Последнее Испытание

      Я думаю, что для того, чтобы сознательно посвятить свою жизнь Великим и добровольно встать на путь младшего брата, надо быть тем еще ненормальным. Не представляю, почему Обители до сих пор еще не в запустении, а служители и жрецы не выродились. У рыцарей Башни Доблести жизнь тоже не сладкая: постоянные опасности, бои и сражения, но зато их будни полны приключений, да и в крепостях всегда есть где развлечься. В Чертогах Знаний, я так думаю, дела обстоят скучнее, но путешествия! В любой гильдии, в любом караване, да на любом корабле обязательно найдется нанятый мудрец: прокладывать карты, считать доходы, писать письма, договариваться… Или чем они там занимаются? Опять же, зачем-то же строят так много библиотек, школ и театров? Уж точно не для обычных лавочников, горожан и крестьян.       Обители же… Нет, я точно знаю, что они занимаются врачеванием, помогают страждущим и даже вроде как могут сражаться почти наравне с рыцарями, если внешние линии обороны падут. Хотя последнее — это, наверное, выдумки. Видел я этих жрецов: ни мечей, ни стрел, ни кинжалов. Старшие братья носят трости. Сначала я думал, это для нас, а потом понял: это часть их облачения. При вечернем Обращении они даже кладут их под колени. А у жрецов за спиной всегда шест, правда, его обычно используют больше как дорожный посох. И вот много этой деревяшкой навоюешь? Ладно бы секира или копье… Еще говорят, Обители Духа в час нужды объединяют народ Та-Мирэна, но нам никто не объяснил, что это значит. Может, когда-то много веков назад что-то такое и было, но оно давным-давно затерялось в истории. А так, само по себе служение Великим — дело очень унылое, тяжелое и скучное.       Сразу после пробуждения мы спускаемся в часовню. Не ту большую, в которой обычно молятся жрецы Обители, а маленькую, расположенную в Башне Неофитов. Часовня, как и полагается, залита водой, за исключением двенадцати плит для нас, которые расположены на равном расстоянии вокруг небольшого островка. Эта часовня демонстрирует сцену, когда Великий осознал, что был обманут, и спустился на твердыню, чтобы искупить свою вину. На куполообразном потолке мозаикой выложены зигзаги молний, сквозь которые внутрь проникает свет. В центре островка находится камень Искупления, который символизирует ту скалу, с которой Обманутый Бог смотрел в воду, пытаясь найти в отражении свое истинное лицо, пока стихии терзали его.       Первое Обращение — Обещание. Вода — Слезы Великой, которые она пролила, спасая своих детей. Во время молитвы ее нельзя тревожить, чтобы ничто не мешало тебе видеть свое лицо. Считается, что во время Обращения на нас нашими же глазами смотрят Великие. Рябь, сор, мелкие волны могут помешать им заглянуть в наши мысли и услышать нас. Мы обещаем, что грядущий день мы проживем достойно, будем старательны, открыты сердцем, чисты помыслами, не посрамим Обитель и так далее и тому подобное. Тут уж и дураку будет ясно, что все эти обещания невыполнимы, не то что Великим. Зато после Обращения нас ждет завтрак, а завтрак — самая сытная и самая вкусная еда за весь день. А еще, как бы мы ни провинились, завтрака нас никогда не лишают.       Затем старшие братья раздают нам работу. Чаще всего тяжелую, муторную и неинтересную. Еще и разную, а поменяться или отказаться нельзя. Один раз мне выпало убирать птичник, потом чистить плиты в той части Обители, которая открыта для прихожан, Меридиса вот отправляли сначала на кухню, а в другой день вместе с одним из жрецов он менял пропитанные кровью и гноем повязки страждущих, что пришли в Обитель в поисках исцеления. Самое обидное, что «быстро сделал и забыл» тут не работает! Старшие братья внимательно следят, чтобы никто не ходил без дела. Я надеялся, что после того, как разберусь с куриным пометом, смогу немного отдохнуть в теньке, но брат Реневир увидел меня и отправил носить воду.       «Служение не приемлет спешки, Тарде, — сказал он мне, — младшие братья не должны ни торопиться, ни растягивать порученное дело. Будь основательным и терпеливым».       Второй раз мне повторять уже было не нужно. Работать следовало не изнуряя себя, но и не давая себе поблажек: старательно, неторопливо, не пытаясь отлынивать или смухлевать. Заметят, что закончил быстрее — загрузят чем-нибудь еще. А если наоборот: попадешься на ничегонеделании, тогда накажут за лень. Однако к чести старших братьев стоило бы сказать, что они тоже получали свою часть обязанностей на день, которые им следовало выполнить, невзирая на то, что они еще должны были присматривать за нами. Да что там старшие братья! Сам настоятель, подвязав поясом полы мантии и рукава, стоял кверху задом на огороде, пропалывая грядки.       