Ла Примавера

      В мае погода радовала немногим, но больше: солнце появлялось чаще, чем в апреле, грело — и даже припекало иногда. Феликс от него прятался — под козырьком кепки. Все равно жмурился. Джисон жмурился тоже, пусть и прикрывал глаза за ладонью. — Погода дурацкая… еще если снег пойдет — вообще комбо соберем. — На завтра ливень передавали. И грозу. — Кла-а-асс, — безрадостно протянул Джисон. — У меня зонтик сломался… — Не сахарный, не растаешь. Джисон надулся: — Очень даже сахарный. Ты просто не пробовал… — Упаси господь. Джисон действительно был самым лучшим другом Феликса — никто другой бы не стал постоянно находиться рядом и отвлекать от гнетущего-насущного. И, что-то Феликсу подсказывало, Джисон специально для него прочел еще парочку-другую сборников анекдотов. За сегодняшнее утро Феликс услышал уже четыре шутки. Не то чтобы смешных — но для приличия улыбнулся. — А где твое кольцо? Только сейчас заметил, что ты без него. Феликс дымил вторую сигарету: — Снял. — Что так? — Не вижу больше в нем никакого смысла. Конечно же, причина была иная. — Ты в порядке? — Нет. — Я могу чем-то помочь? — В поиске и поимке убийцы. Давай вернемся к работе. Но расследование осталось стоять на прежней точке. Пожар в доме Бан Чана случился из-за проводки. Его обгоревшее тело действительно нашли в развалинах. Погиб от удушения дымом. Если в его доме и было что-то важное для дела — то огонь сжег это все. Дотла. В остальном — никаких подвижек. Никаких мыслей. Сотни раз перечитанные дела. Нуль новых зацепок. Только отчаяние — из-за которого у Феликса опускались руки. Рабочие часы пролетали бесполезно. Единственное, что радовало — перекуры. В остальном — тупик. Радовал и Хенджин — когда приходил к Феликсу поздним вечером, принося с собой приготовленный для него ужин. Когда понимающе молчал, не расспрашивая о том, как у Феликса на работе. Когда сидел с Феликсом в обнимку на диване, смотря «Теорию большого взрыва». Когда держал его ладони в своих. Когда целовал на ночь. Когда Хенджин был рядом — Феликса не беспокоило ничего. Он словно был изолирован от окружающего мира — и единственным человеком, который волновал его, был Хенджин. Дни шли — абсолютно бестолково и тупо. На пятое число у Феликса не было ничего, что могло бы сдвинуть дело с мертвой точки. К седьмому числу Феликс окончательно понял: это все — напрасно. Все, что они смогли сделать — напрасно. Попытки Феликса — напрасны. Все это — не имело никакого смысла. Феликс хотел отказаться от дела. И сдаться — во второй раз. В последний. Капитан Джексон выражал понимание — но заявление по собственному желанию не принял, разорвал его, бросив в мусорное ведро под столом — и напомнил: — Нет, Феликс. Ты обещал мне. — Я не знаю, что делать. У меня ничего нет. — А совесть? — подсказал капитан. Феликс отвел взгляд. Промолчал. — Ты обещал, — повторился Джексон. — Если ты сдашься снова — значит, твои слова ни цента не стоят. Ты не такой человек, я знаю. Феликс уже не знал, какой он человек. — Иди домой. Приходи послезавтра. Сходи развейся… погуляй, подыши свежим воздухом. Погода хорошая. И с новыми силами… — Правда думаете, что мне хватит дня на то, чтобы оклематься? Мне за пять лет стало лучше на одну десятую процента. — Что ж, наши сроки сжаты, Феликс. Ты знаешь об этом как никто другой. Феликс коротко кивнул. Выбора все равно не было. — Позвони мне, если нужно будет с кем-то поговорить. Я всегда на связи. Феликс не стал бы. Но поблагодарил. Заходить в пятьсот четвертую не хотелось — так что Феликс, усевшись под дверью собственной квартиры, вперился взглядом в подъездную стену. Пусто — в голове и на душе. Никаких мыслей. Перекати-поле. Тишина. Забытье. — И чего ты здесь? Хенджин, присевший на корточки рядом. — Ключи забыл? У меня остались твои запасные. — Не хочу домой. Мне там некомфортно. Стены давят. Хенджин встал — потянув Феликса за руку: — Тогда пойдем ко мне. Феликс отрицательно мотнул головой. Но и то — правда: в пятьсот пятой ему даже дышать было легче. Пусть и пахло растворителями и красками. — Я сегодня ничего не готовил, думал доставку заказать… Чего бы ты хотел? — В душ и спать. — А поесть? — На работе поел. Хенджин не стал переубеждать и уговаривать: — Тогда закажу то, что обычно беру… На тебя тоже возьму. Поешь, как захочется. А Феликс — не стал спорить. Хенджин любезно предоставил ему и ванную комнату, и свою спальню, и если бы желание Феликса вырубиться было не таким сильным, ему бы, вероятно, стало стыдно перед Хенджином. Вообще — за все, но в первую очередь — за свою слабость. Хенджин не обращал на это никакого внимания. — Если тебе что-то нужно — я могу сходить к тебе и принести. — Возьми мой ноутбук, пожалуйста, — попросил Феликс, присев на край чужой кровати. — И спальную одежду… она под подушкой. — Хорошо, сейчас. Отдыхай, Феликс. — А ты? — У меня работа. Я лягу поздно. — Со мной? Хенджин пожал плечами: — Если я не помешаю. — Это твоя комната и твоя кровать… — Я приду спать к тебе, — пообещал Хенджин. — Но если случайно разбужу — извини. Хенджин сдержал свое слово — лег с Феликсом. Электронные часы на тумбе показывали третий час ночи. — Разбудил, да? — спросил Хенджин шепотом, поправляя одеяло. — Я сам проснулся, не переживай. Хенджин — уже привычно — обнял его со спины: — Во сколько разбудить тебя утром? — Я не иду на работу завтра. Отгул. Пни меня часов в двенадцать, если сам не встану. — Все в порядке? — так и не удержался от вопроса Хенджин. Феликс перевернулся, уставившись в потолок, на котором в темноте светились флуоресцентные звездочки и полумесяцы: — Ты знаешь ответ на свой вопрос. — Прости. Я просто… правда переживаю за тебя. Ты совсем никакущий последние дни. Феликс неопределенно хмыкнул: — Не хочу больше ничего. Надоело. Хенджин не знал, что на это сказать — потому промолчал. Так было лучше. По крайней мере — Феликсу, которому правда больше не хотелось говорить о своей работе и состоянии. Проснулся Феликс сам — ближе к десяти утра. Хенджина рядом не было. Зато из его рабочей комнаты доносились тихие маты. Феликс, обмотавшись одеялом, пошел на звук. — Сука, блять, — тихо, себе под нос. Недовольно. Феликс прислонился плечом к дверному проему: — Ты че бухтишь? — Не пугай так! — из рук Хенджина выпала кисть, которой он писал на холсте. — С ума сошел? — Я думал, ты меня слышал. — Да я тут… занят немного. Как видишь. — Хорошо, не буду отвлекать… — Ты не отвлекаешь. Просто больше не подкрадывайся ко мне так тихо, ладно? Феликс коротко кивнул. — Я ничего не готовил, но в холодильнике есть вчерашняя доставка… — Я могу что-нибудь сделать. Схожу в магазин только. По Хенджину было видно, что напрягать Феликса он не хотел — даже почти сказал об этом, но Феликс опередил: — Мне нужно проветриться. Погода — впервые за весну — была необычайно теплой. Феликс жмурился. Солнечно. Кепка не спасала. В магазине — шумно. Неработающие кондиционеры. Огромная очередь. Вечно недовольные бабушки впереди. Сонные кассиры. Блок сигарет. Две банки энергетиков. Большой пакет с продуктами. Трещины в асфальте. Гудеж машин. Голубое чистое небо. Дым сигареты. Усталость. Пятьсот четвертая. Феликс вставил ключ. Провернул. Толкнул дверь плечом. Заглянул — так, словно не был хозяином квартиры. Как вор. Но через порог не переступил. Не хватило сил. На балконе мелькнула чья-то тень. Кэрри, наверное. Феликс закрыл входную на ключ. Зашел в пятьсот пятую. — Феликс, ты? — Ты ждал кого-то еще? — из коридора. — Мало ли… я просто дверь за тобой не закрывал. Вдруг миссис Кенвуд опять донимать пришла… — Чего она тебя так? — Она думает, что я ворую у нее почту. — И зачем? — Вот пойди и спроси у нее. — Обойдусь. Нормальный полноценный завтрак Феликс делал в последний раз… он не помнил, когда. Хотя готовить любил — по крайней мере, в прошлой жизни. Потом готовить стало особо не для кого… сейчас же в соседней комнате был Хенджин, и Феликс, иногда поглядывая на него, принялся за готовку. Опасался напортачить, но оставить Хенджина голодным не мог — совесть не позволяла. Это меньшее, что Феликс способен сделать для него. Такая себе благодарность, конечно, но лучше хоть что-то, чем совсем ничего. — А что ты готовишь? — Лапшу. — О, я люблю лапшу! — Я по карбонаре понял. — А с чем? — С овощами. — Надеюсь, без перца? Феликс отложил его в сторону: — Теперь без него. — Нет, если ты хочешь… — Хочу, чтобы ты тоже поел. Хенджин выглянул из своей мастерской: — Знаешь, Феликс, ты на самом-то деле очень милый. Феликс непонятливо хмыкнул. — Ну… сам по себе. Милый. Не знаю, зачем я это сказал… вернусь к работе. Позови, как будет готово! Хенджин, как оказалось, сегодня не завтракал — видно было по тому, как он быстро все съел, и, если бы не Феликс, сидящий с ним рядом, еще бы и тарелку облизал: — Вкусно! — с каким-то детским восторгом. — Лучше, чем то, что готовлю я. Спасибо! — Да не за что. Добавки, может? — Не, растяну удовольствие до ужина! Но даже после этого времени Феликс Хенджина больше не видел — тот по какой-то причине закрылся в своей мастерской; может, не хотел мучать Феликса запахом красок, может, не хотел, чтобы Феликс подглядывал. Феликс и не стал бы — он засел с ноутбуком в кресле, думал отвлечься за просмотром какого-нибудь аниме, которые уже давно не смотрел. Но в списке, составленном еще очень давно, была только «Атака Титанов», «Евангелион», «Эрго Прокси» и подобное. Настроение это мало бы подняло. Пришлось отвлечься на переписку с Джисоном. Тот был обеспокоен состоянием Феликса — но Феликс, как и всегда, говорить об этом не хотел. Съехать с темы не удалось — Джисон позвонил ему на телефон, и не взять трубку было бы неприлично. — Ты меня не проведешь, Феликс, — сразу же начал он. — Знаешь же, что я не отстану. — Да правда нормально все. Отдыхаю, как Джексон мне и наказал. — Надеюсь, ты не думаешь о том, чтобы все бросить? Погоди, — не дал сказать Джисон. — Я слышал твой разговор с Джексоном. И в любом другом случае я бы промолчал… но тут иное. Ты сам это понимаешь… — Засланный казачок… — пробубнил Феликс. — Нет. Я правда обеспокоен. И, зная тебя, уверен в том, что, если ты сдашься, ты себя ни за что не простишь. Я не могу этого допустить. Феликс, весь отдел с тобой. Даже Мишель… а ты знаешь, она та еще… Ладно, не буду договаривать, вдруг она меня слышит. — Джисон, я понимаю — и ценю. Но я в отчаянии. Боюсь, что я не смогу… — Даже слышать не хочу, — обрубил на полуслове Джисон. — Я звучу жестоко, извини, но я выбираю быть плохим лучшим другом. Неудобным. Но так у нас есть шанс на то, что ты соберешься с силами. Я помогу. Я в любом случае помогу тебе, Феликс. Ты всегда можешь положиться на меня. Таким вот был Джисон — Феликс понятия не имел, какими заслугами судьба определила его лучшим другом именно Джисона. Феликсу стоило научиться быть таким же в ответ. — И вообще, я еще один сборник анекдотов нашел… Минхо заценил! Ты тоже заценишь, я думаю… так что возвращайся скорее! — Завтра приду. Увидимся. — Хорошо… и не забудь поесть! Тебе силы нужны. — Я уже поел. — Фотку грязной посуды пришлешь? Феликс закатил глаза: — Я сбрасываю. — Ладно!.. Спокойной ночи. Пускай тебе приснится что-то очень хорошее. Феликс же надеялся, что ему не приснится ничего. Ни хорошего, ни плохого… Никогда бы… снов не видеть — никаких… Всю оставшуюся… жизнь… Интересно, сколько Феликсу… — Эй? Если оно вообще… — Феликс?.. Темень бы, да. Без просветов. Без теней всяких. Без Кэрри. Без Вивальди. Без… Бан Чана, держащего Кэрри за шею. Без дула пистолета, приставленного к ее виску. Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Без сжатых губ — и невозможности сдвинуться с места. Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Без стынущей в жилах крови. Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Без противных мурашек. Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Без… — Феликс! Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… — Проснись, пожалуйста! Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… Соль-соль-соль-фа-ми-си-си-ля… пауза-пауза-пауза. — Я не сплю, — с явной дрожью в голосе. — Ты сначала долго мычал… а потом начал петь… — Хенджин растерянно смотрел на него, сидя напротив на корточках. — Я забеспокоился. — Все в порядке, — врал, конечно же. — Не хотел пугать тебя. Извини. Хенджина это не могло успокоить; не чувствовал — видел, каким был Феликс. И у самого в горле сохло. А что сделать — не знал. — Давай «Теорию» посмотрим. Отвлечешься. Но Хенджин уснул первым — прямо так, сидя в кровати. Феликс закрыл ноутбук, убрал на тумбу и, улегшись поудобнее, принялся считать овец. Сон не шел — или Феликс его гнал. Хенджин мерно посапывал — и того, по всей видимости, уже ничего не беспокоило. Утром Хенджин сделал для Феликса кофе и бутерброды — и пусть у Феликса кусок в горло не лез, он все равно не стал отказываться. На улице — теплынь. Привычная суета. Гудеж на дорогах. Торопящиеся по своим делам люди. Солнечно. Феликс курил вторую подряд. Непонятная дрожь. Глупое смятение — внутри. Мысли сбились в колтун. Феликс, остановившись на полпути, по какой-то причине повернул назад. Сорвался с места. Тик-так-тик-так. — Ты забыл что-то? Феликс, оказавшись в пятьсот пятой, захлопнул за собой входную дверь. Хенджин вопросительно сдвинул брови к переносице — обеспокоенным голосом: — Что такое? — Я боюсь. — Чего? — Боюсь, — повторился Феликс, отрицательно мотнув головой — как будто пытался вытряхнуть из нее что-то. — Боюсь… Тик-так-тик-так-тик-так. Феликс стек по стене на пол, не переставая произносить одно и то же — боюсь-боюсь-боюсь… заевшей пластинкой. Хенджин аккуратно взял его лицо в ладони: — Успокойся. Феликс не мог — бесполезно было об этом просить. Феликса трясло — на каждый вдох. Трясло — как током прошибло. Тик-так-тик-так. Хенджин не позволял Феликсу отвести взгляд: — Смотри на меня, Феликс. Старайся ровно дышать. Феликс чуть ли не взвыл. — Давай вместе считать. Вслух. Один… Феликс вцепился пальцами в чужие запястья, сжал. Тик-так-тик-так. — Два… три… четыре… Тихо, почти не слышно — но «пять» Феликс произнес тоже. Медленно, точно ступая по тонкому хрупкому льду, они вместе досчитали до тридцати — и тогда Феликс, ослабив хватку, опустил руки. Прислонился затылком к стене, глаза прикрыл. — Отпустило? — Не знаю… наверное… По крайней мере, сейчас Феликс мог сказать что-то кроме «боюсь». Хенджин помог ему подняться с пола: — Что случилось? — Я не смог дойти до работы. На полпути развернулся — и прибежал обратно. Хенджин больше не стал ни о чем спрашивать — обнял. Крепко. — Я действительно боюсь… и я в ужасе. Я был уверен, что больше никогда в жизни не испытаю страха. Был уверен, что это чувство у меня атрофировалось… кажется, я ошибся. И что с этим делать?.. У Феликса не было ни малейшего представления. Тик-так-тик-так-тик-так. — Давай я приеду за тобой, вместе на работу пойдем, — предложил позвонивший Джисон, когда стрелки на часах достигли половины одиннадцатого утра. — Не могу. — Ты не можешь не прийти на работу, Феликс. А все остальное… — Скажи Джексону, что я увольняюсь. На этих словах даже Хенджин напрягся. — Что?! — неверяще. — Какой еще «увольняюсь»?! Феликс! — и возмущенно, и растерянно — одновременно. — Я сейчас приеду — и силком тебя потащу!.. Джисон сбросил. Феликс, убрав телефон в сторону, откинулся на спинку кресла, вперив взгляд в потолок: — Не впускай его. — Я не смогу его не впустить. — Ты на чьей стороне?.. Хенджин, стоявший позади, положил руку на чужое плечо. Сжал: — На твоей. И именно поэтому я не могу позволить тебе скатиться в уныние. Но едва ли… На лице Джисона не было ни одной определенной эмоции — все самые противоречивые сменяли друг друга. Джисон ничего не понимал. Феликс не мог объяснить. Тик-так-тик-так. — Но ты же… не можешь бросить все сейчас. Это просто… это неуважение к самому себе, Феликс. Словно все, что мы сделали… зря. Это ведь не так. Это не зря… Феликс, — Джисон совсем растерялся. — Ты не можешь оставить все. Это… — Это все — бессмысленно. Джисон мотнул головой: — Нет же… — У нас нет шансов. Дело нужно закрыть — и больше о нем не вспоминать. Бан Чан мертв. — И о Кэрри тоже — больше не вспоминать?.. Тик-так-тик-так-тик-так. Феликс клацнул зубами: — И о ней — тоже. Через боль — но без сожалений. — Не знаю, что на это сказать… — Джисон все еще не верил в то, что слышал. — Это звучит… ужасно, Феликс. Я не знаю, что ты чувствуешь… но как твой лучший друг… — Ты должен принять мой выбор. Джисон дернулся: — Но я же знаю, что ты не простишь себя за это. Я не могу. — Феликс, ты слишком радикален, — со стороны Хенджина. Откуда Джисону и Хенджину было знать? Они не были на его месте. Но Феликс промолчал — проглотил все то, что хотел высказать. Наверное, они хотели, как лучше… вот только получалось — как всегда. Тик-так-тик-так. — Подумай еще, Ликс, — Джисон отвел взгляд — лишь бы Феликс не видел, каким разочарованным он сейчас был. — Я наплету что-нибудь Джексону… не знаю, поверит он или нет… но я постараюсь… А как точно решишь — сам ему скажешь. А я — не брошу тебя. Я все равно в тебя верю, Феликс. Даже если сам Феликс уже давно в себя не верил. Тик-так-тик-так-тик-так. И вернуться к себе Феликс так и не смог — Хенджин не был против его присутствия. Еще день, два… пять… неделю… Феликс не мешал ему — потому что чаще спал. Бывало — в чужой кровати. Бывало — у Хенджина на коленках, пока тот рисовал в скетчбуке. Бывало — прямо на полу. Физических сил не оставалось. Хенджин пытался заставить его хотя бы немного есть — но у Феликса все посередь горла было. Вызвать врача он не позволил. Джисон звонил ему — каждый день. Иногда — по три раза. Феликс почти не говорил — больше слушал. Не вникал. Хенджин находился рядом. Тоже — молчал. К шестнадцатому числу Феликс больше напоминал призрака. И Хенджин, честно, выглядел не лучше. Но он не говорил об этом — и по какой-то причине делал для Феликса все, что мог. Феликсу была нужна тишина. И сон — долгий, спокойный. Без кошмаров. Тик-так-тик-так.       