Звенья одной цепи

Голова гудела, будто внутри черепа поселился чужой гулкий звон, и теперь всё его сознание было заполнено лишь этим низким, навязчивым шумом. На фоне, кажется, Пик что-то говорил: голос доносился словно из-под воды, и Вару не разобрал ни слова. Может, он и не хотел слышать. Его руки мелко дрожали; на коже уже давно не было крови, но память тела упрямо подсовывала фантомные ощущения: густая, горячая, липкая, с запахом металла и горечи, с прикосновением, от которого хотелось содрать кожу до костей. Дыхание было ровным, но каждый вдох напоминал о ломоте в теле, о боли, растянувшейся внутри так, будто она стала частью его самого. Вару вдруг захотел оказаться «дома»: хотя правильно ли называть то место домом? Это было не здесь, не рядом с Пиком, а там, где стены казались привычно тесными, но безопасными. Хоть с пустотой вместо матери, хоть с холодом отца, но всё равно дома. Он скучал по Феликсу: скучал так, что сердце болезненно сжималось при одной мысли о его улыбке, о солнечном свете в глазах. Хоть на минуту оказаться рядом с ним, вдохнуть запах того детства, которое безвозвратно ушло. Ему хотелось даже услышать отца, услышать сухой, холодный голос, способный вонзиться в него как игла. Пускай бы он обидел, унизил, пускай бы снова заставил чувствовать себя ничтожеством: это хотя бы было чем-то знакомым, живым, а не этим вязким, давящим молчанием внутри. Но сознание слишком ясно подсказывало: этого больше никогда не будет. В горле стоял тяжелый, неподатливый ком, от которого было трудно дышать. Глаза предательски защипало, слёзы наворачивались сами собой, но Вару, сжав зубы, отчаянно пытался их оттолкнуть, проглотить вместе с этим горьким воздухом. Он упрямо отвёл взгляд к дороге, к мелькавшим в окне картинкам чужих жизней. Машины одна за другой проносились мимо, словно он стоял на месте, а мир жил сам по себе. Люди в них казались такими обычными, свободными, занятыми лишь собой. И ему хотелось быть на их месте, раствориться в потоке, исчезнуть среди незнакомых лиц. Хотелось не сидеть здесь, не чувствовать его близости, не слышать дыхания, которое будто давило на грудь сильнее ремня безопасности. — Вару, — внезапно прозвучал холодный голос у самого уха, и всё внутри вздрогнуло. Этот голос резанул, словно нож, выводя его из хрупкого оцепенения. — Ты слушаешь? Сердце на мгновение замерло, а потом гулко ударило, отдаваясь в висках. Он сжал ладони, спрятанные на коленях, так сильно, что ногти впились в кожу. Вару хотелось ответить, но слова застряли в горле. Ему казалось, что стоит только открыть рот и вся боль, вся слабость вырвется наружу. Он чувствовал, как напряжение росло, как воздух в машине становился всё тяжелее. Парень робко оглянулся на похитителя и встретился с его лицом так близко, что дыхание застряло в груди. Дрожь в руках усилилась, будто тело отказывалось повиноваться, и Вару с усилием сглотнул застрявший ком, но так и не смог выдавить ни слова. Он только коротко кивнул, пряча глаза. Это движение, казалось, лишь усилило подозрительный взгляд Пика, чья тень нависала над ним тяжёлым молчанием. — Мы приехали, — наконец произнёс он и без лишних эмоций вышел из машины. Обойдя, Пик распахнул дверь для Вару, будто ждал, что тот всё равно не решится сделать это сам. — Выходи. Вару медленно выбрался наружу, ноги будто налились свинцом. — Мы дома, — почти равнодушно бросил Пик и направился к входу отеля. Вару послушно пошёл следом, хотя в груди всё клокотало от протестов. Дом. Но какой дом? Мысль кольнула его, и он запутался ещё сильнее. Разве можно назвать домом то место, где он вырос? Отцовский дом был наполнен воспоминаниями: там остались лишь крошечные обрывки прошлого, слабые тени матери, слишком быстро исчезнувшей из его жизни. А дом Пика? Там остались крики, унижения, боль, но и странная привязанность, от которой он не мог избавиться. Два дома, но ни один из них нельзя было назвать настоящим убежищем. Может быть, у него никогда и не было дома. Мысли кружились, давили, пока голова не начала ныть тупой болью. Очнувшись, Вару понял, что они уже стоят у двери особняка. Пик молча вставил ключ, но остановился и жестом пропустил его вперёд. Вару послушно вошёл. — Иди в душ, — коротко приказал Пик, снимая куртку и бросая её на кресло. Он зашел в душ, но даже холодная вода не принесла облегчения. Она стекала по коже, капала с волос, но не смывала ни усталости, ни чувства грязи, прилипшей к душе. Вару по привычке опустился на кафельный пол. Боль в теле делала его тяжёлым, и иногда ему становилось легче сидеть именно так. Перед глазами снова и снова вставали недавние события, и в голове звучала одна навязчивая мысль: «я убийца». С каждым разом, когда это слово всплывало в сознании, внутри будто что-то разрывалось, и он плакал — тихо, сдавленно, пока не перехватывало дыхание. От бессилия он согнулся пополам, уткнулся лицом в ладони и выл, не в силах сдержать себя. Вина прожигала его изнутри, словно яд, и ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, забыть. «Почему я?» — отчаяние вырвалось из груди, смешавшись с хриплым плачем. Горло сжало так сильно, что стало трудно дышать. Перед внутренним взором вспыхивало её лицо — лицо той девушки. Она даже не знала, что кто-то пожелает ей зла. Её глаза были полны жизни, и в них не было ни страха, ни понимания того, что через мгновение всё оборвётся. Он не должен был стать её концом. Но именно Вару лишил её этого будущего.

