковывая. Еще не раня – лишь украшая царапинами бледную кожу, которую И Байгу так любил гладить.
Находочка замер, и Гушулинь-цзюнь ударил. Руками, не как жрец, а как обиженный миром и последним дорогим существом – в челюсть, в грудь, в живот. Хун Сяоцзянь даже не шелохнулся, а И Байгу с ужасом понял, что жар чужого поветрия вошел в него с такой легкостью, словно силы Гушулинь-цзюня были ничтожными по сравнению с тем, что спало в Хун Сяоцзяне.
Все это время… он был настолько сильным?
И Байгу забился в судорогах, его кожу стало плавить, а кости выворачивать. Жар доходил до сознания, до сердцевины его существа – с момента гибели Гушулинь-цзюнь не испытывал подобного всепоглощающего, страшного жара.
– Нет! Не смей делать это со мной, не смей, я твой господин, я твой… не смей селить во мне болезнь!
Он с ревом ударил Хун Сяоцзяня в грудь, словно пытаясь достучаться до того – и красноволосый демон, дослушав крики И Байгу, без огромных усилий выкорчевал белокостные деревья, сдерживающие его тело.
Владыка поветрий и его находочка… нет, последние два владыки поветрий сплетались не в ласке, а в битве. Сотрясались стены белокостного дворца и трещал весь их, с таким трудом и болью устроенный, после-смертный быт. Каменный пол стал скользким от свежепролитой крови, сгустков плоти, словно чрево чудовища, и они были чудовищами.
И Байгу слабел с каждым рывком, с каждым рыком. Лихорадка пожирала его изнутри, он покраснел и руки его ослабли. Он уже не мог не то что бить Хун Сяоцзяня, но даже обороняться.
– Я… я не позволю быть сломленным тобой! – взревел из последних сил Гушулинь-цзюнь, безумный и ослепший в жаре. – Находочка, Хун Сяоцзянь… проклятье!
Он не договорил и отлетел к стене – хрустнули ребра и конечности. У белого демона больше не было сил подняться, но он все же не принимал поражения.
Хун Сяоцзянь, безмолвный и чужой, словно кровавая расплата за весь его голод и мечты, за все его победы и невзгоды, за все то несчастье, которое учинял И Байгу за жизнь и после-смерть… приблизился и навис над ним, маленьким и беззащитным.
И не двигался. Гушулинь-цзюнь, сотрясаясь и кашляя, смог сесть на месте и поднял на Хун Сяоцзяня взгляд. Тот смотрел на пол перед И Байгу, и…
Почему он медлит?
Перед белым демоном лежала маленькая бронзовая ракушка. Та, которую Хун Сяоцзянь отдал ему, как самое дорогое – а Гушулинь-цзюнь, спрятав ее в слои одежд, так и носил все это время. Какие глупости…
И Байгу увидел фигуру в коридорах, еще одного выжившего. С трудом в этом первородном демоне в роскошных одеяниях вана, с распущенными волосами, волнами скатывающимися на плечи и с сияющими незнакомой волей глазами Гушулинь-цзюнь распознал неказистого отпрыска Сы.
В руках он держал странный сосуд, непохожий на благородные жертвенные дины или цзюэ, к которым был привычен Гушулинь-цзюнь. Испачканный в мирской пыли и грязи, словно слепленный из глины. Он жег первородному демону плечо и руку.
