Время, которое было.

      Люди ломаются по-разному.       Некоторые трескаются, как фарфор, с глухим надломленным звуком, с расколотыми краями, которые уже не склеить. Некоторые рвутся, как бумага — беззвучно, легко, словно их и не было. А некоторые гниют изнутри, незаметно, медленно, пока однажды внутри не останется ничего, кроме пустоты.       Рёта видел, как люди ломаются. Видел это с детства, знал по голосам, по жестам, по тому, как взгляд становится стеклянным или, наоборот, лихорадочно живым. Видел, как страх превращает человека в пустую оболочку, а отчаяние — в безумца. Он умел различать оттенки боли, умел чувствовать момент, когда кто-то подходит к грани. И сейчас он видел, что Ёсио стоит у самой кромки, что ещё немного, и он сорвётся.       Клан Кагэ был полным описанием своего значения — тень, которая всегда скользила на периферии зрения, что-то невидимое, но ощутимое, что-то, что никогда не появлялось на свету, но отбрасывало самый длинный и самый чёрный силуэт. Их никогда не было в центре внимания. Они не шумели, не выставляли себя напоказ, не пытались утвердиться в бою или деньгах, как это делал Кацура. Они просто существовали, и этого было достаточно, чтобы их боялись.       Но Рёта не боялся. Потому что страх был для тех, кто чувствовал себя уязвимым, а он был зол.       Настолько зол, что казалось, внутри что-то закипает, бурлит, бьётся в стенки сосудов, но он этого не показывал. Он стоял в сыром полутёмном помещении, где пахло плесенью и чем-то затхлым, воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным тонким, почти сладковатым запахом гниения. Перед ним, в беспорядочной позе, сидел Ёсио.       Нет, не сидел. Он скорее валялся, прислонившись к стене, его белые волосы растрёпаны, дыхание сбито, а лицо… Чёрт, лицо выглядело так, будто его окатили ледяной водой и оставили замерзать. Он не двигался, только медленно моргал, будто пытался вернуться в реальность.       — Что. Произошло. — Рёта не спрашивал, он требовал, но Ёсио молчал, — Смотри на меня, — его голос был ровным, но в этой ровности чувствовалась опасность.       Только потом Ёсио чуть повернул голову и тут Рёта увидел его глаза.       Рёта почувствовал, как в груди что-то неприятно дёрнулось. Он видел эту пустоту раньше. Видел у людей, которым нечего было терять, которые перестали чувствовать хоть что-то, потому что иначе с ума бы сошли. Но Ёсио никогда не был таким. Никогда.       Он всегда смеялся, всегда ухмылялся, даже когда кровь капала с его пальцев, даже когда был весь в грязи, даже когда знал, что натворил очередную херню. Он всегда мог хохотнуть, отбросить это как шутку, не придавать значения. А сейчас он просто смотрел и молчал.       Рёта медленно выдохнул, чувствуя, как внутри раздражение смешивается с чем-то ещё. Он опустился на корточки, уперев локти в колени.       — Они сделали с тобой что-то?       Ёсио моргнул.       — Нет.       — Тогда какого чёрта ты сидишь тут, будто тебя вывернули наизнанку?       И снова тишина, заставившая Рёту сжать кулаки.       — Ты с самого начала знал, с кем связываешься.       — Я знал, — тихо сказал Ёсио.       — Тогда объясни мне.       Ёсио тихо засмеялся, но это был не его смех. Он не звенел в воздухе, не был наполнен лёгкостью, не был тем самым звуком, который всегда раздражал Рёту, но, чёрт возьми, был знакомым, был живым. Этот смех был пустым.       — Ты же сам сказал, — наконец выдохнул он, склонив голову набок, — Я знал, с кем связываюсь.       Рёта не двигался.       — Что они сделали?       Ёсио медленно прикрыл глаза, откинулся головой к стене.       — Всё.       Его голос был тихий, почти шёпот. И Рёта вдруг понял, что этот человек перед ним действительно сделал что-то плохое, что-то, что снова пошатнуло это равновесие. Но проблема была в другом. Всё, что он знал о Ёсио, говорило о том, что он сломался не навсегда. Он восстановится. Переплавится. Но кем он станет после этого?       Он схватил Ёсио за воротник, почти за шкирку, как щенка, выдернул его из этой грязной, вонючей комнаты, в которой всё — запах, воздух, стены, даже чертовски липкий свет от тусклой лампы — пропиталось тенью Кагэ.       — Вставай, — прошипел он, — Тебя надо в порядок привестию       Ёсио слабо дёрнулся, не сопротивляясь, но и не помогая. Рёта ощутил, какой он лёгкий. Слишком лёгкий. Будто вся его плотность, вся та жизнь, что раньше плескалась в этих зелёных глазах, куда-то ушла, оставив после себя только оболочку.       — Ты еле стоишь, — бросил он, почти с отвращением.       Ёсио усмехнулся.       — Ну, ты же держишь меня, значит, всё нормально.       — Заткнись.       Но в этот момент краем глаза что-то заметил.       Рёта знал, что у каждого клана есть свои метки. Да это все знали, если не жили в пещерах.       У Кацуры — древний символ власти, тигры, выгравированный в крови на лопатках, словно чёрное клеймо. У Ёсио — чуть искажённый знак их рода, вписанный в хаотичный рисунок узоров, напоминающих ритуальный танец ножей. Но Кагэ… Кагэ никогда не оставляли метки просто так. Их знак был чем-то большим, чем просто символом принадлежности. Это был приговор. Это было клеймо собственности.       И когда Рёта задрал футболку Ёсио, он увидел это. Увидел там, на спине, чуть выше поясницы — жирные, чернеющие линии, которые, чёрт бы их побрал, уже начали заживать, оставляя за собой неровный, но чёткий узор.       — Сука, — Невольно сорвалось с губ, когда лис обнажил клыки.       Это была их метка. Гребаная, выжженная на коже, ненавистная, проклятая метка.       Грудь горела от сдерживаемой ярости, руки дрожали от напряжения, но он не мог позволить себе сорваться, не мог позволить себе сделать то, что требовало нутро — не мог с размаху вмазать этому идиоту так, чтобы выбить из него всю дурь.       Ёсио даже не пытался сопротивляться. Он просто позволил себе остаться лежать там, куда его отбросил Рёта, позволяя рукам безвольно скользить по холодному полу. В его глазах не было ни вызова, ни сожаления, ни осознания своей ошибки. Только усталость.       Рёта шагнул вперёд, схватил его за воротник и одним движением рывком снова поднял, заставив сесть нормально.       — Что. Это. Блять. Такое.       Ёсио моргнул, медленно, будто думал, что этот вопрос адресован кому-то другому.       — Ты что, глухой? — голос Рёты сорвался на рычание, его уши были плотно прижаты к голове, а хвост резко дёрнулся, выдавая напряжение, с которым он пытался справиться.       Ёсио смотрел на него.       — Ты ведь знаешь, — сказал он спокойно.       И Рёта сорвался.       Он схватил его за шею, не душа, а просто сжимая, заставляя почувствовать давление.       — Да, знаю, — прошипел он, — Но мне нужно услышать это из твоего рта.       Ёсио сглотнул.       — Это… метка.       — Я вижу, что это метка, блять.       Пальцы Рёты сжались крепче, не перекрывая воздух, но явно напоминая, что он может сделать это, если захочет.       — Я хочу знать, КАКОГО ХУЯ она на тебе?!       Ёсио слегка улыбнулся.       — Я… сделал выбор.       Выбор.       Выбор.       Рёта резко отпустил его, выпрямился и медленно провёл ладонями по лицу, пытаясь хотя бы немного подавить желание просто сломать ему шею.       — Ты ебанулся, — выдохнул он, — Ты конченный, просто нахуй конченный.       Ёсио пожал плечами, ссутулился, словно этот разговор уже его утомил.       — Ты говорил это мне ещё в семнадцать.       — Я был прав, сука!       Он снова схватил его за воротник, тряхнул, заставив посмотреть в глаза.       — Ты хоть понимаешь, во что ты вляпался?!       — Уже поздно.       Рёта замер.       — Что?       Ёсио чуть повернул голову, взгляд его был странно расфокусированным, как будто он всё ещё не до конца присутствовал здесь, как будто всё ещё оставался там, где его метили.       — Уже поздно, Рёта, — повторил он.       И тогда в Рёте что-то лопнуло.       Он схватил ближайший стул и со всего размаху швырнул его в стену. Дерево треснуло, посыпались осколки лакированной краски, глухой удар разорвал тишину, но это не принесло облегчения. Рёта задышал глубже, медленно развернулся обратно к нему.       — Ёсио.       — Что?       — Я должен тебя убить.       — Возможно, — Белый лис глухо усмехнулся.       Рёта шагнул ближе, сжимая кулаки.       — Сука, я сейчас сломаю тебе всё, что можно, и посмотрю, насколько ты нужен им в таком виде.       Ёсио молчал, а Рёта ударил. Но к общему сожалению — не в лицо — по стене рядом с его головой, так что штукатурка осыпалась на пол, а воздух наполнился мелкой пылью.       — Ты хотя бы подумал, что будет, если Ёсико узнает?       Ёсио вздрогнул, а уши, хоть и слабо, но настороженно дернулись.       — Вот и хорошо, — прошипел он, — Потому что если она узнает, ты её похоронишь.       Ёсио прикрыл глаза, но ничего не сказал. И Рёта понял, что он это знал с самого начала. Знал, но всё равно поставил клеймо на своей спине.       И теперь выбора у него действительно не было.