***

— Стреляй, — тихий, но настойчивый шёпот Пика врезался прямо в ухо. Вару тогда был словно в тумане. Первое задание оказалось для него куда страшнее, чем все тренировки. Одно дело — стрелять в неподвижные мишени на полигоне, в картонные силуэты, которые никогда не смотрят в ответ. Совсем другое, в живого человека, чья тень отбрасывает тепло и дыхание. Перед ним стояла девушка. Молодая брюнетка, лет двадцати, с лёгкой походкой и усталым выражением лица, будто она просто возвращалась домой после длинного дня. Она не знала, что за ней следят. Не знала, что кто-то вынес ей приговор. В её движениях не было ни настороженности, ни страха, и это делало происходящее ещё мучительнее. Вару сжимал оружие, но руки дрожали, будто это была не сталь, а кусок раскалённого железа. Внутри всё кричало: «нет», но рядом был Пик — его голос, холодный и властный, давил сильнее, чем любой приказ. — Давай, — повторил он, чуть резче, и его рука легла на плечо Вару, не оставляя выхода. Палец соскользнул на курок. И выстрел разорвал тишину. Звук выстрела расколол мир, как молния, и на секунду всё вокруг застыло. Девушка дёрнулась, её глаза расширились от боли и удивления: она даже не успела понять, что произошло. Вару казалось, что он слышит, как её дыхание прервалось, как сердце остановилось, хотя в действительности всё заглушил звон в его голове. В груди что-то оборвалось, и он сделал шаг назад, будто хотел вырваться из этого кошмара. Но ноги были как каменные, и он не мог ни бежать, ни закричать. Лишь холодное осознание ударило: кровь на асфальте это его вина, её взгляд, угасающий прямо у него на глазах, тоже его вина. Он тяжело дышал, хватая воздух рвано, как будто утопал и никак не мог вынырнуть. Его трясло, зубы стучали сами по себе, а в горле застрял беззвучный крик. Он хотел подойти, хотел поднять её, закричать, что всё неправда, что можно всё исправить, но шагнуть не смог. Слишком ясно он понимал: пути назад нет. Девушка рухнула на землю, и звук её тела, ударившегося о камень, навсегда врезался в память, становясь кошмаром, который Вару будет слышать снова и снова. — Молодец, — холодный голос Пика разрезал тишину, будто нож. Он говорил так, будто произошло что-то обыденное, незначительное. Но для Вару этот момент стал точкой невозврата. Его руки, его сердце, его жизнь теперь были запачканы кровью. И тогда Вару впервые по-настоящему ощутил и понял в каком, действительно, положение он находится.