***
Отшатнувшись от почти поверженного И Байгу, Хун Сяоцзянь закрыл лицо руками и затрясся. Его разбирал истерический смех вперемешку с отчаянными рыданиями. Ракушка. Проклятая ракушка, единственный осколок его мирской жизни, и даже это ему не дано сохранить… – Что ты пришел? – спросил красноволосый демон, не смотря на незванного гостя. – Хун Сяоцзянь… запечатать тебя я не смогу, – тихо сказал отпрыск Сы, смотря на того, – но я все же прибыл, чтобы исполнить обещание. – И как ты это предлагаешь сделать? – чуждым голосом осведомился демон, не отнимая рук от лица. Он знал, что увидит – разъяренное лицо И Байгу, требующего разъяснений. Разум Хун Сяоцзяня был ясным и все зверства, все удары своему возлюбленному он нанес осознанно. Он хотел обмануть себя, вспоминая все те несчастья, приключившиеся с ним за время с Гушулинь-цзюнем – но разве виновато чудовище в том, что какой-то глупец увидел в нем самое прелестное из существ? Хун Сяоцзянь уже был обречен и сломлен окончательно, и он даже… не получит покоя вместе с любимым. Иная воля, необъятная и непреклонная, твердила ему: ты уничтожишь его, уничтожишь его. – Запечатать лишь Гушулинь-цзюня, – ответил отпрыск Сы… или же уже новый демонический владыка, если он пришел живым. Что за титул он носит и что за мир построит, уже не имело значения для Хун Сяоцзяня. – Тебе не придется делать это своими руками. Хотя бы он получит шанс освободиться. – Освободиться, – эхом повторил Хун Сяоцзянь. – Запе… что? – прохрипел И Байгу. Тут Хун Сяоцзянь не выдержал, услышав изумленный и слабый голос возлюбленного. Его безразличие сошло на нет и он, захлебываясь в слезах, опустился перед И Байгу на коленях. – Байгу… И Байгу. Я не смогу… я не смогу отправиться с тобой и стать свободным, – плакал он. – О чем ты говоришь? – И Байгу чувствовал, что жар в теле спадает и он может шевелить конечностями. Он решил, что его находочка наконец-то пришла в себя. – Я все подготовил для того, чтобы… быть запечатанным вместе с тобой. Отправиться к тем, кто может нас освободить и дать шанс на искупление. Окончательную смерть… вместе с тобой. Отпрыск Сы молча наблюдал, иногда перекладывая сосуд из одной руки в другую, когда боль становилась едва выносимой. Это была не его трагедия, не его история – потому оставалось лишь ждать. И наблюдать ее. И Байгу молчал, смотря, как по щекам Хун Сяоцзяня катятся слезы. – Байгу… я не смогу уйти вместе с тобой, но хотя бы ты будешь спасен. Иначе мне придется тебя уничтожить, потому что такова воля… такова судьба всех владык поветрий и этого мира. Я не хочу… я не хочу этого. Забывший себя, тот, кто забрался на горы и поцарапал небо, чтобы узнать, кто он есть, в конце концов узнал ответ и это его уничтожило. И теперь он смотрел на того, кто даже после смерти отказался покориться. Кто не сдался, лелея проклятую мечту до последнего, искажаясь в чудовище, лишь бы не быть сожранным и забытым. И Байгу молча поднялся на ноги. Не с первой попытки – неловко завалившись на израненный бок, он зашипел, но все же нашел в себе силы встать и взглянуть на Хун Сяоцзяня сверху. Кровь стекала по его виску, по щеке и к подбородку – словно прижавшаяся в последней ласке алая прядь. Только взгляд И Байгу, о, этот взгляд. Раньше его удостоился лишь Господин Мрачных Топей. – Почему.. ты молчишь? – прошептал Хун Сяоцзянь. – Скажи что-нибудь… напоследок. Пожалуйста… я так тебя люблю. И Байгу молчал. В нем было так мало сил, так мало сил. Он хотел, чтобы все это оказалось глупой издевкой, а лучше – чтобы все вокруг исчезли. Даже его белокостный дворец был невыносим в этот момент, все его рощи и красивые владения, за которые он сражался, унижался и ползал… Сражался и унижался, и ползал, чтобы в конечном итоге быть погребенным заживо под обломками собственных грез. – Байгу, скажи что-нибудь! – закричал красноволосый демон перед ним. – Косточка, не молчи! Зрение И Байгу заволокло странной пеленой, и по щекам сбежала, верно, кровь. Стало тепло и горячо – но иначе, словно последняя живая нить, что держала сознание белого демона, наконец-то разорвалась на части. – Проклятый дурак, – прошептал он, демон-жрец. До самого конца – демон-жрец. – Тебе все равно, чего я хотел. Я же не хотел умирать с тобой. Я хотел с тобой жить – в этих смердящих владениях, в этих мертвых садах, в этой после-смерти. Драться, ругаться, спать и люб… нет. Слово, которое он не решился произнести, сгорело на языке. Он моргнул раз, другой, ощущая слезы на щеках, и вдруг, словно подчиняясь внутренней воле, сорвался с места. И Байгу метнулся к отпрыску Сы – к тому, что покоилось у того в руках. – Я приношу в жертву… себя, – сказал он громко, словно читая знаменование предков с кости. – Ни тебе, ни Шан-ди, ни единой проклятой частичке тебя не достанется моя последняя жертва. Он не обернулся. Даже на миг не позволил себе взглянуть на того, кого оставлял. С точностью, с уверенностью жреца, знающего природу священного сосуда, он вошел в него, словно шагнул в холодную, бездонную воду. Сосуд вырвался из рук отпрыска Сы, закрутился, и крышка захлопнулась, обвившись вокруг узорами зубастых пастей таоте. “Жертвую”.Этот демон не увидит солнца три тысячи лет и имя его будет забыто.
