Время, которое было.

      Дом был наполнен зимним светом — резким, бледным, просачивающимся сквозь сёдзи, как выцветшая тушь на рисовой бумаге. Воздух пах обжигающе горячим чаем, слегка пережаренным рисом и чем-то ещё, трудноуловимым, может быть, напряжением, что висело между ними, как натянутая струна.       Рёта стоял у двери, широкими шагами нарезая по комнате круги, сжимая и разжимая пальцы, чувствуя, как пальцы покалывает от злости. Ёсико стояла у стола, не отступая, даже несмотря на разницу в росте. Она была маленькой, тонкой, с упрямо сведёнными бровями, её карие глаза вспыхивали, как янтарные капли в тёплом свете.       — Ты даже не пытаешься понять его, — сказала она, её голос был звонким, но твёрдым, и от этого раздражение Рёты только росло.       — А мне и не надо его понимать, — бросил он, проходя мимо неё, чувствуя, как злость горячей волной накатывает на грудь, — Я знаю, какой он. Я знаю, на что он способен.       — Ты знаешь только то, что хочешь знать, — ответила она, сцепляя пальцы, как будто пыталась удержаться за что-то, что он не мог увидеть.       — Ты защищаешь его, потому что тебе страшно, или потому что ты правда веришь в этот бред?       Она вздрогнула, но тут же подняла голову, её губы сжались в тонкую линию, словно она собиралась сказать что-то, но передумала.       — Я защищаю его, потому что он заслуживает защиты, — наконец ответила она, и в этом было столько упрямства, что Рёта хотел что-нибудь швырнуть в стену.       — Защищает его она! — громко рассмеялся он, но в этом смехе не было радости, — Как мило. Как трогательно. Тебе удобно жить в этом мире, где он — хороший, правда?       — Перестань.       — Где он — просто парень, который любит свою жену, да? Где он ни при чём, где он жертва обстоятельств, а не хищник, который сам выбирает, когда вгрызаться в чужое горло?       — Рёта.       — Где ты можешь закрыть глаза на то, что он делает, потому что так проще.       — Замолчи, — сказала она, и в её голосе дрожало что-то новое — не страх, нет, скорее… боль.       Но Рёта не мог замолчать. Он чувствовал, как всё, что он сдерживал, наконец выходит наружу — и уже не остановить.       — Ты ведь знаешь, кем он стал. Ты знаешь, каким он был. Ты знаешь, что он сделал. Так почему ты ведёшь себя так, будто ничего этого не было?!       Она резко повернулась к нему, её глаза сверкнули от гнева.       — Потому что я люблю его!       Тишина рухнула на них, будто крыша дома просела под тяжестью снега.       Рёта замер. Он чувствовал, как в нём что-то дрогнуло, как будто его ударили по рёбрам чем-то тяжёлым, но он не мог понять, что именно.       Ёсико дышала тяжело, её плечи поднимались и опускались, а пальцы сжимались в кулаки.       — Ты думаешь, я не вижу всего этого? Ты думаешь, я не понимаю? Я не дура, Рёта. Я знаю. Я знаю, какой он. Я знаю, что он сделал. Я знаю, что он лжёт. Я знаю, что он скрывает. Но я не могу перестать любить его.       Рёта закрыл глаза, медленно выдохнул, пытаясь обуздать пульсирующую в висках злость.       — Это не любовь, — сказал он тихо.       — А что тогда?       — Это привязанность. Это привычка. Это страх.       — А если и так? — её голос дрогнул, — Разве я не имею на это права?       Рёта медленно посмотрел на неё. Впервые за весь разговор он увидел её такой — не упрямой, не защищающейся, не стоящей до последнего за своего мужа. А просто… уставшей.       Но он не мог смягчиться.       — Он не изменится, Ёсико. Он никогда не изменится.       Она отвернулась, и тишина между ними стала плотной, тяжёлой, почти удушающей.       Ёсико стояла спиной к нему, неподвижная, как тонкий стебель в зимнем ветре, и Рёта вдруг подумал, что в эту секунду она, наверное, отчаянно пытается собрать себя заново, вернуть ту железную выдержку, что всегда прятала её за стенами мягких улыбок.       Он видел, как её пальцы дрожат, как плечи чуть вздрагивают от напряжения, как она делает короткий, прерывистый вдох, будто боится, что если вдохнёт глубже, то сломается окончательно.       — Ты не понимаешь, — её голос был низким, сдавленным, как будто она говорила не с ним, а сама с собой, — Ты не понимаешь, Рёта.       — Так объясни мне, — он сделал шаг вперёд, но не дотронулся до неё.       — Это не так просто, — она вздохнула и прикрыла глаза, запрокинув голову назад.       — Чёрт возьми, Ёсико, почему ты так отчаянно его защищаешь? — его голос срезал тишину, как острое лезвие, — Почему ты пытаешься сделать вид, что он — хороший, что всё это — нормально?       Она развернулась, и он увидел её лицо. Оно было спокойным. Чересчур спокойным, как зеркало гладкого озера перед бурей.       — Потому что если я не буду защищать его, кто это сделает?       Рёта стиснул челюсти, чувствуя, как внутри снова поднимается ярость.       — Это не твоя работа.       — А если моя?       — Нет, чёрт тебя дери! — он взмахнул рукой, не в силах сдержаться, — Ты же понимаешь, как это звучит? Ты звучишь так, будто несёшь на себе всю его грёбаную жизнь!       Она упрямо выпрямилась, её карие глаза вспыхнули каким-то отчаянным огнём.       — Потому что так и есть.       — Это не любовь, Ёсико, — он произнёс это медленно, словно проверяя на вкус каждое слово.       — Может, ты и прав. Может, это уже давно не любовь, а нечто другое. Но знаешь что? Я не могу его бросить.       — Почему?       — Потому что тогда ему конец.       Её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине крылось что-то такое, от чего у Рёты пересохло во рту. Он шагнул ближе, теперь уже не скрывая напряжения в плечах.       — Что ты хочешь этим сказать?       Она горько усмехнулась, опустив взгляд.       — Ты правда думаешь, что он такой, потому что хочет?       Рёта сузил глаза.       — А ты думаешь, он не хочет?       — Он просто не знает, как по-другому.       В этот момент он вдруг осознал, что перед ним стоит не та Ёсико, которую он знал раньше — мягкая, заботливая, укутанная в пледы семейных забот и вечного терпения. Перед ним стояла женщина, которая уже давно научилась жить в мире, где единственный способ выжить — это держать на своих плечах груз, который другим кажется невыносимым.       — Ты не должна его спасать, — сказал он медленно, отчётливо.       — Но если не я, то кто?       Она вскинула на него взгляд, и впервые он увидел в её глазах не только любовь, но и страх. Страх за то, что будет, если она всё-таки отпустит. Рёта глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри всё клокочет.       — Это не твоя ответственность.       — А твоя? — она прищурилась, чуть склонив голову, — Ты никогда не пытался взять на себя чужую жизнь, да?       Он стиснул зубы, но не ответил. Потому что она знала, что он знал. Потому что он сам был таким. Потому что он тоже когда-то думал, что можно спасти человека, если просто держаться крепче.       Но это никогда не работало.       — Знаешь что, Рёта? — её голос стал тихим, почти ласковым, — Мы просто с тобой слишком похожи.       Эти слова должны были его разозлить, но почему-то они только вымотали. Он прикрыл глаза, провёл рукой по волосам и медленно выдохнул.       — И что теперь?       Она улыбнулась.       — Теперь ты оставишь меня в покое.       Рёта смотрел на неё долго, изучающе, словно пытался разгадать что-то, что уже давно ускользнуло, а потом, наконец - кивнул.       — Просто передай.. Если еще раз я увижу его ошивающимся у клана Кагэ… — Рёта сухо сглотнул, уже разворачиваясь к выходу, — Я не посмотрю на годы нашей дружбы. У меня не будет выбора.       Ёсико ничего не сказала, но было и так понятно, что она услышала его и все что было вложено в слова. Ёсио правда ступил не на ту дорогу.