Хенджин, казалось, вернулся на пару месяцев назад. Только вместо больного отца он ухаживал за Феликсом, который стремительно превращался во что-то, отдаленно напоминающее живого человека. Больше походил на куклу. Не разговаривал. Не ел — только если Хенджин не заставлял его это сделать. В больницу ехать не хотел. Спал — почти сутками. На проводе с Джисоном приходилось висеть Хенджину. — Совсем все плохо? — Ну, хорошего мало. — Я заеду сегодня после работы. Попытаюсь поговорить с ним. Джисон часто приезжал — но Феликс особого внимания на него не обращал. Джисон уже сталкивался с этим — в первое время после смерти Кэрри. И нынешнее состояние Феликса было примерно таким же. — Я купил его любимый чай. У Хенджина уже стояла парочка коробок с ним. — И фрукты. Это всегда полезно. — Спасибо, — даже если и они были у Хенджина тоже. — Он вставал сегодня? — Пару раз. До туалета — и обратно. Сейчас спит. Джисон устало выдохнул: — В тот раз я буквально насильно потащил его в больницу… мы чуть не подрались. Он в меня тогда кинул что-то, графин, насколько я помню… Чудом в голову не попал. Хенджин чуть мимо стула не сел. — Может, санитаров вызвать? — Не знаю… — Так его оставлять тоже нельзя. Возможно, конечно, он сам оклемается… — Джисон не договорил. — Ты сам-то как? Лицо серое. — Я переживаю за него. Но я привык. Ухаживал за больным отцом. Опыт имеется, — Хенджин невесело хохотнул. — За меня не беспокойся. Я справлюсь. — Тебе если что-то нужно будет — пожалуйста, звони. Не стесняйся. Мы продолжаем дело, но я всегда найду время, чтобы приехать и помочь. И вообще… на твоем месте должен быть я. В смысле… как его лучший друг. Мне жаль, что все так складывается. — Спасибо, Джисон. Но правда — не переживай. Я уверен в своих силах… но если что — я скажу. А Феликс… давай дадим ему немного времени. Надеюсь, он сможет пережить этот кризис сам. Утром восемнадцатого числа в дверь Хенджина настойчиво постучали. Джисон не предупреждал, что заедет, да и времени было всего три часа дня. Хенджин посмотрел в глазок. Постучали еще раз. — Здравствуйте, — в приоткрытую щель. — Джисон сказал, что Феликс у Вас. Хенджин? — Да, доброго. В подъезде стоял мужчина — около пятидесяти лет. Выглядел не самым приветливым, но опасности от него Хенджин не почувствовал. — Меня зовут Роберт. Я капитан отдела, в котором Феликс… работает, типа. Джисон раскололся, врать так и не научился. Что с Феликсом? Хенджин, оглянувшись через плечо, убедился в том, что Феликс, задремавший в кресле, не слышал их. — Я не врач, конечно, но могу сказать, что все не очень хорошо, — Хенджин вышел, прикрыв за собой дверь. — Я могу с ним поговорить? Хенджин пожал плечами: — Он и со мной особо не разговаривает. Почти все время спит. — Господи… — мужчина привалился плечом к стене. — Я знал, что так будет. Не стоило принимать его обратно. Хенджин незнаючи пожал плечами. — Я понятия не имею, как поступить… впервые сталкиваюсь с таким. Но передай Феликсу, что я заходил. И что мы все еще ждем его… — капитан Джексон дал Хенджину вырванный из блокнота лист. — Это мой номер и адрес отдела. На всякий случай. Держи меня в курсе того, как он себя чувствует, пожалуйста. Нужна будет помощь — звони. Что-то произойдет — звони. Если тебе самому будет плохо — звони. Пока Феликс не пришел и сам не сказал мне о том, что хочет уволиться — я не стану этого делать. Пока я не увижу, что он действительно готов отказаться от дела. Кризисы бывают у всех, никто не застрахован. Мы ждем его обратно. Только вот Феликс никого и ничего не ждал. Когда Хенджин вернулся, тот уже не дремал в кресле — его вообще в комнате не оказалось. Паника Хенджина охватила сразу же — но чужой силуэт показался за занавеской. Феликс стоял на балконе. Курил. — Откуда у тебя вообще силы на то, чтобы курить сейчас? Феликс промолчал. — Тем более — на голодный желудок. На это Феликс тоже не ответил. — Надо поесть. Хотя бы немного. Пойдем. И, к удивлению Хенджина, Феликс потушил сигарету и кинул бычок в открытое окно. Послушно последовал за ним. Сил сопротивляться у Феликса не было — и поесть самостоятельно он не мог. Хенджин кормил его с ложки. Про визит Джексона пока что решил не говорить — чуть позже, когда Феликсу станет получше. Сейчас тот словно не слышал его. Просто открывал рот — и глотал бульон. Его максимум. — И в душ надо сходить, да? Смыть усталость. И чуть-чуть прогуляться, воздухом подышать… погода хорошая, вечером еще жара спадет… Пока Феликс, сидя в кресле, отдыхал, Хенджин, взяв чужие ключи, пошел в его квартиру, чтобы принести чистые вещи. Феликс сам попросил. Еще Хенджин захватил фигурку Леонарда — чтобы радовала глаз. Феликс на это никак не среагировал. — Теперь в душ, — Хенджин поставил стопку чистых вещей на стол. — Вставай, я помогу тебе. Феликсу и подняться невмоготу было. Для того, чтобы забраться в ванну, Хенджину пришлось взять его на руки. Феликс привалился боком к высокому бортику. — Вода нормальная? Феликс молча кивнул. — Мочалка не жесткая? Феликс отрицательно мотнул головой. — Хорошо… Тоскливо как-то. Феликс смотрел в кафельную стену перед собой. Молчал. Все это время. Хенджин аккуратно тер спину и плечи — стараясь не обращать внимания на торчащую линию позвоночника. Совсем недавно он так же помогал мыться своему отцу — а теперь перед ним сидел Феликс; сгорбленный, уставший, замученный, серый, блеклый. Живой труп. Хенджин хотел бы хоть немного облегчить чужие страдания. — Рельсы стучат. Хенджин не сразу спросил: — Что? — Рельсы стучат, — повторился Феликс охрипшим голосом. — Слышишь? Хенджин ничего не слышал. — Разве не так? — Феликс обернулся на него через плечо. Хенджин — пусть и с сомнением — мотнул головой: — Я не слышу ничего. Феликс усомнился тоже: — Ладно… — и отвернулся. — Показалось, значит. Забудь. — Может, трубы? — предположил Хенджин, прислушавшись. — Я проверю колонку. Рельсов здесь точно быть не должно… Феликс не знал. — Колонка в порядке… вдруг кто из соседей ремонт затеял?.. — Но ты-то ничего не слышишь. — А у меня и слух не самый хороший. Феликс помассировал виски: — Все равно слышу стук рельсов. Давит так… на уши… стук-стук-стук… Хенджин потормошил его за плечо: — Посмотри на меня, Феликс. — Стук-стук-стук… — стук-стук-стук. — Стук-стук-стук… стук… стук… стук… стук… Феликс продолжал монотонно шептать стук-стук-стук все то время, пока Хенджин надевал на него халат. Феликс продолжал монотонно шептать стук-стук-стук все то время, пока Хенджин сушил его волосы полотенцем. Феликс продолжал монотонно шептать стук-стук-стук все то время, пока Хенджин пытался уложить его в кровать. Феликс не мог успокоиться: — Стук-стук-стук… стучат же… разве ты не слышишь? Они такие громкие… Стук-стук-стук… Стук-стук-стук… стук… стук… стук… стук-стук-стук. — Ничего нигде не стучит, Феликс. Тебе кажется. — Как — не стучит? Как не стучит, если прямо сейчас — стучит?.. — по-детски недовольно. — Стук-стук-стук! Стучат! — Феликс, — Хенджин укрыл его. Мягким голосом: — Ты просто устал. Феликс одернул одеяло — подскочил: — Стучат! — пытался доказать он. — Стучат же! На виски давит… стук-стук-стук! — Феликс, — Хенджин аккуратно придавил его обратно к кровати. — Ничего нигде не стучит, — повторился в который раз. — Тебе кажется. Феликс — по нему было видно — Хенджину не поверил. Даже воспротивиться хотел — но Хенджин перебил: — Постарайся уснуть. Ты потратил сегодня много сил. Надо восстанавливаться. Наутро про стук рельсов Феликс даже не вспомнил. Хенджин не стал напоминать. — Ты выспался? — Не знаю… наверное. Раз проснулся. — Капитан вчера приходил. — Почему ты не сказал сразу? — Не решил нагружать тебя. — Ясно… что сказал? — Что тебя ждут обратно. Феликс перекатился на бок — отвернувшись от Хенджина: — Я не хочу возвращаться. Это бессмысленно. Я же уже говорил. Хенджин обнял его со спины, приластившись лбом к затылку: — Ты просто устал. Нужно набраться сил — и возвращаться. Ты не можешь пролежать вот так до конца жизни. — На слабо меня берешь? Кажется, Хенджин впервые за эти дни услышал, как Феликс посмеялся. Пусть и не так очевидно. — Нет. Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Это все. Феликс тихо выдохнул: — Извини. Я не хотел становиться обузой. — Ты не обуза. У всех бывают сложности. А я искренне хочу тебе помочь. Феликс все тем же тихим голосом спросил: — Почему? — Да не знаю я, — честно. — Просто хочу. Все. Больше причин нет. Вот такой я благодетель херов. Феликс аккуратно перевернулся на бок, лицом к Хенджину. Выражение было неоднозначным: — Не знаю, чем я это заслужил. Хороший ты. Хенджин не знал наверняка, какой он — хороший или нет. Просто был таким, каким был всю жизнь — он об этом никогда не размышлял. На черное и белое тоже ничего не делил. Все относительно. В относительном порядке был и Феликс — по крайней мере, он хотя бы ел. Чистил зубы по утрам, если Хенджин отводил его в ванную комнату за руку, умывался, выходил на улицу — пусть и гулял недалеко от подъезда, даже в продуктовый прошелся, находившийся на углу дома. Но все еще безбожно много курил — настолько, что весь балкон Хенджина пропах табачным дымом. Хенджин по этому поводу не возникал — но изредка напоминал, что на здоровье Феликса это хорошо не скажется. Феликсу было наплевать. И если Феликс был немногим, но поживее, Хенджин не стал бы ему запрещать. Да и права он на это — по-хорошему — никакого не имел. Джисон не имел на это право тоже — и как лучший друг, беспокоившийся о Феликсе практически каждую минуту своего времени, он мог только интересоваться его самочувствием и тяжело вздыхать. Джисон понятия не имел, как Феликсу помочь. — Все нормально, — отмахивался Феликс в очередной раз. — Не бери в голову. Легко сказать… Джисон бездумно водил пальцем по поверхности стола. Чай стыл: — Тяжело без тебя. Чувство, будто я инвалид, у которого отобрали костыль и заставили ползти… — Драматизируешь. — Нет. Так и есть. На самом деле, я никогда не признавался тебе, но ты действительно опора для меня… да, наверное, звучит потреблядски, зато я честен с тобой. Предельно. И я правда не знаю, как продолжать дело без тебя… последние годы, знаешь, я тоже держался… на каком-то автопилоте, — Джисон пытался подобрать нужные слова, но в итоге говорил так, как есть: — Я ведь всю жизнь — человек-прикол. Мне вот все эти загоны… ни в одно место не уперлись… а без них — никак. Не хочу перекладывать на тебя ответственность… просто… да реально тяжело без тебя. Но я знаю, что тебе сейчас еще тяжелее… А я — ничем не могу помочь. Это так угнетает… — Мне жаль, что я подвел тебя. И ребят. — Нет… твое состояние сейчас дороже. Прозвучу мерзко, но… девчонкам на это уже наплевать. Они мертвы. А ты — все еще жив. И ты важнее. Феликс безразлично пожал плечами. — Так что… займись сейчас своим состоянием, пожалуйста. Тем более, что Хенджин делает все возможное, чтобы тебе помочь. Даже не знаю, как его отблагодарить за это… Феликс уже даже не думал об этом. Он не хотел знать, по каким причинам Хенджин был таким, каким он был. Может, он по природе своей такой — может, на это были другие причины; и если они и были — Феликс предпочел бы оставаться в неведении. Меньше знаешь… а спал Феликс все равно плохо. Кошмары начали донимать его и здесь, в пятьсот пятой. Если Хенджина не было в паре сантиметрах от него — Феликсу был гарантирован очередной ночной ужас, и проснуться самостоятельно у него не выходило. Хенджин, будучи таким же перепуганным, будил его — и подолгу успокаивал, крепко прижимая к себе. В ночь на двадцать восьмое число Феликс не выдержал — и спросил: — Зачем тебе такая калека? — Ты не калека. И, судя по интонации, возражений на этот счет Хенджин бы не потерпел. Так что Феликс смолк, боязно прислонившись щекой к чужой груди, в которой сердце таранило реберную клетку. Стук-стук-стук. Стук. Стук. Стук. Стук-стук-стук. Хенджин пригладил волосы на взмокшем затылке: — Мне днем нужно будет съездить к заказчику. Ты сможешь остаться один какое-то время? Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. — Или, если хочешь, можешь поехать со мной. — Я посижу дома. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. — Только пообещай мне, что ты поешь. — Пришлю фотку грязной тарелки. Хенджин еле слышно хохотнул: — Хорошо… не забудь. Но Феликс забыл — закономерно. Хенджин почти сорвал встречу, еле-еле отделавшись от своей паранойи — Феликс не звонил и не брал трубку. Хенджин не находил себе места, дергался, как псина на привязи, домой ехал в тряске. Феликс обнаружился в ванне. Спящим. — Феликс, просыпайся. Феликс не повел метафорическим усом. — Вода холодная, застудишься. Хенджин предпринял еще пару попыток — и неожиданно самая страшная мысль, которая только могла появиться, дала обухом по голове: — Феликс, — громче, чем до этого. — Проснись! — Не кричи, я слышу, — сонно и отчасти раздраженно. — Я просто закемарил… сейчас встану… Хенджин придержал его за руку и подал халат: — Ты поел? — Нет. Забыл. Своей наготы Феликс не стеснялся — потому что Хенджин уже видел его обнаженную до костей натуру. Что до кожи, до поверхностного, до оболочки — это Хенджина мало волновало. — Давай вместе что-нибудь приготовим. Отвлечешься. Феликс отвлекался на концы пояса халата, которым был подвязан. Под руку не лез — Хенджин готовил один, изредка прося Феликса что-нибудь ему подать. Разговор тоже не клеился — и напоминал, скорее, монолог Хенджина. Он отчаянно пытался поддерживать иллюзию того, что все нормально. Феликс был не против. Стук-стук-стук. — Просят, вот, диптих с аниме-тяночками и тентаклями нарисовать в бар… деньги, конечно, не пахнут — да и лишними не бывают, но подобное как-то слишком даже для меня… Феликс участливо кивнул. Стук-стук-стук. — Хотя, это интересно… щупальца я еще не рисовал. Не приходилось… но — опыт! Опыт всегда нужен любой. Стук-стук-стук. — Еще другой заказчик попросил кенгуру с травматами… у нас, оказывается, недалеко кафешка есть, в которой каждый сезон подают традиционные блюда разных стран. Летом будет Австралия. Стук-стук-стук. — Я бы слетал в Австралию… у меня друг там живет. Красиво… Но ползущие-летучие меня смущают. Я ненавижу насекомых! Особенно — пауков!.. Стук-стук-стук. — А ты? — Все пауки ядовиты, кстати. Меня в детстве всегда крестовиками пугали… но их яд не токсичен для человека. Точнее, его недостаточно для того, чтобы умереть. Хенджин хмыкнул: — Я их даже не видел никогда. — Но если тебя укусит крестовик в период откладывания яиц — это уже не очень хорошо. Ломота, головокружение… но все еще не так опасно. — Тебе нравятся пауки что ли?.. — Но крестовика довольно сложно спровоцировать на укус. Если ему незачем защищаться — он не будет кусать. Феликс продолжал говорить — уже даже не слушая Хенджина. Хенджин перестал что-то спрашивать. — Змеи еще… в домах очень часто бывают… тигровая, восточная коричневая… маккоя… вот от их укуса можно откинуться. Укус маккоя в несколько десятков раз ядовитее укуса кобры. Кобры красивые, кстати. Феликс говорил и говорил — как заведенный. В скором Хенджин потерял суть. — И лучше бы змеи и пауки… только не стук этот постоянный… рельсы стучат-скрипят… везде — скрип, ты разве не слышишь? Хенджин слышал только шипение масла на сковороде. — Стук-стук-стук-стук-стук… вот так — стучит. В висках. Прямо набатом бьет. Стук-стук-стук… стук-стук-стук… стук! — Феликс хлопнул ладонью по столу. — Это прекратится?!.. Хенджин напрягся — но постарался не поддаваться зарождающейся панике: — Ничего нигде не стучит, — спокойно. — Ты бредишь. — Здорово! — почему-то искренне, будто это в действительности было хорошо. — Я брежу! Я спятил!.. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук.

