Звенья одной цепи

Тишина внутри и звон снаружи. Гул в голове не прекращается, будто в ней раскололся мир. Мысли спутаны, размотаны, скручены в узлы, их не удержать — они мечутся. Вару кажется, что он тонет — не в воде, нет, а в чём-то вязком, душном, горячем, от чего выворачивает нутро. Он не чувствует собственного тела, только отдельные точки — губы, сухие и потрескавшиеся, и боль, разрастающуюся в нём, выжигающую сознание изнутри. Он берёт его без лишних церемоний жестоко и бескомпромиссно. Вару сперва, пытается сопротивляться, но силы быстро покидают его — это ведь не в первый раз. Грубые, безжалостные толчки раз за разом врезаются в него, и он, обессиленный, лишь зажмуривает глаза. Вару сорвал голос раньше, когда боль впервые вошла в его тело, раскалывая его, забирая воздух из лёгких. Теперь из его губ вырываются лишь рваные скомканные выдохи, похожие на шёпот молитвы. Они бессильны. Они не нужны никому, кроме него самого. Слова бессмысленно цепляются за язык, застревают в горле, а слёзы текут, не оставляя следа. Они даже не приносят облегчения. Он почти не ощущает их, будто это не его тело, не его боль, не его мир. Он отстранён, раздроблен на части. Его тело не двигается. Оно больше не его. Только сердце ещё бьётся. Оно не знает, что его давно оставили. Тёмная фигура нависает над ним. Шепчет. Звуки проникают в уши, но не доходят до сознания. Всё внимание Вару сконцентрировано на одной точке — там, где растёт огонь, где дрожат внутренности, где всё давно превратилось в лоскуты рваной плоти. Вару не слушает. Нет смысла сопротивляться. Он понял это слишком давно. Его руки больше не двигаются, пальцы бессильно лежат на полу, а воздух в лёгких кажется застывшим. «Пожалуйста» Слово рвётся с его губ и растворяется в пространстве, но он знает — его не услышали. Или не захотели услышать. Наоборот — боль только усиливается, нарастающий кошмар выдавливает последние искры сознания. Как будто охотник, играющий с истекающей кровью жертвой, вытягивающий страдания, чтобы насладиться ими до последней капли. Вместо этого —толчок, резкий, вырывающий из него сдавленный звук, что-то среднее между хрипом и всхлипом. И тогда Вару действительно издаёт звук. Почти крик, почти рыдание, но рваный, оборванный — голос не держит его. В глазах вспыхивает белый свет, и, когда он рефлекторно открывает их, то сталкивается с чужим взглядом. Жёлтые, глубоко посаженные глаза, блестящие, голодные. А потом — оскал. Медленный, растягивающийся, жуткий. Вару дрожит. Теперь он понимает. Понимал и раньше, но теперь это осознание врезается в него, как клинок под рёбра. «Ему нравится» — он знал это раньше. Знал, но не позволял себе поверить. Теперь не осталось выбора. Он видит наслаждение в чужих глазах. Видит, как это разжигает его, как Пик вглядывается в его страдание, изучает его, смакуя. Ему нравится наблюдать за страданиями, нравится, как Вару пытается сопротивляться, как молчит, как дрожит, как извивается, не в силах больше выдерживать. Пик смотрит прямо в него, впивается взглядом, а затем двигается грубее, ещё глубже, и Вару судорожно запрокидывает голову, раскрывая рот в беззвучном крике. Голоса больше нет. Но страх всё ещё живёт в нём, колотится в ребрах, сотрясает его изнутри. Есть последнее, едва оформленное слово, прежде чем темнота разомкнёт свои объятия. «Ненавижу»

