Время, которое было.

      В тот день воздух был полон электричества. Оно висело в тени фонарных столбов, закрадывалось в проулки между домами, пряталось в дрожащем свете вывесок, отражаясь в мокром асфальте, словно город медленно впитывал в себя нечто тяжёлое, нечто, что ещё не произошло, но уже готовилось ударить во всю силу. Ветер был влажным, прилипал к коже липкой прохладой, проникая под воротник, поднимая тонкие обрывки мусора с тротуаров и кружась в воздухе, как воробьи, растерявшиеся среди неона и сигаретного дыма.       Рёта не сразу заметил Юкине.       Точнее, он почувствовал его присутствие раньше, чем увидел — что-то в этом городе, в этих улицах, в этих ритмичных ударах каблуков по мостовой всегда подсказывало, когда рядом появлялся кто-то, кто не должен был быть здесь во время обычной прогулки перед сном. И всё же, когда он повернул голову, его янтарный взгляд тут же поймал знакомую тень, чуть боком прижимающуюся к стене, неестественно расслабленную, выжидающую.       — Юкине, — голос Рёты звучал лениво, почти расслабленно, но в этой расслабленности сквозило то едва уловимое напряжение, которое всегда появлялось, когда что-то в мире становилось неправильным.       Юкине поднял голову. Он изменился. Это не было чем-то явным, не было чётким сломом, как разорванная ткань или трещина в стекле, которая видна сразу. Нет. Это было глубже, тоньше, будто в его крови появилось что-то чужеродное, медленно отравляющее, проникающее в самую суть. Его чёрные волосы были небрежно зачёсаны назад, обнажая белые пряди со внутренней стороны, взгляд был всё такой же — странный, глубокий, завораживающий, но уже с каким-то другим оттенком. По нему была четко видна разница между его пятнадцатилетней версией и двадцатилетней.       — Давно не виделись, — тихо сказал он, делая шаг ближе, и его голос был всё ещё тем же голосом, но в нём больше не было той мальчишеской искренности, которая раньше так раздражала Рёту.       Рёта выпрямился, руки его скользнули в карманы, словно это была просто встреча среди обычного дня, словно ничего не изменилось, словно в этом не было ничего тревожного, но внутри что-то уже шевелилось, медленно пробираясь к рёбрам.       — Ты следил за мной? — спросил он, скорее утверждая.       Юкине чуть склонил голову, уголки его губ дрогнули, но улыбки так и не появилось.       — А если да?       Рёта прищурился.       — Тогда это ещё один повод тебя отлупить.       Юкине рассмеялся, глухо и хрипло. Он шагнул ближе, позволил свету ламп упасть на его лицо, и тогда Рёта увидел — тонкую усталость в уголках его глаз, что-то нервное в лёгком движении пальцев, тонкую полоску крови, уже почти засохшую, где-то на рукаве.       — Где ты был? — спросил он.       — Везде, где меня не должно было быть, — отозвался Юкине, и в этом было что-то тревожное, что-то, от чего воздух между ними вдруг стал гуще.       Рёта смотрел на него долго, только позже решив медленно качнуть головой.       — Ты вляпался.       — Всегда вляпываюсь, — небрежно пожимая плечами, сказал молодой волк.       — Но раньше это было не так серьёзно.       — Может быть.       Лис разомкнул губы, чтобы в очередной раз выдать короткую нотацию, но только провел языком по деснам, никак не свыкаясь с тем, что Юкине уже поздно воспитывать.       И Рёта вдруг вспомнил его ещё совсем мальчишкой — пятнадцатилетнего, с горящими глазами, со смехом, что срывался с губ слишком легко, с беспокойно вздрагивающим хвостом, когда тот донимал его, цеплялся, пытался приблизиться, пытался быть с ним рядом.       Теперь этого Юкине больше не было и Рёта не знал, что пугало его больше: то, что он это осознавал, или то, что Юкине это тоже знал.       Юкине смотрел на него так, будто ждал реакции. Не страха, не удивления, не злости — чего-то другого, чего-то, что сложно было определить сразу. В этом взгляде не было попытки вызвать сочувствие, не было ни капли желания объясниться или оправдаться, но была какая-то тёмная, вязкая настойчивость. Будто он уже давно сделал выбор, а теперь просто проверял, как далеко можно зайти.       Рёта видел это раньше. Видел в зеркале. Видел в глазах тех, кто уже перестал быть спасаемым. Он медленно выдохнул, отбросил взглядом лишние детали, концентрируясь только на нём — на лёгком напряжении в пальцах, на чуть приоткрытых губах, на спокойной, но странно застывшей позе, словно тот стоял на краю чего-то невидимого, но уже готов был прыгнуть.       — Куда ты полез, Юкине? — голос Рёты был ровным, но в этой ровности чувствовалась усталость.       — Туда, куда ты меня всегда не пускал.       — Это не ответ.       — А что ты хочешь услышать?       Рёта резко шагнул ближе, вцепился в его воротник, притянул к себе так, что их лица оказались опасно близко. Юкине не дёрнулся, не попытался отстраниться, его дыхание было ровным, а губы всё ещё дрожали в улыбке, которая так и не оформилась.       — Если ты что-то задумал, скажи мне сейчас.       — Это сюрприз, — шёпотом ответил Юкине, делая глубокий вдох, будто смакуя чужой запах и проводя большим пальцем по влажной щеке перед собой.       Тонкие капли дождя начинали оседать на их волосах, смешиваясь с воздухом, делая пространство между ними влажным, липким, замедленным.       — Ты ведь всё равно не остановишь меня, — продолжил он, и его голос звучал слишком спокойно. Рёта чувствовал, как что-то внутри сжимается в тугой комок.       — И ты считаешь, что это хорошая идея?       — Нет, — Юкине моргнул, дернув хвостом за спиной.       — Тогда что за херню ты мутишь опять.       — Я устал ждать, Рёта.       Юкине не двинулся, его глаза смотрели прямо, мрачные, как ночное небо перед бурей, наполненные чем-то, что сложно было определить.       — Ты всегда отталкивал меня. Всегда считал, что я ещё не готов, что мне рано. Что я не смогу.       — Потому что это так, — прошипел Рёта.       Волк наклонил голову, словно изучая его лицо и облизывая клыки, будто от досады цокая языком.       — Ты просто никогда не хотел меня видеть таким.       — Каким?       — Таким, как ты.       Тишина разорвала их диалог. Рёта не сразу понял, что именно в этих словах его ударило сильнее всего. Юкине не обвинял его. Он говорил как факт. Как нечто, что они оба знали, но никогда не озвучивали.       Лис медленно разжал пальцы, отпуская воротник его куртки, но не отступил. Он смотрел на него долго, изучающе, будто искал следы того мальчишки, которого он помнил, но от прошлого осталось одно вязкое название. Даже сверху вниз на него теперь не посмотришь. Мальчишки больше не было.       Дождь начал капать крупнее, стекал по лицу, по щекам, за воротник, оставляя после себя прохладные дорожки. Юкине смотрел на него долго, не отводя глаз, не мигая, его чёрно-белые волосы уже чуть прилипли к коже, а хвост нервно дёрнулся, выдав какое-то внутреннее напряжение, которое он явно не собирался озвучивать.       Рёта знал этот взгляд. Юкине всегда вел себя так, будто он на охоте. Изучает. Принюхивается и не делает лишних движений. Каждая деталь была как открытая книга в его манерах.       И он всё равно не успел увернуться, когда тот резко схватил его за плечи, дёрнул ближе и накрыл губы поцелуем — не осторожным, не медленным, а наглым, жадным, требовательным, словно ему не хватало воздуха, словно если не сейчас, то никогда.       Рёта не сопротивлялся. Он даже усмехнулся в этот поцелуй, позволил себе чуть опустить ладонь на затылок Юкине, зарываясь пальцами в его волосы, чтобы чуточку притормозить этот напор.       Им было не впервой. Юкине знал, что он не против.       Для Рёты это было чем-то привычным, чем-то, что случалось уже не раз, чем-то, что заполняло паузы между серыми буднями, что не требовало лишних разговоров. Это было не любовью, не привязанностью — просто чем-то, что позволяло отвлечься.       Юкине царапнул пальцами по ткани его пальто, потом дёрнул его, будто хотел быстрее добраться до кожи, но Рёта остановил его, слабо подтолкнув в грудь.       — Не здесь, — голос его был чуть с хрипотцой, но в нём не было ни раздражения, ни категоричности.       Юкине глянул в глаза, его дыхание было тяжёлым, в уголке губ оставалась влага от поцелуя, но он не возразил. Дом был недалеко.       И когда они наконец туда ввалились, мокрые, холодные, пахнущие ночной улицей, Юкине снова его поймал — уже внутри, уже в тепле, уже с другой интонацией. С ним всегда так. Как будто он вечно испытывает, проверяет, насколько далеко можно зайти, насколько сильно Рёта его подпустит, насколько он важен.       Но сейчас Рёта не хотел думать.       Сейчас он просто позволил ему быть ближе.