Стук-стук-стук. Стук. Стук. Стук. Стук-стук-стук.

Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук. Стук-стук-стук.

Стук-стук-стук.

Стук. Стук. Стук.

Стук-стук-стук.

— Прикинь! Кажется, меня кто-то укусил… крестовик, наверное! Смотри — кожа в пятнах! Покраснела!.. С руками Феликса все было в порядке. — Или это… под кожей… чешется… опарыши? Смотри, Хенджин, смотри! Видишь — шевелятся! Ничего такого Хенджин не видел. Феликса трясло: — Как в банке… я собирал опарышей в банку, когда ходил с дедушкой на рыбалку… они шевелились там, тупые, безмозглые, а потом я брал — и насаживал их на крючок, чтобы поймать такую же тупую, безмозглую рыбешку… потом дедушка их коптил, а отрезанные бошки почему-то закапывал… и ямы вырывал довольно глубокие… в яму бы… лечь в яму бы сейчас, поспать хорошенько… и чтобы сверху припорошили — как снегом. За сколько разлагается труп в земле?.. Вопрос в никуда. — От многих факторов зависит… температура, влажность, глубина погребения… насекомые… доступ кислорода, кислотность… вот кости, к слову, устойчивы к разложению. Копчик, говорят, вообще не разлагается… или разлагается настолько медленно, что… а! Кожа! Точно — кожа! Это не опарыши, наверное… там… там, видишь, ростки пробиваются? Ландыши! Точно — ландыши! Весна же… а, май… май на дворе, да? Какие еще ландыши?.. А какую погоду на завтра передают? Нужно в лес, яму вырыть… я спать хочу!.. А вообще, было бы прикольно прорасти каким-нибудь цветком… или деревом… или мхом! Но у мха нет корней… да и ну их — эти корни! Не хочу пускать корни!.. А мох очень полезный, ты знал? Он еще и красивый… вот! Смотри, опять! Мох! Повсюду мох! Все руки покрыл! Ну какое классное зрелище, ну погляди!.. А я все про опарышей, про опарышей… гниль такая!.. Гнилью воняет, чуешь? Фу, как будто кто-то сдох… а! Котята, должно быть! На чердаке же лежали… дохлые… к ним мама-кошка не вернулась… а если и она тоже сдохла?.. Как же это печально… я тоже кошку как-то на дороге сбил. Насмерть зашиб. У нее косточки трещали. Я ее закопал. Прямо там, в перелеске у обочины. Руки потом воняли трупчиной… неделю или две. Или три. Или год… до сих пор воняют… ненавижу запах трупов… Тошнотворно-сладкий… трупы-трупы-трупы… Как мантра. — Знаешь, скольких я убил? Вот этими руками — угадаешь?.. Или не этими… чьи же это были руки… Правильно ты тогда сказал: маленькие — да удаленькие! Такие удаленькие, Хенджин! Душить было приятнее всего!.. Или я сделал это веревкой?.. А, точно — у Дженнифер на шее был след от удавки… не руками, значит, не ими… а других? Руками или веревкой? Я не помню!.. Но руки все равно воняют, чуешь? Гниль такая, гниль!.. Фу! Меня сейчас вырвет!.. Опарыши все же, не мох… или крысы? Они тоже противные. Тоже воняют! Особенно, когда сдохнут — вонь!.. Тут точно никто не сдох?.. А кому, собственно, тут было помирать? Может, и не было никого?.. Да, точно — не было никого. Никого из них не было. Не было, понимаешь?.. А рельсы — они просто скрипят-стучат, и все. Стук-стук-стук!.. А их — не было. Никого из них не было. Не было… не было… не было… никого не было, Хенджин… не было!.. Не было… Одними губами — сходя на несвязный лихорадочный шепот: — Не было… не было, не было, не было… я раз сказал, что их не было, значит — их не было! Все фикция! Я все это придумал! Здорово я это придумал, да? Скажи, что здорово! Мне, может, книжки начать писать?.. Такой талант пропадает!.. А их — не было. Не было, я сказал! Ты же мне веришь, Хенджин? Веришь, а?.. Хенджин не проронил ни слова — все то время, что Феликс бредил. — Не было их… — сползая со стула на пол. — Их — не было. Я зато был… я — был! Я пока что еще есть… я — есть! А вот они… их не было! Я это придумал! Придумал это все… мне просто скучно было, вот я и придумал!.. Просто придумал — и все! И совсем стих. Стук-стук-стук.

Стук. Стук. Стук.

Стук-стук-стук.

— Я тебе верю.

Стук-стук-стук. Стук. Стук. Стук. Стук-стук-стук.

— Их — не было.

Стук-стук-стук. Стук. Стук. Стук. Стук-стук-стук.

— А ты — есть.

Стук-стук-стук. Стук. Стук. Стук. Стук-стук-стук.

— О ком ты вообще говорил?

Стук-стук-стук. Стук. Стук. Стук. Стук-стук-стук.

— Вот и я не знаю.

Стук-стук-стук. Стук. Стук. Стук. Стук-стук-стук. Феликс поднял голову: — Я — есть.

— Ты — есть.

— Их — не было.

— А их — не было.

— Я это все придумал.

— Ты это все придумал.

— Мне просто было скучно.

— Тебе просто было скучно.

— О ком мы говорили?

— О ком мы говорили?

— Ты помнишь?

— О чем?

Феликс растерянно огляделся по сторонам: — Хенджин, ты где? — Я тут. Перед тобой. — Хенджин?

— Я тут, перед тобой.

— Хенджин! Ты где, Хенджин? Хенджин! Ответь, пожалуйста! — Феликс, я тут! — Хенджин!.. Свет. Испуганный Хенджин. Колкая дрожь по позвоночнику. Тихое: — Я тут, Феликс, — с боязнью. — Прямо перед тобой. И ты — тут. — А они?.. — Здесь только мы. Двое. Никого больше. — Точно? — Клянусь. Феликс все равно озирался по сторонам: — Ты уверен? — Тут только мы. — А Кэрри? — Кэрри здесь нет. — А где она?.. Хенджин, где Кэрри? Почему «Весна» не звучит?.. Кэрри же учит ее на скрипке сейчас… где Кэрри? Куда она ушла?.. Она должна быть дома! — Феликс вскочил на ноги, пошатнулся, но от Хенджина, пытавшегося схватить его за руку, дернулся. — Где Кэрри?! Где она?! Кэрри! — кричал, как резаный. — Кэрри! Ответь мне! Где ты, Кэрри! Почему не играет «Весна»? У нас же свадьба. Кэрри! Пауза.

Пауза.

Пауза.

— Ты же… не забыла про нашу свадьбу? Нет, ты не могла! Мы с тобой давно планировали… ну как такое забыть!.. Хенджин остался стоять посреди гостиной — не решившись следовать за Феликсом. Тот пытался найти Кэрри во всех комнатах. Стук-стук-стук.

Стук. Стук. Стук.

Стук-стук-стук.

— Ну не молчи! Почему ты замолчала? Кэрри! Пожалуйста! Не молчи!.. Хенджин сохранял хладнокровие. Старался. — Ну пожалуйста!.. — совсем отчаянно. — Кэрри!.. Не молчи, я тебя прошу!.. Скажи хоть что-нибудь… Кэрри! Я беспокоюсь!.. Кэрри! Но взгляд Феликса — обезумевший и одновременно с этим потерянный — вынудил Хенджина подойти ближе: — Ее здесь нет. — Такого не может быть… — всхлип. — Не может быть такого… она же всегда… была… Кэрри — всегда была… Хенджин, где она? Скажи мне, пожалуйста, где она… ее же не может не быть… — Феликс сел на пол — посреди комнаты. По сторонам уже не смотрел — вторил только одно и то же: — Ее не может не быть… не может не быть… Кэрри не может не быть… она всегда была… со мной была… ее не может не быть… Хенджин не принялся убеждать в обратном — сел рядом с Феликсом, без колебаний протянул к нему руки, чтобы обнять, успокоить, подставить плечо. Феликс плакал — тихонько поначалу, лишь всхлипывал, но в скором его плач перерос в настоящую истерику — и он завыл, как раненый зверь, неспособный удержать все в себе. Он кричал — трясся, судорожно дышал, и не мог успокоиться. Его слова теряли смысл. Неразборчивый поток. Феликса прорвало: — Кэрри… где… Кэрри… Кэрри-Кэрри-Кэрри… стучит… Кэрри… где… не было их… стук-стук-стук… рельсы… стучат-стучат-стучат… Хенджин понятия не имел, как привести Феликса в чувства. Он сам терялся — хоть и заставлял себя не поддаваться панике. — Стук-стук-стук… — как заведенный. — Стук-стук-стук-стук-стук… стук… стук-стук… стук-стук-стук… стук… стук… стук…

Пауза.

Пауза.

Пауза. Феликс хватался за Хенджина, как за пресловутый спасательный круг. Намертво. — Стук-стук-стук… стучит… больно так… в затылке отдается… Хенджин обхватил его затылок ладонью, пригладил. — Стук… стук-стук… стучит и стучит… и стучит… оно прекратится?.. Хенджин, прекратится или нет? — Прекратится, — словно пообещал. — Обязательно прекратится, Феликс. Феликс, не переставая дрожать и плакать, еле слышно угукнул. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза.

Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза.

Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза. Пауза.