***

Заметки Ёсио       "Когда-то давно, когда мир казался мне проще, а мои собственные ошибки ещё не росли за спиной уродливыми тенями, Рёта сказал мне:«Ты знаешь, как выбраться, но не хочешь. Ты предпочитаешь думать, что тонешь из-за обстоятельств, а не из-за того, что сам прыгаешь в воду».       Тогда я рассмеялся. Тогда мне казалось, что он просто не понимает. Что его видение мира слишком узкое, что его решения слишком прямолинейны, что он думает, будто все проблемы можно решить кулаками, холодным расчётом или железной волей. Мне казалось, что я умнее. Что я хитрее. Что я смогу обыграть этот мир, как выигрывал в дешёвые азартные игры на тёмных улицах, пока мы ещё были сопляками.       Но знаешь что, Рёта?       Ты был прав.       Я действительно сам прыгнул в воду.       И всё, что мне оставалось — это медленно идти ко дну, хватаясь за чужие руки, утягивая за собой тех, кого любил.       Я мог бы выбраться. Не раз. Не два. Не три. Ты давал мне эту возможность, вытягивал из ямы, давал чёткие, понятные, пусть и болезненные варианты, и всё, что мне нужно было сделать — это, чёрт возьми, просто взять эту помощь. Но я не брал. Потому что мне казалось, что если я приму её, то буду обязан. То это будет значить, что я слабее тебя, что я не смог справиться сам, что я проиграл. И я выбирал ложь, вместо того чтобы признать, что ты был прав.       Я мог бы уехать.       Я мог бы не лезть туда, куда лез.       Я мог бы отказаться от этого долга, который стал моим якорем.       Я мог бы сказать себе: «Нет».       Но я говорил:«Я справлюсь».       Справлюсь, потому что должен.       Справлюсь, потому что иначе я никто.       Справлюсь, потому что, если не справлюсь, то придётся признаться, что всё это было напрасно.       Но я не справился, Рёта.       И я знаю, что ты это знаешь.       А теперь… Теперь я думаю о том, что, может быть, если бы в тот день, когда нам было четырнадцать, когда она смотрела на меня своими чистыми, открытыми глазами, если бы тогда она просто пожала плечами и сказала:«Ты слишком глупый, слишком шумный, слишком упрямый», если бы она просто развернулась и пошла дальше, выбрав другого, более простого, более правильного человека… Может быть, она была бы счастлива.       Без меня.       Без этой лодки, что трещала под нами, без этой воды, что медленно заполняла её, просачиваясь между досками, без всего этого груза, который я не мог удержать один.       Может быть, у неё был бы дом, где не нужно бояться телефонных звонков.       Может быть, у неё были бы дети, которым не пришлось бы слышать фамилию Мори в затаённых разговорах на улицах.       Может быть, она бы спала спокойно, не думая, вернусь ли я вечером, или меня найдут на обочине, или я сам исчезну, потому что больше не смогу тянуть это дальше.       Но она осталась.       Потому что я тянул её за собой.       Потому что мне казалось, что я могу удержать её в этом мире, не позволяя ему её сломать.       Потому что я думал, что я — её лучший выбор.       Но, чёрт возьми, если бы я мог вернуть время назад, если бы я мог сказать самому себе что-то, когда нам было четырнадцать, когда я впервые взял её за руку и подумал, что мы будем вместе всегда, я бы сказал:       «Оставь её, идиот. Она этого не заслужила».

Простите меня."