***

Вару очнулся лишь тогда, когда за дверью ванны раздался негромкий стук и Пик пробормотал что-то приглушённое. Он не сразу понял, сколько прошло времени, и потерял счёт минутам и часам. Ему хотелось только одного: забраться с головой под одеяло и провалиться в сон. Сон, который лучше не прерывать никогда, чтобы не возвращаться в этот мир, где всё стало чужим и слишком тяжёлым. Навсегда уснуть — вот было бы настоящее спасение, — мелькнула мысль. Он всё же собрался с силами: смыл с себя остатки слёз и липкую тяжесть, которая казалась въевшейся в кожу. В зеркале отельной ванной отражался парень с покрасневшим носом и воспалёнными глазами. Сколько он ни умывался, следы не исчезали: их невозможно было стереть водой. Тогда Вару заставил себя глубоко вдохнуть и изобразить спокойствие, хотя внутри всё металось. Пик позже позвал его ужинать, хотя Вару и не чувствовал голода. В горле застревал каждый кусок, словно пища превращалась в камень, и он едва заставил себя сделать несколько глотков. Внутренняя тошнота не покидала, сидела глубоко и тяжело, словно часть его самого. Он хотел бы только одного — нырнуть в одеяло, спрятаться от всего и провалиться в сон, надеясь, что хотя бы во сне мысли отпустят. — Ты хорошо поработал сегодня, — голос Пика раздался за спиной так внезапно, что Вару вздрогнул, чуть не выронив вилку. Чужая ладонь скользнула по его волосам, мягко, но это не принесло ни капли облегчения, только ещё больше зажало внутри. — Какое вознаграждение хочешь? Вару сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он не был против подарков, но сейчас любое желание казалось ненужным. Несколько минут он молчал, пытаясь подобрать слова, и наконец тихо вымолвил: — А можно… — он запнулся, будто боялся услышать собственный голос. — Съездить к Феликсу? Хотя бы на пару часов.. Он не обернулся, напряжение словно сковало его, воздух между ними стал вязким и тяжёлым. Тишина затянулась, и каждый её удар отзывался в груди Вару. — Я подумаю, — коротко ответил Пик и вышел, оставив его одного. Вару уставился в тарелку, где еда уже остыла, и отложил приборы в сторону. Мысль о том, что он мог бы хотя бы на время оказаться рядом с Феликсом, согревала его слабой искоркой надежды. Но тяжёлый ком снова застрял в груди. Он медленно поднялся, обнял себя за плечи и пошёл в спальню, где одеяло ждало его, как единственное возможное укрытие. Вару забрался под него с головой, прижимая колени к груди, и позволил глазам закрыться. Но сон не приходил сразу — вместо него приходили обрывки воспоминаний, голоса, напряжённые взгляды. И где-то в этом мраке оставалась надежда, что, может быть, завтра Пик всё-таки разрешит.

***

Даже сон не смог подарить Вару облегчения. Каждый раз, как только он закрывал глаза, возвращался один и тот же кошмар, мучивший его снова и снова. Казалось, разум застрял в бесконечной петле, и чем сильнее он пытался вырваться, тем глубже увязал. Вару пару раз вставал, умывался ледяной водой, надеясь, что холод вымоет из него страх и тяжесть, но всё было тщетно. Снова сон, снова крик внутри и резкий рывок в реальность. Очередное пробуждение было особенно тяжёлым. Он сел на кровати, весь в липком поту, и согнулся пополам, словно пытаясь удержать себя от распада. Горячие ладони закрыли лицо, и сквозь пальцы вырвался хриплый вздох. Всё внутри жгло и ныло так, будто невидимые когти терзали его изнутри. За что? За что ему это всё? Почему даже ночью он не мог найти покоя? Слёзы снова предательски покатились по щекам, оставляя солёные дорожки. Он пытался вытереть их, но чем больше тёр глаза, тем сильнее они лились, будто кто-то открыл внутри неиссякаемый источник. Тишина комнаты только усиливала ощущение пустоты. Вару хотелось позвать кого-то, прижаться к тёплому плечу, но рядом никого не было. Он лёг обратно, натянув одеяло до подбородка, и уставился в потолок. Думать не хотелось, но мысли всё равно приходили. Он вспоминал слова Пика за ужином, его тяжёлый взгляд и холодное «Я подумаю». Может, он уже решил отказать? Может, он никогда не позволит ему увидеть Феликса? От этих мыслей сердце сжалось ещё сильнее. Вару закрыл глаза, пытаясь хотя бы притвориться, что спит. Но тело знало правду: каждый нерв был натянут до предела, каждая тень в комнате казалась ожившей. И в какой-то миг он поймал себя на том, что отчаянно ждёт шагов за дверью, даже если это снова будет Пик.