— Стало полегче? — Немного. Хенджин заглянул ему в глаза — чтобы убедиться, что Феликс мало-мальски начал приходить в сознание. — Ничего не стучит больше? — Стучит… уже тише. Но все равно стучит. — Ты сам-то подуспокоился? — Наверное… — незнаючи. — Я очень сильно устал, — безжизненно. — Спать хочу. Пойдем спать. Неудивительно, что сон не шел. Хенджин просто в потолок смотрел, борясь с плохой навязчивой мыслью, а Феликс, укрывшись одеялом с головой, лежал у него под боком. Изредка вздрагивал, как от заряда тока. — Перестало стучать? — Нет, — глухо. — Все еще стучит. Сигнал «сос». Стук-стук-стук. Стук. Стук. Стук. Стук-стук-стук. Самому бы себе помочь… или стать, наконец, безвредной тварью. Не причинять никому зла. Устал я что-то… у меня если кошмар будет, разбудишь, хорошо? — Хорошо. — Или у тебя если будет кошмар — я тебя тоже разбужу, ладно? — Ладно. — Ты извини. Ты ведь хороший. Очень хороший, Хенджин… тебя как так угораздило со мной повестись? Ты посмотри на меня — на калеку. Мне в дурку надо. Срочно надо… голову лечить… иначе я и тебя доведу до белого каления. Ты как держишься? Ты же не употреблял ничего больше, да? Скажи честно: ты чист? — Я чист. — Хорошо… хорошо-хорошо… это очень хорошо. Не знаю, как ты меня терпишь. В минуты озарения я понимаю, что ты на самом деле очень стойкий человек. Я бы давно на твоем месте меня грохнул. Можешь во сне подушкой задушить… или по неаккуратности. За это меньше дают. Джисон знает хорошего адвоката. — Помолчи, пожалуйста. Не неси ерунду. — Я серьезно. На балкон выйду покурить — скинь меня из окна. Никто на тебя даже не подумает. Ты же хороший. Ты так поступать не стал бы… просто подтолкни меня… или я сам, давай? Где ключи от моей квартиры? Я пойду… я сам все сделаю… но пять этажей… черт, могу не умереть. Инвалидом останусь… но и то — хорошо… но я постараюсь головой вниз… Хенджин не хотел выслушивать весь этот бред — поперек горла было. Внутренне — раздражался. Но держал себя в руках. И Феликса держал — потому что не мог иначе. Феликса нужно было успокоить — но слушать Феликс не хотел. Или слышать. Понимать. Осознавать. Принимать. Хенджин просто был таким, каким он был — всю жизнь. Ни плохим, ни хорошим. Обычным. Человеком. Со своими слабостями, которым старался не потакать. Со своей силой воли. Иногда он сдавался. Иногда — делал больше, чем было в его силах. Но он всегда — что бы ни случилось — в конечном итоге переступал через себя. Через раздражение. Через усталость. Через бессилие. Через боль, страх, тревогу. Через себя — если было необходимо. Он отдавал все, что у него было — и все, чего не было. Уходил в минус. Долго восстанавливался. Или не восстанавливался вовсе. Не хотел вникать в это. Просто делал. В ущерб себе. Отчасти — жертвенно. Но по-другому не получалось. Иногда — импульсивно. Не думая. Зная. Будучи уверенным, что он способен помочь. Для чего и по какой причине — не важно. Бескорыстно. Не преследуя никакой цели. — Я постараюсь, Хенджин… ладно? Я устал тебя мучить. Ты не заслужил такого отношения к себе. — Помолчи. Пожалуйста. Прошу тебя. — Я серьезно. — И я — серьезно. Перестань. Мне больно слышать такое. — Мне тоже что-то как-то… больновато… в груди… болит… и в висках — все еще стучит… стук-стук-стук… стук… стук… стук… стук-стук-стук… а вообще — у меня же пистолет остался… зачем мне прыгать куда-то? Пистолет если есть — он же выстрелить должен. Что-то типа аксиомы. Хенджин чуть не взвыл: — Феликс! Прекрати сейчас же! — А что я не так сказал?.. Я с тобой честен. Феликс выглядел невозмутимым — и искренне не понимающим, отчего Хенджин так злился. Он ведь злился? Это злость, да? Феликс нахмурился. — Ты спать хотел, — но выражение Хенджина снова стало спокойным. В секунду. — Пожалуйста, давай просто ляжем спать и отдохнем. Сегодня был тяжелый день. — Так завтра будет не легче… Зачем тогда ложиться? Для чего? Чтобы проживать завтра такой же тяжелый день? И послезавтра? И после-после? И всю жизнь? И кому это нужно?.. Эти вопросы — очевидно — вгоняли Хенджина в ступор. Он не знал, как на них отвечать — потому что звучало это так невинно и так по-детски, словно Феликсу шел далеко не тридцать первый год. Помутнение рассудка?.. Или того, что от него осталось? — Ты сейчас хочешь, чтобы я тебе на все вопросы бытия ответил? Я художник, а не философ, Феликс. Меня Хенджином зовут, а не Иммануилом Кантом. — Мне больше близка позиция Парменида, — как ни в чем не бывало продолжил Феликс. — Кант — признает материю. Парменид же говорит, что на материальное полагаться нельзя. Оно изменчиво. Хенджин тяжко вздохнул. — Но вот душа — материя все-таки или нет? Кэрри говорит, что материя. Видимо, она тоже приверженец взглядов Канта. Но из всех свойств души, которые могут существовать, я знаю только о страдании. Пощупать нельзя, материального воплощения оно не имеет, но оно существует — следовательно, душа тоже является материей. После смерти труп человека на какое-то время становится легче примерно на унцию. Может, это вес души?.. Хотя… испарение жидкостей же… и… — Феликс… — С другой стороны… Парменид же отрицал чувственное, да? Потому что чувственное не может быть точным. А критерий истины для него — разум. И что тогда делать с душой? Хенджин ответов на все вопросы Феликса, даже если бы был под чем-нибудь, все равно не знал. — А ведь философия — наука. Для меня наука — это что-то сконструированное, что-то, что имеет определенную последовательность, логику… хотя в той же физике одна теория погрешностей чего стоит… а, нет… это вычислительная математика. Или в физике она тоже есть? Я что-то запамятовал. Хенджин о таком впервые в жизни слышал. — И вот бы вся жизнь так — чтобы четко все сходилось. Как по правилу. Дано-решение-ответ. Без всяких логических дыр… По делу… по делу, по делу, по делу… черт… Феликс неожиданно подскочил в кровати — и, запнувшись о свою же ногу, полетел в гостиную. Хенджин не сразу среагировал. — Черт! — громкий веселый смех. — Вот же… я все понял! Хенджин даже спросить не успел, что конкретно Феликс понял — да и был ли в этом смысл? — «Дело о дыре», доктор Ватсон! Ваше предположение? У Хенджина, которого к концу дня уже тошнило от этих американских горок, никаких предположений не было, одно лишь желание — лечь и поскорее уснуть. У Феликса глаза горели — нездорово: — Ну? — Что? — Ну давай! Включи свое творческое мышление! Ты же художник! — И что с того?.. — Ай, не разочаровывай меня! Хотя, чего это я… не очаровывайся — тогда и не разочаруешься… а я все понял! Понял все! Прикинь, да? Хенджин держался из последних сил: — Что ты понял? — Понял, что у меня в голове живет две твари: одна — вредная, другая — безвредная… безвредная часто проигрывает, сдает позиции, и тогда вредная тварь берет все под свой контроль… я же говорил тебе сегодня! Вот совсем недавно! Хенджин решил не спорить: — И что происходит, когда вредная тварь берет все под свой контроль?.. — Она начинает пакостить! И дыра — это ее пакость! — Об этом мы с тобой уже догадывались… — Но мы не знали, каким образом… а я теперь знаю! Я все знаю теперь, Хенджин! Говорю же: если пистолет есть — он должен выстрелить! И он выстрелил! Вот прямо тебе в стену взял — и выстрелил!.. Но вредная тварь, конечно, за собой все улики подмела… умная, сволочь, вредная тварь… Додумалась же!.. С другой стороны — ее доняла «Весна», так что я все понимаю!.. Я все теперь понимаю, Хенджин! Смешанные чувства. Уголок губы Хенджина нервно дернулся. — Надо было просто взять — и к черту послать чувственное! Разум — критерий истины! Парменид же… Парменид — гений! Я чего раньше к нему не прислушался?.. Хенджин растерянно пожал плечами. — Собирайся! Поехали! — Куда? — На Кудыкину гору, воровать помидоры! Ну не тупи! Феликс ураганом понесся обратно в спальню — и Хенджин, все еще не до конца понимая, что происходит, последовал за ним: — Куда ты собрался? — Другой вопрос — почему ты все еще не собираешься? Хенджин мотнул головой — будто пытался разогнать все посторонние мысли: — Третий час ночи. Куда ты хочешь ехать? — Ты или со мной — или я без тебя. — Я услышу ответ на свой вопрос? Феликс посмотрел на него как на выжившего из ума человека: — Ночное рандеву. — Ты серьезно?.. — Нет! На станцию! Хенджин! Много текста! Хенджин остановил его, собирающегося в ночь черт пойми куда, сжал плечи — и слегка встряхнул, чтобы привести в чувства: — Сядь и успокойся, пожалуйста. Подумай, в каком ты сейчас состоянии. Соскреби остатки здравомыслия, Феликс. Не глупи. — Я все сказал: ты или со мной — или я без тебя. Грубо, трезво, четко — Феликс бы не потерпел возражений. Перед Хенджином сейчас стоял совершенно другой человек. Хенджин не был с ним знаком. — Я тебя отговаривал. Я говорил тебе уходить, если ты почувствуешь, что что-то не так. Ты сам полез в пекло — и теперь ты либо со мной до конца, либо не мешай мне и не стой на пути. Ультиматумом. — Не делай такое лицо. Ты меня не знаешь — ровно в той же степени, что и я тебя. Сейчас я больше похож на Ли Феликса, чем когда-либо. Слова Феликса как обухом по голове дали. Хенджин качнул своей в отрицании, не хотел признавать — но толика правды в этом была: Хенджин Феликса не знал. Того Феликса, из прошлого. Он был знаком с его тенью, двойником, живущем в пятьсот четвертой. А здесь, в пятьсот пятой, в данный момент находился настоящий Ли Феликс. Хенджин всеми силами оберегал чужой призрак, наивно полагая, что это Феликс — и когда ему показалось истинное лицо, истинное выражение, истинный Ли Феликс… Хенджин ощутил тревогу, подло и плотно схватившую его за шкирку, как нашкодившего котенка. — Ты отпустишь меня? Феликс похлопал по руке Хенджина, плечом дернул, пытаясь скинуть чужую ладонь. Хенджин проморгался: — Мы сейчас с тобой… оба… случайно с ума не сходим?.. — Случайно — нет. — Специально, значит?.. — с нервным смешком. — Ты поедешь со мной? Как в густом тумане. Не помня самого себя. Запах табачного дыма. Подъехавшее к подъезду такси. Классическая музыка по радио. Феликс на соседнем сиденье. Ночь за опущенным стеклом. Остужающий ветер в лицо. Ком в горле. Тремор в кончиках пальцев. Почти разряженный телефон в кармане толстовки. Ладонь Феликса, сжавшая колено. Ни единого слова, сорвавшегося с его губ. Тихое — со стороны Хенджина: — Я тоже спятил. Смешок в ответ. — В одной палате лежать будем. В рубашках-обнимашках. Взгляд Феликса — искоса. Кривое подобие улыбки — на лице Хенджина: — Скажи хоть, зачем мы туда сейчас едем. — А кто, если не мы? И когда, если не сейчас? Верно — и то справедливо. Хенджин перевел дух: — Окей… допустим, приедем мы туда. И что будем делать? — Ты доверяешь мне? Хенджин, совершенно не зная Феликса, испытывал к нему глубокую человеческую симпатию и вместе с тем — влечение. Совершенно не зная Феликса — пустил жить к себе. Совершенно не зная Феликса — принимал все его психи, не опасаясь за себя. Совершенно не зная — как оказалось. Хенджин не медлил с ответом: — Доверяю. Не думая о последствиях. Феликс отчего-то улыбнулся — до того нежно, что у Хенджина щеки потеплели. — В любом случае, точка невозврата пройдена. И другого выбора у тебя нет. Вранье это все, что выбор есть всегда. Я — прямое тому доказательство. Радикально — отчасти. Хенджин уже слабо соображал. — Да и от себя не убежишь. Хорошо это — или плохо. В четвертом часу они были на станции. Билеты Феликс взял — на двадцать минут седьмого. Хенджин, вымотанный до того, что вдох-выдох тяжело было сделать, уснул в зале ожидания — прямо так, сидя. И всю дорогу тоже проспал. Феликс не беспокоил его — сторожил чужой сон. И все мысли, заставляющие сомневаться в том, что он делал, гнал прочь. Беспечно и опасно — нужно было хотя бы Джисону написать… Хенджин бодрее после сна не выглядел — еле на ногах стоял. Феликс эгоистично и думать не хотел о том, что происходило в его голове сейчас. Он обязательно попросит за случившееся прощения — прекрасно понимая, что за все, что Хенджин для него сделал, даже тысячи извинений будет ничтожно мало. — Посвяти меня в план дальнейших действий, пожалуйста, — все еще сонным голосом. Хенджин с силой потер глаза. — Обещаю, что не убегу. Феликс поправил чужой капюшон, затянул получше. Поддувало. — Помнишь, я говорил про старика с ружьем? — Даже если бы хотел забыть — не смог бы. — Мы наведаемся к нему в гости. — И?.. — Побеседуем… а ты мне потом, как натура творческая, скажешь, что думаешь о старике. — Я совершенно не разбираюсь во всех этих детективных штуках… — Тебе и не нужно в них разбираться. По этой причине я позвал тебя с собой. Занимайся творчеством — так, как ты это умеешь. Хенджин шел следом — и всю дорогу до дома господина Дана молчал. Пытался уложить в голове неуложимое. Когда его жизнь вообще… в какой момент… жил себе спокойно, картины писал, из переживаний был только больной отец, за которым он ухаживал последние годы. А тут… дыра в стене, убийства, Феликс, «Весна»… взяло — и навалилось разом. И по-хорошему — нужно было делать ноги еще тогда, когда Феликс продырявил стену между их квартирами. Нужно было идти в полицейский участок и писать на него заявление. Нужно было… взять себя в руки — и не поддаваться, не потакать своим слабостям. Пережить небольшую симпатию — и не позволять ей перерасти во что-то большее. Но история, как известно, сослагательного наклонения не имела. Теперь Хенджин должен был разбираться с тем, что уже случилось. — У старика, походу, гости… Феликс дымил уже какой подряд. Хенджин только сейчас заметил. — День рождения что ли… Почти. Хенджин остановил Феликса в паре шагов от забора: — Подожди, Феликс… Фильтр сигареты Феликс сжал зубами. Выдохнул через нос — неприкрыто зло: — Вот же… сука. И о чем конкретно Феликс говорил, — о ситуации или о старике — Хенджин не уточнил. За забором, на крыльце, сидело трое мужчин. В черном. Как и Феликс — все курили. Выражения их были скорбными. — Что-то мне подсказывает, что разговор отменяется… — Еще чего! — фыркнул Феликс. — Ты идешь — или тут стоять будешь, как неприкаянный? Выбор без выбора. Мужики, заметившие чужаков, поднялись со своих мест — и один из них, на вид постарше, сразу же окликнул: — Кто такие? — К Дану. Но, видимо, мы опоздали? Те невесело хмыкнули: — Немножко, да… — Мы были знакомы. Попрощаться-то хоть можно? Хенджин прошел за Феликсом — доверился. В который раз. В доме — еще унылее, чем там, на крыльце с незнакомцами. Из соседней комнаты доносился женский плач. Феликс на него внимания не обратил — подошел к тетке лет пятидесяти, отвлек ее от какого-то дела, спросил: — Как давно? И та, отрешенная, на его вопрос ответила запоздало: — Двадцать седьмого числа… Феликс поджал губы. — Попрощаться хотите? — также отрешенно. — Да. Феликс, помня слова господина Дана, ожидал увидеть погребальную урну с прахом — но, к своему удивлению, увидел гроб. В гробу — старик. Феликс подошел ближе: — Чего ж ты… — риторически. — Таким живучим выглядел. — Феликс… мне тут немножко… не по себе, — робко подал голос Хенджин. — Я выйду… подышать. Голова кружится. Феликс не успел обернуться — Хенджина и след простыл. Входная дверь хлопнула. Феликс, понадеявшись на то, что Хенджину в случае чего помогут, остался. Беглым взглядом осмотрелся по сторонам, но ничего подозрительного не обнаружил. Только охотничье ружье, приставленное к изголовью кровати. Куча тряпья на стуле. Книжки… — Вы Феликс, да? В момент, когда Феликс потянулся к руке господина Дана, чтобы посмотреть на его ладонь. — Феликс, да. — Меня зовут Бекка. Алистер говорил о Вас. Я его дочь. — У него не было детей… — Названная. Он мой крестный. Феликс все же обернулся, чтобы посмотреть на того, кто вошел в комнату. Женщина. На вид — за сорок. Мокрые розовые щеки. Опухшее от слез лицо. Покосившийся черный платок. Скорбь. — Что конкретно он обо мне сказал? — Просто описал мне Вашу внешность… предупредил, что Вы можете прийти… и попросил кое-что передать, если сам не сможет. В ее руках — пятнистых и сухих от нелегкого труда — Феликс увидел задрипанную книгу. Бекка передала ее, пояснила: — Это дневник Алистера. Он сказал, что Вам может понадобиться. Феликс забрал вещь: — Что случилось с Алистером? — Инфаркт. Первый пережил, а второй его скосил. Феликс понимающе кивнул: — Как он вел себя в последние дни? — Как обычно — в своем старческом духе. — Может, упомянул кого-то? — Только Вас. Так неожиданно — ни с того ни с сего? Феликс повернулся обратно к старику, всмотрелся в его уже навечно умиротворенное лицо, и так погано стало. И неспокойно. — Вы останетесь помянуть? — Нет… мы здесь явно будем лишними. Да и с Алистером мы не были настолько близки… он просто помог мне. Захотелось проститься. Спасибо сказать. — Тогда я Вас оставлю… как закончите — закройте дверь. Больше никто не придет. — Подождите… скажите, пожалуйста, кто первым нашел Алистера? — Я. Заходила к нему раз в неделю, убираться помогала. А он тут… поздно уже было. Ничего не поделать… С безнадежным сожалением. Бекка покинула комнату, и Феликс, решившись, все же повернул ладонь господина Дана. Кожа на месте. Ожогов не было. — Да на, прикури, че ты. Легче станет. — Я не курю. — Ну, пацан, знаешь ли… это все — до поры да до времени! — Меня тошнит… — Трупов не видел никогда что ли? А чего-сь приперся? — Феликс! Феликс с крыльца чуть не слетел. Хенджин не сразу понял, какую эмоцию выражало его лицо. — Быстренько вы как-то простились… раз уж пришли — уважьте старика, проводите в последний путь… — от кого-то из мужиков. — Пойдем, — Феликс дернул Хенджина за рукав толстовки, не обращая внимания на прилетевший в их спины вопрос о том, куда они убегают. — Ну не стой ты дубнем! За забором даже дышалось полегче. Хотя Хенджина все еще ощутимо мутило. — Бан Чан не убийца. Он мог быть причастен, но он не убийца… и здесь, — Феликс показал Хенджину дневник Алистера, — я надеюсь, будут некоторые подсказки, о которых старик не сказал мне лично. Хенджин шмыгнул, сунув озябшие от непривычного для конца мая холода руки в карманы: — Ты уверен, что это не Чан? — Только если он не пресловутый феникс… убийца среди них. Или он был здесь недавно… на днях… Дай мне пару минут… я подумаю… Хенджин ни за что бы не смог понять всех мыслительных процессов в голове Феликса. Это просто невозможно. — Алистер рассказал Бекке, своей крестной дочери, о том, что я могу прийти. И сделал это незадолго до своей смерти… предчувствие? Старики, говорят, на такое способны… но я все еще за разум, не за сантименты. Так что этот вариант — я отметаю. Остается только одно: он попросил передать свой дневник, потому что в нем есть что-то, что касается убийцы. Алистер мог не знать наверняка — но предполагать… но раз он попросил Бекки передать мне это… значит, бояться ему уже было нечего. Он был уверен. Мне нужно подробно изучить его записи… — Давай только дома. Пойдем отсюда. Мне здесь жутко некомфортно… — Да-да… пойдем… тут все равно ловить уже нечего… в поезде почитаю. — Да зачем в поезде… я Джисону написал перед тем, как мы в такси сели. Феликс склонил голову к плечу, прищурившись, и хмыкнул: — Вот как, значит… — А что я должен был сделать? Он твой лучший друг. И не поспорить. — Ладно… ты правильно сделал, что написал ему. Я бы тоже так поступил. — Если связь ловит — позвони ему, спроси, где он сейчас. Мой телефон сел. Джисон, пусть и старался этого не показывать, был обеспокоен так сильно, что руки тряслись. Как он держал ими руль — непонятно. Как они не улетели куда-нибудь в канаву — тоже. Но голос звучал ровно: — Умер, да? — Инфаркт. — Ну, не очень оно и странно… восьмой десяток все-таки. — Ребята сегодня в отделе или на своих делах? — Ты поедешь со мной? — Нужно изучить дневник Дана. — Возвращаешься? Хенджин в их разговор не лез — постепенно проваливался в сон, держа ладонь Феликса в своих. Сжимал. — Выбор не то чтобы есть. — Тебе стало лучше? Скажи честно. — Это не имеет значения. Лучше, не лучше — как есть. — А если снова кризис? — Не переживай — переживем. — У меня нервы вообще ни к черту… — А почему ты не на служебке — а на машине Минхо? — Потому что не с работы за вами ехал… Джисон осекся. Губы Феликса тронула улыбка — отчасти коварненькая: — А откуда? — От верблюда! — Да ладно тебе… что, не расскажешь лучшему другу? — Против меня — и моим же оружием? Тебе точно стало лучше! Так и хочется подзатыльника влепить!.. Но если бы Джисон знал, что пережил Феликс за эту ночь и утро, — и каким испытаниям он подверг Хенджина — он бы, конечно, не стал так говорить. Но, видимо, и вправду нервы сдавали. Последние оставшиеся. — Не кипятись. Хенджин же, стараясь не обращать внимания на внутренние опасения, попросил только об одном, когда Джисон довез его до дома: — Пиши мне, пожалуйста. Ладно? — И ты. Я постараюсь вернуться сегодня. Даже если очень поздно. Хенджин мягко улыбнулся — и оставил такой же мягкий поцелуй на чужой щеке. Хотел сказать что-то на прощание — но сам себя остановил. — Увидимся. Не переживай обо мне. Легко сказать… — Я привезу его обратно в целости и сохранности, Хенджин. А ты — отдохни хорошенько. И поешь, — от Джисона. — И поспи. Хотя бы пару часов. Но у Хенджина, несмотря на то, что силы окончательно покинули его, сна не было ни в одном глазу. Он честно пытался поесть, но вилка в руке и та дрожала и норовила выпасть. Чай тоже не пился. Телевизор не смотрелся. В скетчбуке не рисовалось. Единственное, что Хенджин заставил себя сделать — это принять ванну, в которой он, как и Феликс не так давно, уснул, а проснулся только из-за пролившейся через край воды. Доволочил босыми ногами до кресла, плюхнулся в него, не потрудившись даже одеться, и уперся взглядом в потолок. Мыслей никаких не было — кроме одной. Противной-назойливой. Мысль, которой Хенджин, будучи человеком пусть и сильным, но душевно-уязвимым, часто поддавался. Поддался бы и в этот раз — если бы у него что-то было. Поддался бы, если бы остались силы. Так что, американские горки, которые он пережил за прошедшие дни, сыграли ему на руку — и помогли не опуститься до того уровня, до которого Хенджин поклялся себе больше не опускаться. Если не ради себя — то ради Феликса. Совесть не позволила. Потому Хенджин оставался в трезвости — и в тревоге. Внутреннее — но от того никуда не деться. Таблетки бы только усугубили — и хорошо, что Хенджин понимал это. Пропащим он не был. А мысль оставалась мыслью — пусть и объективно плохой. Все мысли Феликса, касающиеся того, чтобы сдаться, были объективно плохи — но субъективно, для него самого, отчасти могли бы стать спасением. Могли бы, да… но навряд ли бы ими стали. Дотошная детективная натура, от которой Феликс старался откреститься, все равно бы взяла над ним верх. Как и случилось в итоге. С ним что-то было не так — и не только окружающие это замечали. Феликс замечал тоже. Внушить себе, что ничего не было — не получилось. Внушить себе, что ему это не нужно — не получилось. Внушить себе, что Кэрриган Ли никогда не существовало — не получилось. Как ни странно, но Феликс не выжил из ума до такой степени. Парадоксальный оксюморон. — Искать нужно ключевые слова, — подсказал Минхо, присевший на подлокотник кресла, в котором Феликс, чуть ли не скрючившись, листал дневник Алистера. — Или долистать до конца — и не ебать себе мозги, — Феликс словесно отмахнулся. — Где Чонин? Он у нас любитель ребусов… Не ребус — скорее, шифр. Который, в отличие от остальных записей господина Дана, просмотренные Феликсом мельком, выглядел подозрительно нужным. Необходимым. Была четкая уверенность в том, что старик написал это послание специально для них. — Это шифр. — Спасибо, кэп, я понял. — Чонин за кофе умотал… сейчас его догоню… Пока Джисона не было, Минхо лез под руку и пытался разгадать таинственную запись. Феликс же подсчитал количество зашифрованных страниц — три. На последнем листе была смазана ручка. Ряд слов — неровный. Словно писали впопыхах. — Похоже на шифр Цезаря, — от Чонина. — А на простом-человеческом? — Сдвиг на три буквы. Ну, обычно. Тут — не знаю. Надо смотреть. Это действительно оказался шифр Цезаря — но с авторской доработкой; сдвиг не на три — а на шесть, о чем можно было догадаться по шести жирным точкам вначале страницы; некоторые буквы были заменены цифрами, но в целом и в общем весь текст читался довольно просто. Чонин помог по-быстрому перевести записи — и спустя примерно полчаса, собрав в кабинете всех причастных к этому делу, Феликс прочитал послание Алистера вслух: — Двадцать седьмое мая сего года. Меня зовут Алистер Дан. Это мое показание. Оно специально зашифровано для того, чтобы ничей посторонний глаз не смог прочесть то, что для него не предназначено. Конечно, я выбрал не самый удачный вариант шифровки, признаю, но то было первым, что пришло мне в голову. Надеюсь, вы сможете это прочесть. Я оставил подсказку… но вы о ней не узнаете, если не сможете расшифровать мое письмо. Такой вот парадокс… В любом случае, если в данный момент вы это читаете — значит, у вас все получилось. И я должен кое-что вам рассказать. Начну с конца: в последнее время я очень и очень плох. Болею. Забываю целые дни жизни. В иной момент — осознаю, что что-то не так, а потом — снова забытье. Но это старческое. Я пережил один инфаркт пару лет назад, выкарабкался, но подобное бесследно не проходит, сами понимаете, и я предчувствую, что мне осталось недолго. Для этого есть и другая причина, но о ней я скажу дальше, по ходу пьесы. Скорее всего, я уже отбросил коньки и сейчас преспокойненько отдыхаю в коробке семьдесят на тридцать дюймов, плюс-минус. Уж не знаю, какой гроб мне в итоге заготовят… Я, к слову, попросил Бекку меня не кремировать. Но об этом тоже чуть позже. Давайте я все-таки поведаю то, что назову своим «показанием». Громко будет сказано, однако ж — как есть. Я должен был сделать это раньше, но я в действительности не хотел наговорить на человека, чью виновность нельзя было бы подтвердить. Тогда это были только мои опасения, и я списывал все на свой старческий маразм. Но потом явились вы, детективы, и посеяли во мне зерно сомнения. Каюсь — я в первую нашу встречу правда вас застрелить хотел. Не люблю чужаков. Но — так уж случилось в моей жизни — никого и никогда я не убивал. Только лесную дичь. И куда потом прятать ваши трупы — я тоже не знал, потому не решил вас хлопнуть. Но это так, о лирике, не о сущности. О чем я должен рассказать — так это о Малыше. Недавно я порылся в старых письмах и записках и обнаружил клочок бумажки… вы найдете его в середине дневника, если он не выпал. Это записка Малыша. Бытового характера. Не знаю, чем она поможет, но пусть лучше будет, чем нет. Имя его — настоящее — я вспомнил благодаря телефонной книге. Бан Чан. Но вот хоть убей — не помню, чтобы кто-то когда-то звал его по имени… я, по крайней мере, ни разу… Но перейду уже к более интересному, иначе зачем вы все это читаете? Забавно будет, конечно, если детективы не смогут разгадать этот простецкий шифр!.. Так вот. Бан Чан. Этого человека я знаю давненько. Ну, знал. Минимум — как своего подмастерье. Максимум — как парня из соседней деревни. Я уже говорил, что парнишка себе на уме был. Не слабоумный, но где-то там, в пространстве. Однако ж — трудолюбивый и способный. Мне он в первую нашу встречу понравился — я сразу понял, что из него выйдет отличный мастер. На лету схватывал. Все делал, что от него просили. Но да — убогенький. Что-то с его головой было не в порядке. Вел себя как дитя, как младшие ребятки, которые на лето к своим старикам раньше приезжали. С ними-то он и водился, не с одногодками. Но, справедливости ради, одногодок Чана по пальцам было пересчитать. Приезжих мелких все-таки побольше было. Самое забавное, что он как будто переключатель какой-то в голове имел: то осознанный, пока у меня в мастерской находится, то — мгновение — дите малое, капризничал иногда, прямо истерику закатить мог. Но успокаивался быстро. И все равно — нестабильный человек. Абсолютно. Я про старших его ничего не знал — не спрашивал. Всегда думал: раз человек одет и обут, значит, кто-нибудь да есть. Есть-пить Чан никогда не просил. Даже если я угостить его хотел. Не брал никогда. Я и отстал. Не спрашивал ни о чем. Но, понимаете же, в деревне живем, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, так раньше еще и деревни поживее были, в последние годы только все иссдохло, а до этого люди водились, общались постоянно… и та байка про Сьюзи и мальчика какого-то — не совсем уж и байка. Я вам тогда говорить сразу не стал, засомневался в своих собственных словах, думал, мозг, наверное, снова меня терроризирует, ложные какие-то воспоминания подсовывает… Но было кое-что странное. И, опережая ваши вопросы, да — Чан и Сьюзи Кеплер были знакомы. Как и по каким причинам — не скажу. Не знаю. Или не помню. Но кое-что подтвердил мой товарищ с деревни, а там и я все вспомнил. Незадолго до смерти Сьюзи я их вместе видел. Чего странного? Да ничего, опять же, все вместе живем, все друг друга знают, может, не все тесно общаются, но через одно пожатие знакомы. И все-таки насторожило меня мое воспоминание. Тот момент, который я спустя долгое время вспомнил, показался мне немного сюрреалистичным. Может, потому он и не всплывал в моей памяти. Они за руки держались. Сьюзи, уже начавшая сходить с ума, у Чана на плече плакала. Я не слышал, о чем они говорят, но и губы Чана будто и не шевелились вовсе. Но я вас предупрежу: вы моим словам особо не доверяйте, я сам им не верю. Напомню, что я в последние дни крайне плох. Путаю реальность и вымысел. Но раз уж начал говорить — так и закончу. В общем, знакомы они были. И, если память все-таки меня не подводит, то могу сделать вывод, что общались они теснее, чем нужно. Судить не примусь, я сам младше своей жены был на