***

Заметки Юкине       "Иногда мне кажется, что я родился не человеком, а вопросом.       Не существом из крови и плоти, а чем-то незавершённым, вечно требующим ответа, но никогда его не получающим. Я смотрю на себя в отражении окон, в лужах после дождя, в чужих глазах — и нигде не вижу чего-то цельного. Только фрагменты. Я существую между строчек, между вдохов, между моментами, которые проходят мимо и оставляют после себя только тени.       Рёта всегда говорил, что у людей есть выбор. Что можно остановиться, развернуться, уйти в другую сторону. Но разве я когда-то мог выбирать?       Меня вырезали из этого мира, оставляя слишком мало ткани, чтобы получилось что-то живое. Меня вытягивали за шкирку из детства, как недоделанного волчонка, говорили: «Вот, посмотри, как устроен этот мир. Чувствуешь? Вдохни глубже. Теперь это твой воздух».       Я вдохнул. И с тех пор не могу выдохнуть. Мне никогда не хватало. Никогда не хватало внимания, никогда не хватало тепла, никогда не хватало этого проклятого ощущения, что меня видят по-настоящему.       Рёта видел. Но этого тоже было мало.       Ты можешь смотреть на солнце сколько угодно, но от этого оно не станет твоим. Оно просто будет продолжать светить — далеко, высоко, слишком слепяще, слишком не для тебя.       Я пытался догнать его. Пытался тянуться, пытался расти, пытался ломать себя, вырезать всё, что мешало, выбрасывать всё, что делало меня слабым.       Но знаешь что? Чем выше ты забираешься, тем сильнее дует ветер. И когда ты понимаешь, что небо не твой дом, остаётся только один путь — вниз. Вниз, к земле. Куда больнее. Но куда честнее. А мне честность не нравится."