Перед обедом мы отправлялись на следующее Обращение. Оно называлось «Прошение» и логично продолжало утреннюю молитву. Наобещав с три короба утром, жрецы понимали, что выполнить все это дело нереально, и днем просили у Великих сил: физических и духовных, стойкости, воли, выдержки и упорства. Ну и еще всякого такого до кучи. Затем нас ждал скромный обед и долгожданный час отдыха, во время которого почему-то нельзя было шуметь, громко разговаривать, играть или спать. То самое «не тревожить тишину».       Послеобеденное время было отведено для обучения. Еще более скучного, чем утренняя работа. Потому что я то ли уже помнил часть того, что нам рассказывали, то ли был из числа умников Чертога Знаний, но даваемые нам знания схватывал очень быстро. Например, все Обращения я запомнил одним из первых: слова сами выстраивались у меня в голове и выскакивали на язык. Хотя Меридис говорит, что в этом нет ничего удивительного: большая часть из нас благородные, которым с детства нанимают учителей. А уж знать четыре главных молитвы Та-Мирэна обязан каждый.       Перед ужином мы снова спускались в часовню, и это Обращение каждый из нас с первого же дня возненавидел всей душой. Час Искупления. Мы должны были понести наказание за все, что натворили в этот день. И ладно бы это касалось только тех обещаний, которые мы давали в утреннем Обращении. Нести за это ответ мы должны были наедине с собой, в душе, открываясь Великим в своей искупительной молитве. Но существовали еще и правила Обители, за неукоснительным выполнением которых следили старшие братья. Лень, несдержанность и нетерпимость, даже поднятый невовремя взгляд или «потревоженная тишина» — все припоминалось ими на камне Искупления. И единственное, что дарило нам какое-никакое утешение, что если их трости предназначены для нас, то посохи жрецов полагались им. На наше счастье, тот первый день, когда настоятель только сообщил нам о Последнем Испытании, не учитывался, потому что мы еще не знали законов Обители. Хотя, может, и зря. Глядишь, если бы Диэса высекли еще тогда, он бы или поутих, или избавил нас от своего присутствия с самого начала.       Обиднее всего было то, что, не знаю, как у остальных, но брата Реневира не интересовали причины и мотивы наших проступков, он наказывал по факту их наличия, не разбираясь, кто правый, а кто виноватый. Поэтому мне довелось светить задницей уже на второй день своего пребывания в Обители. Причем, можно сказать, за чистый душевный порыв и попытку сделать благое дело!       Я не знаю, чья это была идея, и, если быть честным до конца, выглядело это действительно смешно и забавно. Во всяком случае, я тоже не удержался и захихикал, когда спустившись вниз обнаружил бегающий туда-сюда по коридору тюк на толстеньких ножках. Ноктису — тому самому хныкалке-пухляшу — накинули на голову подол его собственной мантии и завязали в узел. Получалось, что он был вроде как в мешке из собственного облачения. Он вслепую натыкался в стены, кого-то звал, жалобно требовал его освободить (особенно смешно это выглядело, когда он пытался сердито топать ногой), пока не споткнулся о бортик и не рухнул прямо в один из прудов, подняв кучу брызг. Смех со стороны противоположной лестницы перерос в дружный хохот.       Я тоже смеялся, не буду врать, глядя, как Ноктис пытается подняться и уморительно машет голыми пятками. Но потом я сообразил, что, хотя глубина пруда всего в ладонь, этого вполне достаточно чтобы утонуть, особенно если ты растерян, ничего не видишь и не смог выставить ладони, чтобы смягчить падение. Я бросился к нему и попытался вытащить Ноктиса из воды, а это оказалось не так-то и просто, потому что перепуганный пухляш размахивал во все стороны ногами, сопротивлялся и вопил. Пришлось самому влезать в пруд и перекатывать младшего брата через бортик. Обиженная за подобное кощунство Богиня тут же меня наказала своеобразным подзатыльником: поднимаясь, я пребольно стукнулся темечком о ее каменную ладонь, с которой в пруд сбегала вода.       — Да не дергайся ты! Я же развязать пытаюсь! Эй вы, там, хватит ржать, может, поможете? — возмутился я, поднимая голову. Но на лестнице было уже пусто. Шутка на моих глазах плавно переросла в подлость.       