двенадцать лет, да и не в том суть. Давайте я лучше расскажу о том, что хорошо знаю. Вернусь к поведению Бан Чана и к тому, каким он был при мне. Я и до вас посчитал кое-что странным в его поведении… и я не о том, что вы уже успели прочитать выше. Дат не назову, но, может, оно было в последние два года, пока Чан был моим подмастерьем. Это случалось с некоторой периодичностью — иногда Чан приходил таким же, как и обычно. Но иногда… я словно совершенно с другим человеком рядом находился. Чан никогда не забывал, что где лежало в мастерской. Никогда не забывал последовательность действий в работе. Мало спрашивал — много делал. Внимал каждому моему слову. А порой придет — серый весь, помятый, будто трактором по нему проехались, забывчивый и забывшийся, затерявшийся в пространстве. Будто и не Чан, а кто-то другой в его оболочке. Какой-то взрослый уставший человек. В такие моменты он больше походил на свой возраст. И это было дико — так как Бан Чан, которого я знал годами, вел себя иначе. Он был ребенком — способным, но ребенком в свои двадцать с лишним лет. А тот Бан Чан, которого я и Малышом-то назвать не мог, был взрослым. В нем не было ничего детского. Но я все списывал на перепады в настроении. Если он мог закапризничать ни с того ни с сего — значит, мог вести себя и по-другому, по-взрослому. Но все-таки смущало меня то, что он мог что-то забыть. Это не было на него похоже. И корявость в исполнении меня тоже смущала, так как Чан всегда был предельно аккуратен во всем, что он делал. Человек-парадокс. Но и я не детектив, а это — всего лишь пища для ваших размышлений. И возвращаясь к моему показанию, о котором я писал в самом начале… уже успел подзабыть про него, пока воду лил. В общем… помнишь, детектив Ли, как ты спросил у меня про то, не было ли среди моих подмастерьев человека с «неординарной идеей»? Я об этом еще тогда помнил, когда мы впервые встретились. Помнил — и нагло умолчал. Потому что, повторюсь, я не хотел оговаривать человека, не имея доказательств. У меня их, собственно, и сейчас нет. Все только на словах. Но это ваше дело — верить мне или нет. Напишу так, как помню. Доверюсь своей голове. Хотя, верно, делать этого не стоит… Наверное, полностью адекватные люди не возымеют желания работать с кожей. Дело нелегкое — и физически, и морально. Я сам никогда не хотел — но у меня выбора не было. Я продолжал дело прадеда, деда и отца. Только со временем жалость к дичи притупилась, и я уже не относился к ним как живым — скорее, как к рабочему расходному материалу. Но, наверное, не все такие, как и я. Кто-то от природы не наделен сочувствием. Кто-то просто его игнорирует. Бан Чан никогда не боялся работать с кожей — и разделывать мертвое животное тоже. В первый раз он даже не поморщился. И как-то спросил меня о том, кожа какого животного по качеству может напомнить кожу человеческую. Я — честно скажу — с этого вопроса впал в ступор на добрые минут пять. Подумал сначала, может, шутка какая-то? Но Бан Чан так не шутил. Он вообще особо шутить не умел — и все его шутки были детскими, добрыми, такими, чтобы ребятишек приезжих позабавить. А тут он меня буквально про человечину спрашивает. А мне-то почем знать? Я на людей не охотился никогда, статья так-то. Да и негуманно это. Потому я ответил так, как было — не знаю, мол, какая кожа подойдет. И тему развивать не стал. И Чан ее не развил — продолжил заниматься своим делом. Я на тормозах спустил. Ну, было и было, чего теперь? Он же мне вместо телячьей кожи человеческую не припер? Не припер. И чего эту тему поднимать?.. Но, знаете, я чувствую себя виноватым. Вот прямо сейчас, когда осознаю, что мне остались даже не месяцы, а дни. За все виноватым себя чувствую. И отчего-то я уверен в том, что тех девушек, которых нашли на путях, убил именно Чан. У меня нет доказательств — только то, что я написал вам выше. И по этой причине я пишу все это сейчас. Каюсь. Искренне. Чувство, что все произошедшее — моих рук дело. Хоть я и не смог бы физически такое сотворить. Даже если бы совести у меня не было. То, что Чан был знаком с нашей местной сумасшедшей, то, что он спрашивал меня о человеческой коже, то, что он пропал… то, что по каким-то причинам отпечатки пальцев принадлежали Сьюзи… Все ведет к Чану. К человеку, которого я обучил этому ремеслу. Будь я сам по-человечнее — кто знал, вдруг и не случилось бы этого всего? Или я слишком много на себя беру?.. Он же мне мерещится последние дни. Чан, в смысле. Вижу я его. Не каждый день. Но вижу. Покурить вышел на крыльцо, а за забором — он. Стоит, курит тоже. Табличку мне прожигает… в сад потом прошел, на многострадальных грядках потоптался… Взгляда с меня не сводил. Или, может, мне не мерещится? Или, может, это и не он вовсе — а просто кто-то очень на него похожий? Я же давно его не видел… Но почему он тогда молчит? Я ведь его окликнул. Малышом назвал. Как раньше. Он не шелохнулся. Лицо его как было плоским — так и осталось. Ничего не сказал. Меня это все до дрожи потрясло. И если это действительно он… пожалуйста, пообещайте мне, что ему воздастся по заслугам. За свой грех я сам отмучаюсь. Мне и недолго осталось. Трясет всего, как вспомню. Я должен был сказать об этом раньше. Простите. Но уже ничего не попишешь — кроме этого позорного признания. Раз я взрастил этого монстра — мне от этого и мучаться до последней секунды. Я не помог тебе вовремя, детектив Ли, извини за это. Может, тогда бы Дженнифер осталась жива. Мне очень жаль. И объясню кое-что еще — напоследок: я говорил уже, что всех наших кремируют, так как на кладбище места маловато. Но я попросил Бекку, чтобы меня похоронили в гробу. И чтобы каждого, кто захочет со мной проститься, пустили в дом. Будь то ты с вашими ребятами-детективами или Бан Чан. Надеюсь, ты проверил мои руки. И — надеюсь — кожа осталась на месте. Хочу хоть после смерти знать о том, что я зря подозревал Бан Чана во всем этом — и зря винил себя. Но если все так, как я и опасался… тогда и в Преисподней мне самое место. Заслужил. А ты, детек… Последнее — не дописано. Смазано. Феликс отложил расшифрованную запись в сторону. Молчание повисло гнетущее — и только минуту спустя Джисон, по привычке грызущий колпачок ручки, подал голос — тихо: — Там двадцать седьмое число стоит, да?.. — Да. — Чан сгорел в конце того месяца. — Типа того. — Алистер знал об этом? — Понятия не имею. Но, судя по записям, нет. — Даже если так… неужели действительно — мерещилось? И почему он? — Чувство вины. — Или что-то, что мы упустили из виду. Впрочем, как и много раз до этого. Феликс прожигал взглядом расшифровку, пока Джисон листал чужой дневник в попытке уцепиться за что-то стоящее глазом. Но ничего. Бытовые записки. Номера телефонов людей, чьих имен никто из них не знал. Парочка рецептов. Заметки на день. Упоминания о Бан Чане тоже были — но, так сказать, довольно призрачные. В них не было ничего существенного. — Есть только один способ проверить. И снова — дорога, которую Феликс, казалось, уже помнил наизусть. Снова — серость вокруг. Снова — уныние. И нездоровый азарт — такой, какого Феликс не ощущал уже долгие годы. Никого не было около дома господина Дана. Свет в окнах не горел. Близкие — или не очень близкие — люди проводили его в последний путь и, должно быть, пошли дальше по своим делам. Где жила Бекка — Феликс не знал. Ему и не нужно было. Осмотреться в чужом огороде он мог и без нее. Помимо затоптанных грядок — которые, впрочем, могла истоптать местная живность — Феликсом и Джисоном были обнаружены следы грязи на крыльце дома. Относительно свежие. — Ходячий мертвец? — Сплюнь, — прошипел Джисон, осматриваясь по сторонам. И сбавил тон: — Как думаешь, кто приходил? — Я че, провидец по-твоему? — Не шути! У меня руки трясутся!.. И вправду. Руки Джисона действительно тряслись — как и всего его самого заметно потряхивало. Феликс положил ладонь на чужое плечо, сжал — с силой, отрезвляюще: — Успокойся. Если бы кто-то хотел нас убить — он бы уже это сделал. — Да блять!.. Джисон в стрессовых ситуациях — логично — поддавался панике. Феликс же, напротив, нет — и своими шутками только усугублял происходящее. Но то — защитный механизм, природу которого и сам Феликс не был в состоянии разгадать. — Давай дом обойдем весь, еще посмотрим чего, — предложил Феликс, ступая с крыльца. — Если некто терроризировал Алистера своим присутствием — наверняка оставил что-то после себя. — Табличка! — осенило Джисона. — Я ее сейчас проверю!.. Пока Джисон проверял табличку на заборе, Феликс, обойдя дом, остановился напротив окна в комнату, где утром простился со стариком. Сейчас, ближе к ночи, уже остывший от того лихорадочного безумия, охватившего его накануне, Феликс с сожалением подмечал то, как абсурдно прошло их прощание. Алистер… что ж, он помог. Запоздало — но помог. Но теперь… да, старик в своем послании был прав: ничего не попишешь. Нужно будет наведаться к нему… на могилку. Но позже — когда у Феликса будут хорошие новости. — Не знаю, прожжено или нет… но след какой-то есть. У тебя что? — Ничего — кроме сожалений, — честно. — Может, Алистер действительно просто… перед смертью, знаешь, люди могут сходить с ума. — Это все равно подозрительно. — Я понимаю. — Нужно еще посмотреть… Но ничего — кроме следа на табличке и перетоптанных грядок. Едва ли это тянуло на доказательство того, что Бан Чан — гребаная птица феникс, в прямом смысле восставшая из пепла. — Но эти следы… — Джисон снова пошел к крыльцу. — Видно, что не среднестатистический женский размер. Не Бекка их оставила. — Тут минимум три мужика было. — Но они ушли ближе ко дню, да? А след относительно свежий. Не засох еще. — Может, кто-то вернулся… не знаю, зачем. Забрать что-нибудь. Мы никогда не узнаем. — Надо бы внутри еще осмотреть все… — Для этого нам нужна Бекка. — Ты знаешь, где она живет? — Нет. Джисон тяжело вздохнул: — Не ломиться же нам в каждый дом? — Почему бы и да? — В девятом часу вечера?.. — Ну а когда еще? Пошли. Судьба благоволила — или кто там всем этим заправлял?.. Не имело значения. Феликс окликнул ее в ту же секунду, как увидел за забором. Бекка, снимавшая белье с веревок, дернулась, посмотрела в их сторону — и на ее неприлично уставшем лице мелькнуло подобие улыбки: — Феликс? Вы? — Доброго позднего вечера, Бекка! Можно Вас на пару слов? Не отвлечем? — Да от чего бы меня отвлекать… случилось что? — Мы бы хотели узнать… кто приходил сегодня попрощаться с Алистером кроме нас? — А можно встречный вопрос? Феликс неопределенно кивнул: — Ну… давайте? — Вы все-таки кем Алистеру приходились? Понимаете, просто… он мне о Вас ничего не рассказывал… и сейчас я вижу Вас с очередным незнакомцем… — Джисон, — неловко представился тот. — Мы с Феликсом… однажды заплутали тут, в окрестностях… и Алистер подсказал нам дорогу обратно. Бекка скептично хмыкнула: — По какой причине он просил передать свой дневник чужакам? Алистер был очень избирателен к людям… Простите, я не хочу обижать ни Вас, Феликс, ни Вас, Джисон… но время сейчас не очень спокойное… Алистер не был ни в чем замешан? В выражении ее на секунду проскользнула обеспокоенность, но по какой-то причине женщина не хотела, чтобы незнакомцы ее распознали — потому, поставив руки в боки, постаралась выглядеть увереннее, чем была на самом деле. Феликс, в отличие от Джисона, решил сказать правду: — Нигде мы не плутали. Алистер пытался помочь нам с одним делом. Мы из полиции. И только Бекка схватилась за сердце — Феликс поспешил объяснить: — Ни в чем таком он замешан не был. Мы обратились к нему за помощью по причине того, что он много, кого знал в этих краях. И он действительно просто помог нам. Почему Вы подумали, что он мог быть в чем-то замешан? На этом вопросе женщина, поджав губы, отвела взгляд — и по тому, каким стало ее выражение, Феликс понял, что не все так однозначно, как хотелось бы: — Так Вы скажите нам, кто еще приходил к Алистеру сегодня?.. Они присели на скамейку — тишина позднего вечера ощущалась гнетущей. Феликс терпеливо ждал, когда Бекка начнет говорить. — Алистер сказал мне, что видел Малыша пару раз. Но он… Вы же знаете, кто это, так? — Знаем. — Это странно, — Бекка сцепила пальцы в замочек. — Джордж недавно катался в ту сторону, к озеру, проезжал мимо наших соседей… так там дома все нежилые. Один — сгоревший. Там не могло быть Малыша. — Бан Чан погиб при пожаре, — кивнул Феликс. — Он жил там все это время. — Да?.. — рассеяно. — Боже… значит, Алистер сходил с ума. — Кто знает, — пожал плечами Джисон. — Может, сходил — а, может, мы чего-то не знаем. — Он совсем плох был крайние дни, — продолжала Бекка. — Ему, верно, что-то чудилось… — Так приходил сегодня кто-то подозрительный или нет? — Только нашенские, никто больше. По крайней мере, я не видела чужаков — кроме вас. Выпытывать у нее больше было нечего — потому они оба встали, но, перед тем как уйти, спросили: — Вы не будете против, если мы приедем осмотреть дом завтра?.. Хенджин обнаружился спящим и нагим — скрючившись в кресле. Феликс аккуратно закрыл входную дверь на ключ — и, стараясь не шуметь, прошел в гостиную. С открытого настежь балкона поддувало. Хенджин во сне чему-то хмурился. Недовольно. Феликс накинул на его спину плед — будить не хотел. Понимал, каких усилий стоило Хенджину просто уснуть. Время давно перевалило за полночь. И, на удивление, Феликса тоже клонило в сон — несмотря на переутомление. Он сел на колени — рядом с креслом — и приластился щекой к руке Хенджина, свисающей с подлокотника. И был готов тоже уснуть прямо так — на полу, если бы пальцы Хенджина не огладили по макушке и не вплелились в волосы на затылке. Феликс поднял голову — неосознанно улыбнулся; вместе с необъяснимым сожалением и виной он ощутил тепло и непреодолимую тягу. Сентиментально обронил: — Я по тебе соскучился. И получил в ответ такое же сентиментальное: — И я по тебе соскучился. Устало так, совсем без сил — но нежно; по-дурацки влюбленно. Внутри у Феликса что-то затрещало по швам. — Я не дождался тебя. Извини. Хотел что-нибудь приготовить, но смог только помыться и уснул. — Нужно отдохнуть, — шепотом. — Пойдем спать. На этот раз Хенджин дождался — прижался к прохладному после душа Феликсу, крепко обнял, уложив голову на чужую грудь, и только теперь, прикрыв тяжелые веки, выдохнул. Феликс мягко водил ладонью по его спине — и все еще тихо говорил: — Спасибо тебе — за все, что ты делаешь для меня. У тебя большое сердце, Хенджин. Большое и доброе. Мне повезло тебя встретить. И проломить стену в твою квартиру, конечно же… С легким смешком. Хенджин сонно улыбнулся — сжал ладонь Феликса в своей, приподнес к губам и коротко поцеловал каждый палец. Признался — на выдохе: — Мне бы хотелось, чтобы ты остался со мной… ну, просто остался. Без причин. Феликс помедлил с ответом: — Может, это последствия моей профдеформации… но ничего не бывает просто