***

Заметка от Ёсико       "Рёта — это всегда ветер. Иногда тёплый, ласковый, почти весенний, от которого хочется прижмуриться и подставить лицо солнцу. Иногда резкий, порывистый, осенний, несущий с собой ощущение перемен, которых ты не ждал, но которые неизбежны. А иногда — ледяной, зимний, от которого по коже идут мурашки, а в груди остаётся тяжесть.       Он не из тех, кто позволяет себе быть понятным. Он смотрит на людей внимательно, но никогда не раскрывается сам. У него есть эта странная способность — касаться, не касаясь, присутствовать, но оставаться на расстоянии. Я не думаю, что он делает это нарочно. Просто так устроен его мир.       Он может быть жестоким. Может сказать что-то, что останется в тебе занозой, даже если он не придаст этому значения. Но в этой жестокости нет пустой злобы. Она словно защитный слой, отточенный годами. Потому что, если быть честной, он боится. Боится больше, чем кто-либо из нас.       Он никогда не скажет тебе, что ты ему дорог. Никогда не признается, что боится потерять, что держится за людей крепче, чем хочет признать. Он сам, возможно, не осознаёт, насколько глубоко впускает в себя тех, кто сумел пробраться через его стены. Но если ты оказался в его жизни — значит, ты уже стал её частью, даже если он этого не показывает.       Он держит дистанцию, но не из равнодушия. Просто так проще — не давать никому слишком много, не ожидать, не привязываться. Потому что привязанность — это риск. Потому что те, кто становится близкими, могут исчезнуть. А он, наверное, устал терять.       Но есть моменты. Их трудно заметить, если не знать, куда смотреть. Как он задерживает дыхание, прежде чем ответить. Как чуть мягче касается плеча, чем нужно. Как хмурится, если что-то идёт не так. Он не скажет «останься», но его взгляд скажет это за него.       Рёта — это огонь, от которого можно обжечься, но который согревает, если стоять рядом достаточно долго. Он может выглядеть холодным, может казаться далеким, но его тепло — оно настоящее, просто он не привык раздавать его направо и налево.       И я не знаю, что погаснет раньше — этот огонь или тот, кто его несёт."