***

Вару вскочил с постели внезапно, как от удара. Тёплая простыня ещё хранила отпечаток его тела, но дыхание сбивалось, а реальность путалась со сном. Ему всё ещё казалось, что он там — в том сыром, холодном месте, где тусклый свет лишь изредка разрывал темноту. Там, где Пик склонялся над ним, а потом… Потом. Это слово било в виски, не давая спрятаться от его смысла. От того, что было после. От того, как Пик брал его, как кровь стекала по ногам, а сознание уходило в небытие. Руки дрожали, как дрожали тогда. Вару машинально начал молитву, но споткнулся на первых же словах, осознав — это всего лишь сон. Очередной кошмар. За окном ещё не занялся рассвет, а он уже проснулся, захлёбываясь тяжестью воспоминаний. Согнулся пополам, поджимая ноги, и сжал пальцами свои недавно отрезанные волосы. Сильнее, ещё сильнее. — Просто сон… — голос сорвался в тишину. — Просто кошмар… Это лишь воспоминания. Ничего более. Минуты текли медленно. Голова загудела от боли, и Вару понял: он так сильно сжимал волосы, что несколько прядей остались между пальцев. Он встал, направился в ванную, плеснул в лицо ледяной воды. Морозная свежесть окончательно вернула его в реальность. Окно с решётками раскрылось тяжело, но он всё равно впустил в комнату утренний воздух. Однако сна так и не дождался — ни через пять минут, ни через пятнадцать, ни через полчаса. Голова гудела, руки слегка дрожали, но слёзы уже высохли. Мысли текли, словно река. Кошмары не отступали, но, по крайней мере, теперь казалось, что всё не так уж плохо. Он больше не там, где был раньше, и у него даже есть личное пространство — пусть и совсем немного. И по крайней мере его не пытают. Пик пришёл с рассветом. Последние несколько дней Вару ел в комнате. Завтрак, ужин, но никогда — обед. Еда была хорошей, даже слишком, и именно это пугало. Обычно последние несколько месяцев он ел редко, столько сколько понадобилось бы для жизни. И все же мясо он ел с особой осторожностью. Но сегодня Пик вошёл без подноса. Вару замер, перебирая возможные причины его визита. Если не за тем, чтобы оставить еду, то зачем? Пик никогда не заходил просто так. Металл цепи с лязгом упал на пол, прежде чем Вару осознал что произошло. — Ты знаешь, что бывает за опрометчивые решения, — произнёс Пик, не спрашивая, а утверждая. Естественно Пик имел в виду его прошлый побег, месяц назад. Вару не поднял глаз. Сердце сжалось. Его освободили от цепей… значит, снова туда? Обратно? Он это место своей комнатой не назвал бы, Вару помнит его другим. — Иди за мной. — произнёс Пик и Вару глядел как он удаляется из комнаты. Он ушёл первым, не оборачиваясь. Вару медлил, но, в конце концов, последовал за ним. Идя следом, он исподтишка разглядывал стены, предметы. Они пришли в кухню — знакомое место. В воздухе висел запах жареного мяса. Вару застыл у порога, напряжённо вглядываясь в комнату. Кухня была пуста, если не считать тарелки на столе. От них тянулся густой, тёплый пар, пропитанный запахом жареного мяса. И на тарелках, рядом с мясом, лежала обычная яичница. Пик сел, не глядя на Вару, и, взяв нож, неторопливо разрезал кусок. Лезвие мягко скользило по прожилкам, разделяя плоть на ровные ломти. Вару сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается знакомая дурнота. — Садись. Голос был ровным, но Вару знал: отказ невозможен. Он сделал шаг, потом ещё один, сел напротив. Взгляд он так и не поднял. — Ты ведь голоден, — Пик повернулся к нему лицо, и в его взгляде было нечто неуловимое. — Ешь. Он пододвинул тарелку ближе. Вару не ответил. Взгляд его скользнул по столу, по тарелке. Куски мяса лежали в алом соусе, тяжёлом и пахучем. В этом запахе было что-то неправильное. Пик взял вилку, поддел мясо и небрежно отправил в рот, жуя медленно, нарочито. Вару молчал, вцепившись пальцами в ткань штанов. Он помнил крики. Иногда в подвале он был не один — Пик приводил кого-то ещё. И почти всегда этот «кто-то» не уходил, а был убит и разделан. После Пик говорил ровно, без тени эмоций: мясо уже приготовлено, и Вару придётся его съесть. Пальцы дрогнули. Внутри всё сжалось, дыхание перехватило. Вару тяжело сглотнул, ощущая привкус то ли страха, то ли тошноты. — Ты ведь знаешь что не можешь жить так вечно? — Пик повернулся к Вару. — Не быть же тебе бытовым инвалидом. Вару молчал, взгляд скользнул по столу и остановился на лице мужчины. Оно ничего не выражало. — Скоро я должен буду уехать по делам, приберись тут. — он даёл последний кусок и встал из-за стола, убирая за собой посуду в раковину. Вару остался сидеть один, а в комнате ещё долго пахло мясом.