так. У всего есть причины, Хенджин. Неопределенный хмык. — Но я останусь. Потому что хочу. Хенджин привстал на локте — и на его лице, таком уставшем и измученном за этот месяц, показалась по-прежнему милая улыбка, от которой у Феликса коротнуло в кончиках пальцев. Хенджин снова коснулся их губами: — Я бы хотел сказать больше. Но, мне кажется, еще не время. Даже если Феликс догадывался. В словах Хенджина никогда не было двойного смысла. По крайней мере, Феликсу так думалось. Но, должно быть, ему и не стоило доверять собственным ощущениям — они не раз и не два его подводили. Уточнять не пришлось — Хенджин легко поцеловал его в потелеплевшую щеку, погладил по груди — и, аккурат почувствовал пальцы Феликса на своем затылке, шумно выдохнул. Ничего не сказал больше — и не попросил. Феликс обнял его — так крепко, как только смог; так крепко, что самому дышать стало нечем. Так крепко — и в голове ни одной лишней мысли. Никаких звуков. Никаких слов. Никаких скрипок. Вообще ничего — приятная тишина. Только вдохи-выдохи Хенджина. Феликс потянул его на себя — и так, касаясь губ, замер. Пальцы разжались — и стекли вниз, к шее, схватились за плечо. Хенджин отстранился, взял чужое лицо в ладони и заставил посмотреть на себя — негромким, но уверенным голосом произнес: — Я хочу, Феликс. Без неуместной конкретики. Феликс отвел взгляд. — Нет, посмотри на меня, Феликс. Пожалуйста, — и еле заметно улыбнулся. — Это я. Я здесь. И ты здесь. Никого больше. Феликс знал, что никого кроме них никого в комнате не было. Он не видел и не слышал ничего постороннего. Но думал об этом — и от того становилось гадко на душе. — Это пройденный этап, Феликс. Мы уже были достаточно близки. — Знаю, — полушепотом. — Просто… — он постарался подняться, но Хенджин — неожиданно, наверное, даже для себя самого — прижал Феликса к кровати. И повторил: — Это я. Не она, Феликс. Я здесь — а ее здесь нет. Без ножа резал. Феликс чувствовал себя пораженным. — Но если для тебя это слишком — я пойму. Просто… пообещай тогда, что не будешь давать мне ложных надежд. Я ведь правда… я могу отдать тебе все, что у меня есть. Просто потому что. Но я хочу понимать, что тебе это нужно. И если это не так… Феликс не видел — слышал, как внутри Хенджина что-то треснуло. Слышал, как он старался, но более не мог делать вид, что он сильнее, чем был на самом деле. Феликс понимал, что бессовестно истратил все, что в Хенджине было. И все, чего в нем не было. И ничего не дал взамен. — Я боюсь. Хенджин невесело хмыкнул: — Я не фарфоровый. — Не этого боюсь. — Не решай за меня. Феликс осекся. — Это то, чего я на самом деле хочу. Это внутреннее. И я понимаю и осознаю все сложности, Феликс. Иначе я бы не был рядом с тобой — все это время. Выпавшее на долю Хенджина испытание было слишком серьезным — от такого легко можно сойти с ума. Но тот, как Атлант, не испугался и послушно взвалил все на свои плечи — и нес этот груз, не смея жаловаться. Феликсу бы подумать о том, какие страшные вещи творила с людьми всепоглощающая — но он и сам такой. И был поражен этим во второй раз. — Отпусти это все, Феликс. Хватит. Перестань тяготить себя этим. Ты здесь — и я здесь. Никого больше. Никого больше — кроме него и Хенджина. Ни упоминанием, ни призраком на пороге комнаты. Никого больше — кроме него и Хенджина. Ни в мыслях, ни отпечатком на закрытых веках. Никого — и ничего больше. Ничего и никого — кроме Хенджина, целующего его горяченными губами в безумной лихорадке. С дикой, невообразимой нуждой — и режущей нутро нежностью. Без дребезжания рельс. Без набатом бьющего по вискам сигнала «сос». С ладонями Хенджина, с его пальцами, запутавшимися в волосах, с его теплом, с его голосом — и запахом, из-за которого у Феликса сладко-больно сжималось внутри. С его желанием — быть ближе и отдавать. Все. Безвозмездно. Просто потому что Хенджин так хотел. Феликс был обязан отдать что-то взамен — закономерно. Не долг — потребность, от которой Феликс пытался, но так и не смог отделаться. Невозможно. — Позаботься обо мне. С легким придыханием — на покрасневшее ухо. Феликсу хотелось подмять всего Хенджина под себя. — Хорошо? Обезоруживающе. Феликс смазано вел короткими поцелуями от чужой шеи по груди вниз, к подрагивающему от этих касаний животу. Царапнул ногтями по бедру — и прикусил кожу, ощутив стянувшую волосы пятерню. Хенджин давил на затылок ладонью — и точно не чувствовал себя уязвимо в своей обнаженно-доверчивой открытости. Феликс не гасил в себе желание — наслаждался им. Наслаждался Хенджином, сжавшим его голову между напряженных бедер. Наслаждался телом Хенджина — и тем, как он отзывался на каждое прикосновение. Во всем этом не было и толики безобразного-пошлого. И в просьбах Хенджина — тоже. Он звучал невнятно, почти неразборчиво — но главное Феликс все равно услышал: — Пожалуйста… Словно очнувшись, Феликс приподнялся и вгляделся в его лицо. Зардевшие щеки и раскрытый в немом стоне рот; Хенджин попытался вобрать больше воздуха, когда ощутил плотно обхватившую его ладонь, царапнул ногтями по чужому затылку — и потянул Феликса на себя, столкнувшись лбами: — Я очень сильно по тебе соскучился, — повторился он. — Извини за эгоизм. — Все нормально, — заверительно. — Я тоже. Очень сильно. До глупого трепета внутри — чуть ли не подросткового. До того, что Феликсу стало боязно коснуться — словно мог оставить ожог. Хенджину не было страшно — он совершенно беспечно и бездумно поддавался, вздрагивал от каждой еле ощутимой ласки; током под кожей — выплеск адреналина. Вспышка — полоснувшая по зажмуренным векам. Влажный выдох — спрятанный в изгибе шеи. Все еще нуждающееся: — Пожалуйста, Феликс… С легким покалыванием в затылке. Феликс мазнул губами по доверчиво подставленной шее — и с трудом оторвался, приподнявшись на локтях. Перехватил рассеянный взгляд Хенджина: — Не понимаю, чем я заслужил тебя, — правдиво-отчаянно. — Иногда мне кажется, что тебя не существует. — Я здесь, Феликс, — поймав в ладони лицо. — Посмотри на меня — я здесь. Я никуда не денусь. Обещание. Жадность душила Феликса — в секунду лишив рассудка. Теперь точно — все, что скопилось за эти годы, рвалось наружу; неконтролируемо и беспощадно размазывало. Феликса вело — от одного только тепло-соленого запаха. Вело — от того, как Хенджин жался к нему, стягивая пальцами кожу на спине. Вело — от непрекращающегося пожалуйста, раздающегося гулким эхом. Феликс больше не хотел бояться. Не хотел чувствовать себя ни за что виноватым. Не хотел, чтобы Ли Феликс из прошлого исчез. Хенджин бы не позволил этому случиться. — Я позабочусь о тебе, — ответным обещанием. — Я все сделаю, лишь бы ты чувствовал себя в безопасности, Хенджин. Скажи, что доверяешь мне. Без тени сомнения: — Я доверяю тебе. Мазнувший кончиком языка по огрубевшим подушечкам пальцев. Дрожащий — из-за невозможности совладать с собой. По-прежнему открытый — не до внешнего; обнаженный до самой сути, с горящим сердцем, способным сжечь дотла. С уверенно-непоколебимым: — Я доверяю тебе, Феликс. Я здесь. И ты здесь. И никого больше. С сверхчувствительной, обостренной до предела натурой, искрящей, как оголенный провод. С пальцами, окольцевавшими чужое запястье и ведущими ниже — не стесняясь своего желания. Готовый почти что расплакаться — глядя Феликсу в глаза. С разведенными в стороны ногами — бесстыдно сбивая и скручивая простынь под собой. С неровными вдохами — и шумными выдохами, не сжатыми распухшими губами. Феликс оглаживал его мокрыми пальцами и мягко давил, но не проталкивал внутрь, дразнил, не в силах отказать себе в удовольствии и не в силах отвести взгляда от запрокинувшего голову Хенджина, хватавшего воздух иссохшими губами. Хенджин хотел больше — и не переставал об этом просить. Все тише и тише — переходя на обрывочный, несвязный шепот. С усилием: — Подожди здесь, — также сбивчиво. Превозмогая животно-инстинктивную тягу. — Я сейчас, Феликс… пожалуйста, пусти меня. — Ты вернешься? Разбито. С прожженной в диафрагме дырой. — Меньше минуты. Прорастая прямо в позвоночник. Мучительно. Нестерпимо холодно — двадцать один тик-так, прежде чем снова дотронуться. — Не слышу ничего. Ничего, Хенджин, кроме тебя. Совсем ничего. Только тебя. Россыпью признаний — на каждое движение. Лезвием по запястью — оставляя розовеющие полосы. Хенджин держал его за руку — не позволяя остановиться. Заелозил пятками по кровати, ощутив коротнувшую волну, разбежавшуюся от поясницы и вдарившую в затылок, и сжался — замер; лишь взгляд, живой и безмолвно кричащий, выдавал непредсказуемую стихию — топящую все на своем пути лавину, захоронившую заживо любое сомнение. Грудь ходуном. Феликс сделал глубокий вдох — словно перед обрывом. Шаг в бесконечность — бесстрашно. Решительно сбросив тягость. — Феликс, — беспрестанным эхом. — Я хочу больше. Феликс, — надрывно. — Пожалуйста… В темноте — на ощупь различая то, что дозволено. Все, что у Хенджина было — он хотел и был готов отдать Феликсу, не думая оставить хотя бы частичку себя самому себе. Все, что у Хенджина было — и все, чего у него не было. Отчасти жертвенно — и отчасти эгоистично. Не про собственность и принадлежность — простое-человеческое. Феликс был способен позаботиться о нем. Оставить позади — и позволить волнам океана смыть это все, расплескавшись через край. Это не о внешнем. Внутреннее. Это то, как Хенджин жил — и то, что Феликс готов был принять. То, что Феликс способен был дать взамен. — Скажи… пожалуйста, скажи… что нуждаешься во мне так же сильно, как я нуждаюсь в тебе, Феликс. — Я нуждаюсь в тебе, — пряча в чужое плечо, касаясь сухими огорячевшими губами. Смазано. Собирая себя по крупицам. — Ты очень мне нужен, Хенджин. Иначе он бы попросту не справился. Хенджин клацнул зубами — с изломанной морщинкой и прерывистым выдохом. В противовес — все еще бесстрашное: — Я доверяю тебе, — как мантра. — Все, что у меня есть. Не зная, как еще выразить все это. Не в силах сдержать в себе. — Ты очень мне нужен, Феликс. С подступающей на глазах влагой. На бесшумном выдохе — прямо: — Хочу быть твоим. С сжатыми под коленом пальцами и с таким же прерывистым дыханием — перехватывая чужое. Обжигаясь всем телом — и дрожа, как в лихорадке. С расплывающимся по затылку теплом — вместе с пальцами Хенджина, стянувшими волосы. Обняв рукой поперек спины — боясь, что невзаправду. Теряясь в пространстве — почти задыхаясь. В бреду: — Ты очень мне нужен. Убийственно-искренне. Лишая рассудка — подводя к краю. Неконтролируемое пожалуйста — в попытке притереться. Феликс держал его под собой — вцепившись намертво; слизывал с губ просьбы — и давал больше, чем мог. Больше, чем Хенджин мог взять. Распадался на кварки — растекаясь под чужой кожей. Бьющее в глотке сердце — и безуспешные попытки сказать что-то большее, прерываемые охрипшими стонами. Феликс ластился к его щеке — не останавливаясь, не давая возможности сделать глубокий вдох. Хенджин сыпался — оголенный до самой сути. Сыпался — зная, что не сможет собрать себя заново. Сыпался — оставляя выбор за Феликсом: принять его таким или нет. Феликс бы принял его любым — и растворенным в океане порошком. Более — бессловесно об очевидном. — Это больше, чем я смог бы сказать, — постепенно остывая. — Это больше, чем я смог бы ответить, — прижимаясь к чужому боку. — Пообещай, что не уйдешь. — Я не уйду, — сцеловывая частые короткие вдохи и выдохи. — Пообещай, что останешься. — Я останусь, — припадая к волнующейся груди. Слыша, как загнанно трепещет сердце — большое и доброе. С желанием поселиться там — и пустить корни. Хенджин поцеловал Феликса в взмокший висок — и так, прикрыв глаза, окончательно унял волнение. Феликс выводил пальцами незамысловатые узоры на чужом плече: — Я обещаю — я закончу все это. Обещаю, что больше тебе не придется слышать об этом. Обещаю, что позабочусь о тебе, Хенджин. — Я знаю, — заверительно. — Я верю тебе. Хенджин проснулся сам — ровно в тот момент, когда Феликс встал с кровати. — Вернешься сегодня? — Я постараюсь, но не буду обещать. Ты спи, устал ведь. — Хочу проводить тебя. Может, позавтракаешь? — Нет. Отдыхай, — с легким поцелуем в щеку. — Сам поесть не забудь. Хенджин все равно поплелся за ним в коридор. Прислонился плечом к стене — спросил: — Я могу сделать что-то для тебя? Феликс искал сигареты в карманах ветровки. Нашел пачку — пустую, ругнулся себе под нос: — Навыками телепортации обладаешь? — Не-ет, — хмыкнул Хенджин, забрав пачку из чужих рук, смял. — Я не об этом. — Ты уже достаточно сделал для меня — даже больше, чем стоило. — И все же?.. Феликс неуверенно пожал плечами: — Я давно хотел попросить кое о чем, на самом деле… но, мне кажется, это прозвучит очень странно. И вообще — ты ничем не обязан… — Просто скажи. А я решу — по силам мне это или нет. И Феликс попросил — не коря себя за слабость: — Это правда звучит странно… и у меня есть чувство, что это должен сделать я, а не ты. Но, если быть предельно честным, мне все еще тяжело возвращаться к себе. Там все… вообще все напоминает о прошлой жизни. А я… хотел бы избавиться от этого. — Я понимаю, — пресекая чужую стыдливость. — Мне не будет сложно помочь тебе с этим. Феликс еле заметно улыбнулся, уткнувшись лицом ему в грудь — и обнял, стянув пальцами ткань футболки на спине: — Спасибо. Привычно поддувало в открытое окно. Пыль, вальсирующая в воздухе, и запах свежести с улицы. Хенджин складывал все лишнее для Феликса по коробкам — и чувствовал себя при этом, конечно, не так спокойно, как хотелось бы. Глупая тревожность, воротящая нутро, заставляла руки мелко дрожать — Хенджин словно ощущал чье-то присутствие за плечами; что-то точно давило ему на спину, пока он сидел на полу и разбирал какие-то безделушки, принадлежавшие Кэрриган. Он стоически старался не обращать на это внимания — час или больше, потом — сдался. Музыку на колонке включил — лишь бы перебить посторонние мысли. Лимп Бизкит отвлекали достаточно хорошо — на какое-то время Хенджин, ушедший в работу с головой, позабыл, по какой причине он здесь. И когда нашел запылившийся семейный фотоальбом — неосознанно улыбнулся. Но вместе с тем — что-то больно стрельнуло и сжало в груди. Обида — за то, что все так произошло. Пусть он и не знал Кэрриган — и не знал Феликса из прошлого. Они выглядели невероятно счастливыми — вместе, на фотографиях. Обиднее стало от осознания, что альбом не был заполнен ими до конца. Когда несколько коробок были забиты доверху — Хенджин решил передохнуть. Музыка все так же продолжала играть, глушила посторонние мысли, отвлекала — до того, что Хенджин не сразу понял, что попалось ему на глаза. Порыв ветра в окно раздул в разные стороны ровную папку с конвертами, и среди давно распечатанных писем и открыток от друзей обнаружился один маленький конвертик — нераскрытый. Датированный двенадцатым числом марта. Пятилетней давности. Хенджин оторвал уголок.