Узел был завязан на совесть, к тому же когда мантия намокла, ткань затянулась еще сильнее. Пришлось, ругаясь, помогать себе зубами. К счастью, Ноктис, ощутив под своим пухлым задом теплые каменные плиты, немного успокоился и уже не мешал мне своим брыканием, только пытался откашляться откуда-то из глубины своей темницы.       — Что вы тут устроили? — негромко, но сердито спросил непонятно откуда взявшийся брат Реневир. Я возмущенно набычился: мы устроили? А где его носило пять минут назад? Старший брат решительно подошел ближе, отодвинул меня в сторону и одним движением развязал мокрый узел, освободив, наконец, Ноктиса из его унизительного плена. — Считаете, это смешно?       — Ой, а г-где все? — растерянно хлопая глазами, прозаикался недотепа. — К-куда все пропали?       — Кто «все», младший брат? — нахмурился Реневир.       — Ну, остальные мальчики: Веспер, Диэс? — смутился Ноктис. — Мы решили поиграть в жмурки, а первому водить выпало мне. Сначала было весело, а потом все куда-то пропали, я споткнулся, упал, испугался, кругом вода… и… ох…       Он наконец-то огляделся, обнаружил пустой коридор и лестницу, разлитую вокруг воду, мокрого меня, сердитого брата Реневира и все понял. Его пухлые губы обиженно сжались в тонкую полоску, а на лбу появились сердитые морщинки. Я ожидал, что он снова начнет хныкать, но толстяк меня удивил.       — Простите, старший брат, — виновато сказал Ноктис, поднимаясь с пола. С него текло, голова и волосы были мокрыми, но почему-то теперь он не выглядел жалким недотепой. Кажется, он разозлился, но, что удивительно, злость помогла ему собраться и успокоиться.       — Послеобеденный час дан вам для того, чтобы упорядочить мысли и отдохнуть телом, — строго сказал старший брат, — это не время для игр, шума и жестоких розыгрышей! Следуйте за мной!       — Вообще-то я тут ни при чем! — сказал я. — Я пришел его освободить!       — Старший брат, Тарде действительно с нами не играл, — поспешно подтвердил Ноктис, — он просто помог мне, когда я упал.       — Следуйте за мной, — холодно повторил брат Реневир и решительно вышел во внутренний дворик. В одной из беседок он поставил нас друг напротив друга, велев сосредоточиться на своих отражениях в воде — раз мы не можем угомонить свой дух в келье, то будем делать это под присмотром. Остаток времени до начала наших занятий мы так и простояли втроем. Не знаю, что делал Ноктис, но брат Реневир, похоже, действительно молился. Я же любовался отражением неба и радовался, что погода этой весной хорошая, а значит, мы быстро просохнем. Если честно, я надеялся, что ноющими коленями этот случай и ограничится, но я ошибался.       Во время вечернего Обращения нам велели собраться на островке вокруг камня Искупления. Брат Кальстен велел Авро выйти в центр и лечь грудью на камень, а потом последовательно перечислил, чем тот сегодня провинился, после каждого поступка выдавая ему по два удара. И в общей сложности набежало как-то не особо много: кажется, около двенадцати ударов. Затем пришел черед Мэйна, Ортуса и Диэса. Если быть честным, я даже немного расслабился: трость пусть и звучала страшно, даже когда глухо впечатывалась в обтянутые бриджами задницы, но все четверо выдержали наказание достойно. Авро сначала пытался возмущаться, но получил еще два удара за «бессмысленные споры» и мудро замолчал. Среди нас дураков тоже не было, и даже Диэсу, хотя тот и скрипел зубами, хватило ума удержать свое мнение при себе. Потом брат Реневир вызвал Меридиса, у которого, ко всеобщему удивлению, оказалось меньше всего проступков за день. Причем, судя по его лицу, он и сам этому был поражен не меньше. Зато когда пришла моя очередь, то мне припомнили все: и поспешность в работе, и потревоженную воду, и шум, и возражения, и даже вызывающее поведение, что бы это ни было — потому что спрашивать я не рискнул. Задница ощутимо ныла, но я, как и все остальные, демонстрировал абсолютнейшую невозмутимость и даже легкую скуку, пока на камень укладывали остальных. Мы же все-таки должны были держать лицо! Однако если остальных после Искупления отпустили готовиться к ужину, то мне, Ноктису, Диэсу и Весперу велели остаться.       — Эй, ты что им наболтал, курес вонючий? — тут же вызверился Диэс, не потрудившись даже немного приглушить тон. Веспер благоразумно попытался было его утихомирить, но тот только отмахнулся: — Не лезь! Толстяк сам виноват: сначала свалился, а потом еще и развизжался на всю башню!       — Тише! — взмолился Веспер. — Мы же в часовне!       — И не подумаю! — повысил голос Диэс, оборачиваясь к своему старшему. — Что бы вам ни наговорили, это вранье!       — Брат Ноктис ничего нам не рассказывал, — укоризненно заметил Кальстен, — нам достаточно того, что мы видели сами, младший брат.       Диэс как будто подавился воздухом и сдулся. Я же разозлился: если видели, то почему не остановили?       — К сожалению, старшим братьям не позволено судить о поступках младших: было ли это забавой или жестокостью, кто прав и кто виноват. Это только ваша обязанность, определенная вам Советом на время Испытания, — сухо сказал брат Реневир, и Диэс с Веспером заметно приободрились при этих словах, — однако каждый из вас будет наказан за осквернение Слёз Великой.       — Мы ничего не оскверняли, старший брат, — быстро сказал Диэс, — это вот эти двое решили искупаться.       Я подумал, что раз уж все равно мы вляпались по самое не могу, то терять уже нечего и можно смело вмазать Диэсу по его самодовольной роже, но я не успел.       — Вы нарушили правила Обители, брат Диэс, вы затеяли игру в недозволенное время и в неподходящем месте, поэтому прекратим бессмысленные споры, — уже строже сказал Кальстен, неуловимо теряя свою мягкость, — а теперь следуй за мной.       — Куда? Я не пойду! — тут же взъерепенился тот.       — Ты всегда можешь подойти к настоятелю и попросить снять с тебя возложенные обеты, — не оборачиваясь ответил ему Кальстен. Он отошел к неприметной дверце в стене и зашел внутрь, многозначительно оставив ее открытой. Диэс сжал челюсти и, независимо вскинув голову, зашел внутрь.       Мы неуверенно переглянулись. Весперу явно сделалось неуютно и он неуверенно поднял взгляд на Реневира. Тот вопросительно вскинул бровь, но сделал к нему шаг и наклонился, выслушивая вопрос.       — Час Искупления, Веспер. Это время раскаяния и оно как нельзя лучше подходит для того, чтобы просить прощения, — даже не пытаясь приглушить голос, ответил он. Веспер покраснел, замялся, сделал было шаг к Ноктису, когда из-за двери раздался первый крик.       Мы почему-то как-то сразу оказались близко друг к другу. Диэс кривился и кусал губы, когда его наказывали вместе со всеми. Сейчас же он рыдал так, что было слышно даже через закрытую дверь. Что же там такое с ним делают? Нет, поделом, конечно, лично мне его совсем не жалко, но ведь я же тоже на очереди!       — Ноктис? — услышал я виноватый, прерывистый шепот Веспера. — Прости, пожалуйста, что так вышло. Мы… Я не хотел тебя подставлять. И прости, что не помог потом, когда ты упал.       Побледневший толстячок, хмуро буравящий взглядом дверь, за которой жалобно всхлипывал Диэс, удивленно вскинул глаза на Веспера. Я видел, что он колеблется, но, наверное, ему, как и Весперу, тоже пришло в голову, что не стоит заводить врагов в первые же дни. Мало ли, вдруг один из нас все-таки окажется принцем?       — Ладно, — сказал он и, не удержав обиды в голосе, добавил по-детски: — Но больше так не делай!       Конечно, вряд ли все наказание заняло больше нескольких минут, но время тянулось ужасно медленно. Я вслушивался в чужие рыдания и невнятные просьбы о прощении, но вместо того, чтобы бояться или раскаиваться (мне-то за что раскаиваться?), ужасно злился. Потому что я не верил, что старшие братья не остановили бы эту злую шутку. Я знал их всего ничего, но почему-то внутри была крепкая уверенность, что подлость и чистота Духа не сочетаются.       — Брат Тарде, — сказал Реневир, когда дверь снова открылась и Кальстен с зареванным, постоянно всхлипывающим Диэсом покинули таинственную комнату, — ты следующий.       — Почему я? — я не то что возражал. И так понятно, что я в любом случае буду наказан. Мне просто показалось, что логичнее было начать с основных виновников жестокой шутки, а значит, что после Диэса должен был наступить черед Веспера. И опять несправедливость!       — Потому что закат не приходит раньше вечера, — пояснил Реневир, открывая мне дверь, — проходи, Тарде.       Сама по себе часовня, несмотря на молнии на своде и камень Искупления, не создавала гнетущего впечатления. Наверное потому, что места для общения с Великими никак не могут нести в себе ничего плохого. А вот в этой комнатушке было очень неуютно и мрачно: высокие толстые свечи с буграми темного воска, пугающие тени, массивный деревянный стол и лавка у стены, а в центре — каменный пьедестал и чаша с водой, похожая на те, которые были в наших кельях. Правда, в кельях чаша стояла низко — так, чтобы было удобно смотреть в свое отражение, стоя на коленях.       — Разденься, — велел старший, кивнув в сторону лавки, — а затем подойди сюда и загляни в чашу.       — Брат Реневир, — не выдержал я, снимая тунику, — а разве старшим братьям позволена неискренность?       Вообще-то я хотел сказать «наглое вранье», но остерегся.       — Обман открывает дорогу бедам и горестям, — сухо ответил мне Реневир, — никто в Обители не запятнает себя им.       Ага, конечно. Я саркастически оглянулся на старшего брата, но снова наткнулся на умиротворяющее спокойствие в его взгляде. Даже моя злость немного подостыла, хотя и не до конца. Сложив одежду на лавке, я обхватил себя за плечи и неловко подошел к чаше с водой. Чтобы увидеть свое отражение, пришлось неудобно наклониться.       — Опустись на локти, будет удобнее, — посоветовал старший, — держись за ручки и не отпускай их.       — Если вы видели все, что там было, то почему сразу не вмешались? — спросил я, послушно опираясь на локти и встречаясь взглядом с собственным отражением. В таком положении задница естественно выпятилась, очень удобно подставляясь под удар.       Реневир положил мне руку на поясницу, а затем чуть коснулся тростью ягодиц, обозначая место удара. Я думал, что он даст мне закончить мысль, прежде чем начнет, но трость хищно свистнула и я невольно взвыл, всем телом подаваясь вперед.       Боль, тугая и тяжелая, прошила меня от копчика до затылка. Я, кажется, даже подскочил на месте, неловко взбрыкнув пяткой и задев ногой Реневира. Глаза сразу же запекло от слез, а в горле постепенно распускался колючий комок обиды. Но я не собирался останавливаться, потому что все это было нечестно!       — Почему позволили им поступить так жес… жестоко? — дыхание прерывалось, ладони, сжимающие каменные ручки, вспотели. — Вы нам солгали! Вы ничего не видели, но поверили Ноктису, а Диэс выдал себя са-а-а-ам!!!       Я очень надеялся, что я голосил не так громко, как Диэс.       — У тебя необычный взгляд на вещи, Тарде.       — Еще вы сказали, что не вам судить нас за наши поступки-и-и-и-и! — я упорно хотел договорить, но следующий удар вынудил меня пискляво взвизгнуть и заплясать на цыпочках. Вода в чаше впервые дрогнула, и я даже сначала не понял почему, поскольку каменный пьедестал не пошатнулся бы, даже если бы рядом бушевал ураган, что уж говорить о моих жалких прыжках.       — Так и есть, — невозмутимо подтвердил старший брат. Трость свистнула снова, глухо впечатываясь ниже. Мне казалось, что я успею подготовиться к удару и выдержу его достойнее, чем предыдущие, но тело решило за меня. Я рванулся, скользнув по отполированному камню животом, попытался увернуться, но Реневир легко удержал меня и следующим хлестким ударом вернул на место.       — Так нечестно!       — И почему же? — тихо спросил брат Реневир. — Договаривай, Тарде.       — Вы солгали! — не отводя взгляда от дрожащей воды, обиженно выдохнул я. — Обитель судит наши поступки, потому что Обитель выбирает будущего короля! Но чтобы вы составили суждение, мы должны ошибаться!       Вода снова дрогнула и разошлась кругами. Я запоздало понял, что это мои собственные слезы капают в чашу. Всхлипнув, я поспешно вытер их кулаком. Моего затылка коснулись теплые пальцы и утешающе погладили по шее.       — Ты прав, Тарде, — негромко выдохнул Реневир, — права судить вас у нас нет, но и потакать несправедливости, как того требует чистота Испытания, тоже. Однако задача старшего брата направлять и исправлять, а осквернение святыни — веский повод для наказания.       Почему-то у меня отлегло от сердца. Я не мог этого объяснить, но почему-то мне было легче принять тот факт, что меня и Ноктиса незаслуженно высекут по спорному поводу для того, чтобы настоящие виновные не считали себя безнаказанными. Все мое существо противилось мысли о том, что Обитель лицемерно допускает и поощряет жестокость только для того, чтобы разглядеть в нас качества, достойные будущего правителя.       — Значит, вы все-таки обманули нас! — зачем-то повторил я.       — Час Искупления долог, — негромко признал Реневир. — Нам хватит этого времени, чтобы понести наказание за свою вину. И наше раскаяние будет искренним, а память — долгой.