***
Хотел ли я его на самом деле спасти? Или уничтожить окончательно? Ответа не было, и, верно, его не стоило больше ожидать. Не осталось больше претендентов на белокостный трон, не осталось больше владык поветрий. Все они – гнусные, самые отвратительные из когда-то смертных, ставшие болезнью-предвестником падения Шан, сгинули. Небо смертных починила прекрасная богиня, рожденная из золотого цветка*, а граница мира духов и людей стала столь прочной, что лишь самый одаренный шаман с тех пор мог слышать плач тех, кто пережил Небесный Ход.*Согласно мифу, небо было разрушено в результате космической катастрофы, и жар начал проникать на землю, вызывая пожары и наводнения. Нюйва, чтобы спасти землю и человечество, собрала разноцветные камни, расплавила их и использовала для заделки дыр в небе. Миф о Нюйве, залатавшей небо, имеет древние корни и упоминается в различных китайских текстах, начиная с II века до н.э.
Демонов осталось немного, но под руководством нового владыки строился иной порядок. Расцветали сады вдоль берегов реки-близняшки Хуанхэ, организовывали министерства и строили великолепные дворцы. Спустя время мир духов и демонов назовут Диюем, и… это будет новый мир и другие истории. Хун Сяоцзяня они уже не коснутся. Хун Сяоцзянь принял титул Баофу Сюэдань*. Последний гун, которого не изничтожил Небесный Ход. Все остальные имена владык поветрий, недостойных, были стерты из истории трех миров.*报复 bàofù; (кара\расплата) 血点 xuèdiǎn (брызги (капли) крови; кровавое пятно)
Титулы он принял отстраненно, как очередные прозвища, никак не касающиеся его. Баофу Сюэдань отказался от притязания на все оставленные владения исчезнувших господ, попросив у демонического вана лишь клочок земли с белокостной рощей и крохотным дворцом. Баофу Сюэдань сел на любимый трон И Байгу, где тот любил дремать, лениво расчесываться и перебирать волосы находочки в пальцах. Слуг в привычном понимании во дворце не было – каждый слабый демон или дух, кто смел приблизиться к Баофу Сюэданю, выворачивался наизнанку и обращался его рабом. В коридорах существовали лишь комки трепещущей от невозможности исчезнуть и закончить существование плоти. Все ненавидели Баофу Сюэданя и боялись, а тот, кто стал новым демоническим владыкой… был занят созданием своего порядка. У каждого была своя расплата и своя забота. Проходили столетия, тысячелетия – и Баофу Сюэдань забыл имя, данное ему в после-смерти. Он забыл почти все, как и было решено за него. Алые цветы распускались в непокорной, все еще ожидающей возвращения кого-то, белокостной роще. Пруд все еще хранил на дне жертвенные лезвия, а в корнях не осмеливались дремать маленькие избалованные демоны. Траурный покой Баофу Сюэданя никто не нарушал. А он все сидел на троне и сидел, смотря перед собой – в сторону дверей, навек запертых для него. В мир, который не предназначался Баофу Сюэданю, мир, который он обязан был хранить от таких чудовищ, как он сам. Некоторые глупцы из мира смертных пытались угадать его имя – и платили страшную цену за ошибку. Баофу Сюэдань продолжал ожидать на троне в белокостном дворце. Он забывал крики и страдания, проклятья дафу и степные песни чжоусца. Он забывал, как нервно вычесывала страх из волос маленькая ванская дочка и то, как вела его руку в своей страшная женщина, похожая на птицу. Он забывал унижения и боль, радость и ласку, забывал вкус крови и вкус губ. Забывал храбрых детей и безумных стариков, забывал… Он не забывал лишь бой барабанов – и что они предвещают разлуку и участь, которая может быть страшнее смерти. Я не хотел умирать с тобой. Но я хотел с тобой… Что он хотел? Как выглядел тот, кто это говорил? Любил ли Баофу Сюэдань того, кто ему это сказал - или же обманулся, обманул сам себя в попытках спасти свою человечность? Эти мысли были в Баофу Сюэдане как яд, и он лишь мечтал о том, что он сможет однажды его окончательно погубить.В этом – его кровавая расплата.
Конец.