«Ликси, я не могу позвонить тебе или написать об этом в сообщении, так что на бумаге будет надежнее. Надеюсь, когда ты дочитаешь это, я уже буду на полпути к дому и мы разберемся с этим вместе.

Вкратце: недавно мы с Дженнет разговаривали о том парне, который за ней ухаживает. Я знаю, ты говорил, что время сейчас не самое спокойное, так что я сказала ей оборвать с ним все связи, если ее это тревожит, но она не послушала меня. А теперь целый день не отвечает на мои сообщения. И, может, я просто накручиваю себя, но я не чувствую себя в безопасности. Ощущение, что меня постоянно прослушивают и следят. И даже если это всего лишь паранойя, я все равно переживаю.

Я боюсь даже произнести это вслух, но когда ты придешь домой — я расскажу от начала до конца. С тобой мне не так страшно.

И прости, я помню, ты попросил меня сидеть дома, но вдруг что-то случилось с Дженнет? Я иду к ней проверить. Туда-обратно и все. Ее адрес ты помнишь. На обратной стороне я на всякий случай написала адрес места работы того парня. Дженнет дала мне его на днях. Домашнего нет. Я ничего не утверждаю, но лишним не будет.

Надеюсь, тебе не придется ждать меня долго. Целую и обнимаю.

P.S.: не злись на меня сильно, солнце

P.P.S.: рис в холодильнике, курица в духовке, если не приду к девяти часам, можешь сесть без меня»

И кривой улыбающийся смайлик на обратной стороне конверта. У Хенджина предательски заколошматило внутри. В горле пересохло. Он все смотрел на письмо Кэрриган, которое Феликс так и не нашел, и его гложило от обиды и несправедливости — почему так произошло?.. Феликс все эти годы жил — не зная, куда ушла Кэрриган перед своей смертью… жил — не зная ее мотива. И все это время ответ лежал на полке — буквально на уровне глаз. По щекам до подбородка покатились горячие слезы — и пусть внешне Хенджин выглядел спокойным, внутри него все выло от отчаяния. Он осел на пол прямо посреди разворошенной комнаты — не мог сделать полноценный вдох. По ребрам скребло — как наждачкой. На каждый судорожный вдох. — Мне так жаль, — в пустоту. Не чувствуя за спиной ничьего присутствия. Только хлопок закрывшейся форточки. Собраться с силами и привести мысли в относительный порядок Хенджину с горем пополам удалось минут тридцать спустя. Единственное, что он понимал в этой суматохе — Феликс не должен был узнать о существовании письма. Потому что это знание сломает все, что они так долго собирали по крупицам. Хенджин поступил эгоистично, на импульсе — сжег послание Кэрриган в раковине. Записал только чужой адрес в заметки, чтобы не забыть. Просьбу Феликса до конца Хенджин так и не выполнил — ходил по гостиной, нарезая круги, грыз на нервах ногти — и не знал, что сказать Феликсу. Но и промолчать Хенджин не имел права. Это мог быть ключ к разгадке. Это могло стать завершением такой дикой, неоправданно жестокой истории. Это могло… спасти Феликса. Но нужно было сделать так, чтобы перед этим оно Феликса окончательно не добило. Хенджин не понимал, как он должен поступить в этой ситуации — и что будет правильным. Потому Хенджин поступил так, как велело сердце — отправив Феликсу сообщение и не получив ответа спустя час, не дозвонившись на его телефон, Хенджин оставил на дверце холодильника в пятьсот пятой свою записку, не вдаваясь в подробности.

«Я вышел из дома в семь часов двадцать восемь минут. Не вернусь к девяти — приезжай по указанному адресу: ******, ***, ****. Тридцать первое мая.»

Надеясь на то, что он не совершал чужую ошибку. Отправил еще одно сообщение, пытался дозвониться до Феликса, до Джисона — всю дорогу в такси. Мандраж и противные мурашки. И вместе с тем — чувство, что он все делал правильно. Что он был способен помочь. Был способен положить этому конец. — Закрываюсь. Со звонким звуком качнувшихся колокольчиков. Хенджин заглянул внутрь: — До восьми еще семь минут. Пожалуйста? Я быстро. Хозяин этого магазинчика показался в поле зрения Хенджина — держал в руках какую-то коробку, из которой почти вываливались нитки и спицы, и, тяжело вздохнув, кивнул: — Пять минут. — Спасибо. Он не выглядел приветливым — и сразу же скрылся за полками, на которых стояли гобеленовые картины в рамах. У Хенджина от волнения ноги не слушались — и в пальцах кололо. Он смотрел в спину незнакомца — и в голове спутанный ворох оборванных мыслей. Адреналин. Хотя оставшейся разумной частью он понимал, что переживать и бояться — по крайней мере, пока что — было не о чем. — Вам что-то подсказать? — неискренне услужливо со стороны хозяина. Хенджин незнаючи огляделся: — Да, наверное… у Вас… есть рамы… для холстов? Красивые чтобы, прочные… деревянные… можно и не деревянные… просто красивые. Хенджин остановил свой взгляд на чужаке — лицо не казалось ему знакомым. Оно вообще плыло — словно Хенджин был под чем-то. Тревога давила на плечи. Хенджин мысленно себя одергивал — и не позволял беспокойству брать над ним верх. — Показать? — Да… покажите, пожалуйста. Хенджин прочистил горло — чтобы не выдать дрожи в интонации. Беспокойство бессмысленно нарастало; внешне — Хенджин не показывал тревоги своим выражением. Держал все под контролем — старался. И напоминал сам себе о том, что с момента написания послания Кэрриган прошло пять лет. Все могло поменяться несколько раз. Однако хозяин магазинчика, даже если и замечал странное поведение Хенджина, ни о чем у него не спрашивал — только по делу интересовался: — Картины, должно быть, пишите? — Да, пишу. Художник. — По профессии? — Отучился в художественном колледже пару лет назад. — У меня здесь знакомые картины продают. Я беру небольшой процент. Не хотите посотрудничать? Хенджин неопределенно пожал плечами: — Мое видение прекрасного довольно специфично, — ответил то, что первым пришло на ум. Снова огляделся по сторонам — словно выискивал подходящую раму. Пытался зацепиться за что-то взглядом. — Ну, знаете… что-то абстрактное там… кубизм… вдохновляюсь импрессионистами периода начала двадцатого века. — Искусство может быть любым — в нем же нет ограничений, разве я не прав? — Именно так — никаких ограничений, — находиться в паре шагов от незнакомца стало тягостно-невыносимо — внутренний голос истошно вопил, чтобы Хенджин отошел. — Оно на то и искусство, — уже по ту сторону стеллажа. Хозяин магазинчика посмотрел на него через резную деревянную раму: — Я тоже так считаю. Ограничения сковывают творческий порыв и не дают возможности креативно мыслить. Человек должен уметь делать это, чтобы выжить. Базовый инстинкт. Хенджин коротко кивнул: — У людей нет инстинктов. — Еще чего, — с легким фырканьем. — Мы все — животные. — Не соглашусь. Мы обладаем умом, который позволяет нам не поступать как животные. — Но это не значит, что у нас нет инстинктов… Вы рамочку-то присмотрели? Хенджин зацепился взглядом за подрамники с натянутыми холстами — и пусть весь этот разговор давно холодил ему кровь, сдвинуться с места он не смог. К горлу подкатывала тошнота — и чужая наружность отчего-то начала казаться ему омерзительной. Он не знал наверняка — все еще был под впечатлением из-за письма Кэрриган. Рано было делать какие-либо выводы. Нужно было подтвердить догадку. Но сохранять трезвость оказалось тяжелее, чем он предполагал. — Ах да, еще холсты есть — на любой вкус. Или Вы предпочитаете грунтованный картон? — Пишу на холстах в основном, — Хенджин продолжал эту беседу, невзирая на вопящий внутренний голос. — Можете что-то посоветовать? Незнакомец снова оказался рядом — буквально на расстоянии вытянутой руки. Не обращал внимания на Хенджина — пока высматривал, что бы посоветовать: — Хлопок? Лен? — Не имеет значения. — Может, что-то более экзотическое? У меня большой ассортимент… из полиэстера будет дешевле, но такие холсты не столь долговечны… Ткани вообще не такие долговечные, как хотелось бы. Есть кое-что получше… обработанная кожа, например. Писали на коже когда-нибудь? Туго стянуло внутри — как пружина. Блеснувшее во взгляде подозрение. — Не самый послушный, но очень интересный для творчества материал. — Ни разу не пробовал… — опасливо сделав шаг в сторону. Подкативший ком в горле. — Предпочитаю что-то более… традиционное. — Как хотите. Мое дело — предложить, Ваше — отказаться. Тогда возьмите хлопок — он у меня очень качественный. — Да… пожалуй… Больше Хенджин не чувствовал собственного сердцебиения — только противный холодок, из-за которого коченели пальцы. Не чувствовал, каким было выражение его лица, не мог его контролировать — но видел, что человек, стоявший перед ним, понял. Оттого, наверное, на губах у него появилась улыбка — тошнотворно-милая. Улыбка, от которой у Хенджина болюче вдарило в затылок — и все существо предательски затряслось. — К слову, восемь ноль-ноль, — хозяин магазинчика посмотрел на наручные часы. — Я закрываюсь. Но Вы можете остаться, — и легкий смешок. Незнакомец склонил голову к плечу — вкрадчиво: — Крис. Ты, вероятно, Хенджин? Несколько коротких сообщений дошло до Феликса в тот момент, когда они с Джисоном выехали на трассу — в десять минут девятого. Дочитывать крайнее послание он не стал — сразу перезвонил: — Где ты? Мутный свет проносящихся мимо фонарей. Пустынная дорога, выскользающая из-под колес. Почти шестьдесят миль в час на спидометре. — Привет, Феликс, — не голосом Хенджина. Чужим. — Узнаешь? Немой вопрос во взгляде Джисона. Бьющие в стекла капли косого дождя. — С Хенджином все хорошо. Он рядом. Хочешь что-нибудь ему сказать? — Чан? Не веря. — Его тень. Семьдесят миль. — Где Хенджин? — Я же сказал: он рядом. Он слышит тебя. Передай ему привет. Ему неудобно говорить с заклеенным ртом. С гудением в висках. — Пусти его. — Он в порядке. Приедешь — сам заберешь. Я не причиню ему вреда. Хотел бы — давно бы это сделал. И с закипающей внутри злостью. — Твое имя. — Кристофер, — совершенно спокойно. — Мы уже встречались — когда вы приезжали навестить моего брата. Но ты, наверное, нас не различил. Мы очень похожи. Осознание. — Пусти его, — повторившись. — Он здесь ни при чем. — Я уже пообещал, что ничего с ним не сделаю. Тем более, что он пришел сам. И он знал, куда идет. Интересно только, кто ему подсказал… ты сам додумался? — Он здесь ни при чем, — пытаясь достучаться. — Давай лучше о насущном… ты уже едешь? Через сколько будешь на месте? Семьдесят пять. — Скоро. Восемьдесят. — Славно. Пока едешь — можем поговорить. Отвечу на три твоих любых вопроса. Только ты их тщательно продумай, прежде чем задавать. Больше такой возможности тебе не выпадет. Джисон уже писал в отдел. — Что ты собираешься сделать? — Как это — что? Закончить все это. Мое дело сделано. Больше меня здесь ничего не держит. Ты потратил первый вопрос. — Почему ты совершил это преступление? — Во имя искусства. Я творческая натура, знаешь… я создал нечто крайне прекрасное. Ты увидишь это, когда будешь здесь. Твой последний вопрос? Феликс медлил. Не рельсы — сердце стучало так, что в висках отдавалось. Свет фонарей жалил — вспышка за вспышкой. Дорога — рябью. Горечь на корне языка. — Не тяни, Феликс. Спроси меня о том, почему я выбрал именно её. Не рационально. Феликс знал, по какой причине. — Что ты сделал с Чаном? — Правда потратишь свой последний вопрос на это? — Ты устроил поджог? Пятисекундная тишина. — Нет. Это сделал не я. Я бы не стал убивать своего родного брата. Дрожащим от злости голосом: — Я желаю тебе сгнить в тюрьме. В ответ — с добрым смешком: — Нет-нет… увы, за решеткой ты меня не увидишь. Сколько тебе еще ехать?.. Хотя… я успею. Спасибо, что поговорил со мной, Феликс. И за то, что не причинил вреда Чану — тоже спасибо. Вы ему нравились, — пауза. — Остальное — уйдет вместе со мной. Последние слова — всегда апофеоз. С хрустальным перезвоном дверных колокольчиков — хлопок. Торжественная кода. С твердой рукой — вышибая локтем с петель. Без страха. С алыми переливами на обледневшем лице — тонким иссыхающим ручейком к подергивающемуся подбородку. Бурым пятном на скрипучем полу — сваленный черным комом. Опустившаяся рука — не обожженная выстрелом. Безвопросно — безответно. — Феликс! Позади. Мутно. Исполосовано — внутри. Снаружи — камень. За плечами Хенджина — не ангел-хранитель. Собрано по кусочкам. Лоскуток к лоскутку. Шовчик к шовчику. Переплетение разношерстных «Я». Теперь — они. Она. Тенью Спасителя. Безбожное уродство. Не ночной кошмар. — Живой? Колюще в уголках глаз. Качнувшись в сторону. С упавшей на веки чернющей завесой. Не белый свет — по-прежнему блеклое лицо Хенджина. Феликс перевел взгляд — вниз. Чужое лицо — знакомое. Раскрытое лепестками пиона — остывающей дырой в виске. — Нужно разрезать. С ворвавшейся в сжатые легкие прохладой. С огнями красного и синего. С давящей на мозг сиреной. С меняющими друг друга кадрами. Обухом — в самое темечко. — Я в порядке. Убеждение. Ледяными пальцами — стискивая чужие. Крепко. — Посмотри на меня. Без стука рельсов. — Все хорошо, Феликс. Прижав к себе. Касаясь сухими губами застывшего лба. Краем глаза улавливая чужие движения. В замедленной съемке. — Возьми. Сотри кровь, — голосом Джисона. — Надеюсь, это не твоя? — Нет. Он не тронул меня. Со мной все в порядке. Феликс не мог отпустить его. — Медики подъехали. Точно не хочешь, чтобы к тебе подошли? — Нет. Не надо. Правда — все в порядке, Джисон. — Феликс? — не скрывая беспокойство. — Как ты? Глаза Феликс больше не закрывал. — Давай присядем. Мельтешащие люди. Туда-сюда. Сумбур. Бьющий в макушку непрекращающийся дождь. Руки Хенджина — гладящие по ладоням. Его лицо — не измазанное в чужой крови. Без лишних слов. — Тебе нужно будет дать показания. Но это завтра, — голосом капитана Джексона. — Как ты здесь оказался? — Хотел купить холсты. — Ну и как? Купил? — невеселый смешок. — Вы видите холсты у меня в руках? — с таким же невеселым смешком. Мужчина почесал в затылке: — Ладно, это я так, чтобы не омрачнять. В любом случае — спасибо, — и подал Хенджину руку для пожатия. — Молодец, что среагировал. Отличная работа. Хенджин кивнул. Постепенно все стихло. Чужое тело в черном мешке провезли на каталке мимо. В таком же мешке пронесли и Её. — Он хотел создать идеальную женщину. Не стареющую. Самую красивую. Хотел, чтобы его, как скульптора, узнал весь мир, — на неровном выдохе. — Кэрри он увидел до того, как узнал, что она твоя жена. Он должна была быть первой. Феликс чиркнул зажигалкой. Промолчал. — В этом нет твоей вины, Феликс. Вдох-выдох. Тлеющий кончик сигареты. — Ты ни в чем не виноват. — Я знаю, — смиренно. — Я ни в чем не виноват. Приняв. Не чувствуя горести. Отпуская. Без дрожи. — Погнали. Тут больше нечего делать, — от Джисона, ободряюще похлопавшего по плечу. — Я вас до дома подброшу. И так спокойно. Умиротворенно — без перманентной тревоги. Тихо — без страха. Звезды-одиночки, мерцающие на небосводе. Скрывшееся за поворотом — прошлое. Стихающий дождь. Новый день — в открытое окно. Хенджин, мягко прижимающий к себе — и Феликс. Ли Феликс, когда-то позабытый им самим же: — Знаешь, что я сейчас чувствую? — по-детски сокровенно, точно доверяя самый большой секрет. С неосознанной полуулыбкой: — Ничего не чувствую — плохого. Словно взял — и сбросил все до заводских настроек. Понимающе молчаливо — позволяя выговориться. — Все такое… — у Феликса дыхание перехватило — в момент, когда он глянул в окно. — Живое. Глаза блеснули. Феликс приластился щекой к чужой груди — и положил ладонь ровно над сердцем. Нежным касанием: — С первым днем лета, Феликс.

Ласковое: «Люблю тебя» в ответ — исцеляющее нутро. И конец весны.