Последнее Испытание

      — Ну нет, я не думаю, что он — принц, — пробулькал Авро, почти до подбородка погрузившись в темную горячую воду.       Согласно преданиям, когда Великая осознала, что Обманутый Бог забыл свое истинное обличие и готов был уничтожить собственных детей, из глаз ее полились слезы. Они были настолько горячими, что там, где упали горькие капли, землю прожгло до самых глубоких недр, прежде чем она смогла принять их.       Горная гряда Орос, что с древнего языка переводилось как «Шрам Земли», была естественной границей между Та-Мирэном и Инградом, но ни первые, ни вторые не претендовали на эти неуютные земли. Твердая горная порода значительно усложняла добычу полезных ресурсов, которых здесь было не сказать чтобы много. Неуютные скалы были пригодны только для выпаса диких фессилотов, а деревья, растущие в этой земле, казалось, забирали себе крепость камня: они тонули в воде, почти не горели, а чтобы срубить их, требовалось очень много затрат и усилий.       Пограничная застава между Инградом и Та-Мирэном считалась самой безопасной и глухой: дорогу строить нецелесообразно, а через узкий перевал не провести войска или большой караван, так что единственное, что оставалось скучающим стражам: охотиться на птиц, баранов и коз да отбиваться от случайных калькельмов. И так бы продолжалось и поныне, если бы один странствующий жрец-отшельник не решил скрыться от людских глаз в неуютной глуши Оросских гор. Тут он и обнаружил подземные источники, полные горячей и чистой воды — Слёзы Великой, — и почти скрытую от людских глаз долину, которую они питали. Тогда здесь было решено поставить Обитель.       Не знаю, чего стоило нашим предкам пробиться сквозь крепкий гранит и проложить сюда дорогу, но когда я смотрю на гордые шпили башен и искусно украшенные стеклом и мозаикой своды, когда пытаюсь осмыслить, сколько времени и сил потратили мудрецы из Чертогов Знаний на те удивительные механизмы, которые поднимают воду на поверхность, я испытываю странное восхищение и гордость, будто и сам был к этому причастен.       Естественно, Инград быстро узнал о святыне, но они решили сначала дождаться, пока Обитель и дорога будут достроены, а только потом заявили, что Слёзы Великой находятся на той части Шрама Земли, что принадлежит им. Они даже попытались захватить долину силой, но — о, чудо! — стоило войску приблизиться к перевалу, как горы начали дрожать от гнева. Вообще-то я считаю, что просто воины слишком шумели и тем самым вызвали обвал, разбудивший духов земли, но инградцы увидели в этом божественный знак и повернули назад. А может, подумали, что сражаться с разъяренными калькельмами — это вам не с горсткой жрецов разобраться. С тех пор перед долиной выросла крепость Тармивен, а дорога, когда-то проложенная жрецами, стала одним из важнейших трактов между нами и Инградом.       Страждущие, паломники, да и просто странники принимаются Обителью вне зависимости от того, из какого они государства: здесь они могут свершить Обращение, получить помощь, совет или исцеление. В их распоряжении главная часовня и десятки чаш в более уединенных местах. К самим источникам посторонние спускаются редко: зачем погружаться в темные недра пещер, если можно набрать воды на поверхности? Жрецы и братья же приходят сюда каждый вечер. Слёзы Великой целебны, они наполняют силой. Оттого и камни в Оросских горах так сложно пробить, и деревья, растущие здесь, в считанные минуты тупят острейшие топоры и ломают пилы. Старшие братья, похоже, считают величайшей честью прикоснуться к святыне. Мы же… Ладно, будем честны, мы просто приходим сюда помыться и отдохнуть после тяжелого дня.       — Почему же? — лениво спросил я, опираясь плечами на гладкий теплый камень. Задницу после порки немного пощипывало, но это было приятное ощущение: вода не только забирала боль, она снимала усталость с непривычных к работе плеч и рук, утешала ноющие колени, заживляла мелкие царапинки и ранки.       — Ну, он какой-то слишком тихий, забитый, что ли? Ходит тенью за Мидноктом и смотрит ему в рот, — предположил Авро. — А принц должен быть привычен вести, повелевать, он всегда должен быть первым. Разве нет?       — С чего ты взял? — удивился Меридис. — Мало ли как воспитывают принцев. Может, его, беднягу, шпыняют все, кому не лень. Говорят, что в Башне Доблести даже благородные начинают с конюхов, пажей и оруженосцев. А то, что тихий, так нам и положено быть тихими и присматриваться друг к другу.       — Ты это Диэсу скажи, — фыркнул я. Вот уж про кого нельзя сказать «тихий». Сегодня во время обеда ко мне подошел Веспер и, почему-то очень волнуясь, прошептал на ухо, что если я не хочу провалить Испытание, то должен сегодня ночью прийти к нему в келью, когда все уснут. И добавил, чтобы я никому не рассказывал. Диэс при этом сидел на своем месте такой важный и довольный, как будто уже не просто прошел Испытание, а даже был коронован. И я, если честно, не знал теперь, как поступить: идти или нет? Еще и посоветоваться было не с кем: тайна же!       Со стороны выхода послышалось шлепанье босых пяток и к нам, освещая дорогу массивным фонарем, спустился уставший и грязный Мэйн, которому сегодня досталась самая муторная работа: очищать воск в часовне. Даже оттирать нагар со стен коридоров башни было не так утомительно, хотя факелы были расположены через каждые несколько метров. Свечей же в часовне было не меньше сотни.       Очистив дух Покаянием, братья, подкрепив свои силы весьма скудным ужином, приступали к очищению Обители и тела. Это время называлось часом Чистоты и было предназначено для того, чтобы привести в порядок кельи, общие коридоры и залы, постирать на завтра облачение, а потом и помыться самому.       — Вы еще здесь? — почему-то с облегчением выдохнул Мэйн, аккуратно ставя у стены деревянную бадейку с выстиранной одеждой. Камни здесь были горячими, мы расстилали на них облачение после стирки, и оно высыхало, пока мы купались. Мэйн подошел к круглому зеву источника, бережно поставил на плоский камень фонарь и с еле слышным полустоном-полушипением соскользнул в темную воду.       — Я тебя ждал, — просто пожал плечами Авро, — а Тарде с Меридисом залечивают раны, — он хитро прищурился и бросил на Меридиса лукавый взгляд. — Брат Реневир строже, чем брат Кальстен?       — А ты вылей ему на голову ведро мыльной воды, посмотрим, — незлобливо фыркнул Меридис.       Вчера мы с ним немного разошлись в прачечной, и так-то эта вода предназначалась мне, но я успел увернуться. А только что вошедший брат Реневир не успел. Так что сегодня нам с Меридисом пришлось задержаться после общей молитвы во время часа Искупления, и после дополнительно трижды обращаться к Великим с Покаянием.       — Ну уж нет, мне хватает и общей порки, — сказал Авро, отталкиваясь от каменного бортика и переплывая поближе к Мэйну. Тот с блаженным видом полулежал в воде, окутанный мерцавшей при свете фонаря моросью пара. — Мы обсуждали, почему Тенебр не может быть принцем.       — А он не может? — без всякого интереса спросил Мэйн. Авро с удовольствием повторил ему все свои доводы.       — К тому же он еще и светловолосый, — добавил он таким тоном, как будто это все окончательно решало.       — А это тут при чем? — удивился я. Большая часть та-мирэнцев были светловолосыми, и я в том числе.       — Мать принца родилась в Норхейне, а они все темные и смуглые, — уверенно сказал Авро, закидывая руки на теплый камень бортика. Над водой показались его порозовевшие пятки.       Мэйн лениво приоткрыл один глаз и протяжно вздохнул.       — Среди нас нет ни одного смуглого, — заметил он.       — И горбатого, — добавил Меридис.       — Так что принц вполне мог пойти в отца, — согласился с ним Мэйн, снова закрывая глаза. — А вообще, надо поискать в библиотеке портрет короля Удаса.       — Кто ж нам даст, — проворчал я.       — Попроси и дадут, — пожал плечами Авро. — Если бы Его Высочество так походил на короля, стирать память пришлось бы целой Обители. Здесь, конечно, глушь, но подобную схожесть сложно было бы не заметить.       Тут, конечно, нельзя было не согласиться. Внешность у нас всех была совершенно заурядная: как будто насобирали случайных мальчишек из разных районов Та-Мирэна. Ни приметных шрамов, ни знаков на теле, ни «породистых» лиц с фамильно выпуклыми лбами или квадратными выдающимися подбородками. Может, у кого-то это еще проявится в будущем, но сейчас, особенно устав к середине дня, мы выглядели как обычная шайка приютских мальчишек с одинаково подстриженными волосами и выбритым знаком на виске.       — Ладно, — вздохнул я, неохотно подтянувшись на руках и садясь на теплые камни, окружавшие источник. Разморенное в горячей воде тело отозвалось приятной истомой. После купания всегда хорошо засыпалось, и даже неудобные постели и холод меня уже не тревожили. — Пора спать. Авро, ты с нами?       — Нет, я, пожалуй, еще останусь, — уклончиво ответил тот.       — Не боишься свариться? — удивленно фыркнул Меридис. Авро действительно уже был нежно-розового цвета, а его кожа на пальцах рук и ног сморщилась от долгого пребывания в воде.       — А я на камнях полежу, — нашелся Авро, вылезая следом за нами на теплые камни, — а то Мэйну будет скучно одному возвращаться.       — А ведь и правда, — протянул Меридис, оборачиваясь ко мне, — давай дождемся Мэйна? Время же еще есть?       Последнее, четвертое Обращение звалось Благодарность. Мы должны были поблагодарить Великих за прошедший день, за их милость, за новый опыт, знания и все тому подобное. Это была ночная служба, само Обращение читалось ночью, непосредственно перед сном: когда жрецы и братья представали перед Великими, очистив и тело, и душу. Поэтому мы не спускались в часовню, а Обращались к богам каждый в своей келье. Но старшие братья, прекрасно понимая, как велико искушение поскорее лечь спать, проигнорировав ночную службу, обязательно заглядывали в кельи к каждому перед сном и молились вместе с нами. Брат Реневир всегда начинал с Меридиса.       — Думаю, да, — сказал я, пытаясь попасть ногой в штанину бриджей. — Если что, кто-то бы из старших уже сюда заглянул.       — Это вовсе не обязательно, — немного натянуто сказал Авро, — идите, чего вам нас ждать? Мы и сами дойдем, правда, Мэйн?       Мэйн почему-то на этих словах смутился и быстро кивнул. Я же сразу ощутил себя не в своей тарелке, и Меридис, судя по его лицу, тоже.       — Слушайте, если у вас какие-то секреты, то так и скажите, — проворчал я, забрасывая высохшую тунику на плечо, — мы уйдем и не будем мешать. Пошли, Меридис.       — Нет, Тарде, подожди! — поспешно воскликнул Мэйн. — Авро не хотел вас обидеть, просто… Просто я очень боюсь темноты, а он меня провожает… — шепотом добавил он, покраснев до кончиков ушей.       Я от удивления едва не уронил свою бадейку.       — Чего ты боишься? Темноты? — повторил Меридис, растерянно хлопая длинными ресницами. — Слушай, а как ты по ночам в уборную ходишь? Или до утра терпишь?       — Ну… — Мэйн смутился еще сильнее, практически по подбородок погружаясь в воду. — Бужу Авро, он живет рядом…       — Нет, ну так-то… Ну, страх и страх, — неуверенно пробормотал Меридис, оборачиваясь на меня в поисках поддержки, — я вон сверчков боюсь, хотя они мелкие и вообще мне никак навредить не могут. Если запрыгнет какой, меня аж передергивает всего.       Теперь понятно, почему Мэйн так смущался, а Авро хотел нас выпроводить. Никогда не знаешь, как посторонние отреагируют на твой страх. В четырнадцать лет темноты бояться — за такое действительно могли засмеять. Я бы уж точно не удержался, будь это, скажем, тот же Диэс. Интересно, а чего боюсь я? Наверное, это какой-то особенный страх, не из обычных. Иначе бы сразу вспомнился.       — Везет вам, — задумчиво вздохнул я, — а я вот не помню, чего боюсь.       — Уж точно не трости брата Реневира! — фыркнул Меридис.       — Тарде Бесстрашный! — с видом заправского герольда сказал Авро. — А что, звучит! Может, ты из Башни Доблести, а? Так, Мэйн, я считаю, что Тарде надо принять в нашу компанию. С ним и фонаря можно не брать, у него свой собственный есть. Любого отпугнет!       — Ой, ну вас! — отмахнулся я, барахтаясь в своей мантии. Правила Обители строго-настрого запрещали ходить без нее. Разве что во время молитвы братьям делалось послабление: мы пока еще не умели обрести в часовне того внутреннего покоя и равновесия, чтобы не замочить ткань во время Обращения. Даже работать мы должны были в ней, по особому подвязывая поясом рукава и подол. Сейчас это было еще нормально, но я боялся представить, каково нам будет в этом облачении летом. — Какой фонарь, нет у меня никакого фонаря!       — Красненький такой, — невинно продолжил Авро, — бриджи сними — и будет.       Они с Меридосом на пару покатились со смеху, и, хотя это была абсолютно дурацкая шутка, я почему-то тоже засмеялся. Мейн немного неловко и благодарно улыбнулся, и разговор про страхи и темноту как-то сам собой забылся.       Так что обратно в башню мы шли вместе. Тема «кто есть кто» на сегодня себя исчерпала. Мне кажется, за последние дни мы уже перебрали все варианты, так и не приблизившись к чему-то окончательному. Сейчас нас больше интересовало, как пройти Испытание Духа, не ударив в грязь лицом. Ведь каждому было понятно, что целью Совета было увидеть то, как мы справляемся со сложностями пути младших братьев. Вот только что они хотели увидеть? Вряд ли смирение и покорность, что-то я очень сомневаюсь — внутренний стержень проявляется в терпении и упорстве.       — Та работа, которую нам выдают каждый день, — рассуждал Мэйн, — взять, к примеру, Ноктиса. Сегодня днем нас с ним отправили помогать на кухню. Представляете, какое это для него искушение?       Я представлял. Бедняга Ноктис очень любил покушать, и тех порций, которые полагались младшим братьям, ему определенно было не достаточно. Я видел как Крепускул, Тенебр и Миднокт делятся с ним своим ужином, стараясь, чтобы не увидел брат Гунар, а тот делает вид, словно не замечает или, будто бы случайно, выходит из трапезной время от времени.       — И что же? Он удержался? — беспокоясь, спросил я. Если это и вправду было Испытанием Духа для Ноктиса, то за ним, наверное, очень внимательно приглядывали. Мэйн кивнул.       — Он — да.       — А кто — нет? — удивился Авро. Мы, в отличие от пухляша-Ноктиса, как-то легче переносили слишком скудные обеды и ужины.       Мэйн шкодно сжал губы в тонкую линию, комично приподнял брови, украдкой оглянулся по сторонам и ткнул себя большим пальцем в грудь.       — Но я же не себе, — быстро добавил он, — и в вечернем Обращении я все рассказал и объяснил Великим. Кхм… — он криво улыбнулся и шепотом признался: — Пожалуй, это было первое мое искреннее Покаяние за все это время здесь.       Я подумал, что Великие, скорее всего, простят Мэйну этот грех. В конце концов, он же не сам встал на путь младшего брата, чтобы судить его за нечистоту намерений. Как и Ноктис, если уж на то пошло. Всех нас вынудило Испытание. И пусть кто-то попробует оспорить, что помощь ближнему это добросердечие.       Перед лестницей мы попрощались. Меридис жил на самом верху, так что ему было все равно, по каким ступенькам идти, однако моя келья находилась с западной стороны, поэтому мы обычно шли вместе. А вот Авро и Мэйн — рассвет и утро соответственно — жили на первых этажах башни с восточной стороны. Раз уж мы теперь друзья, нужно будет как-нибудь напроситься к ним в кельи в нужный час, чтобы полюбоваться на игру света и мозаики.       Стоило мне шагнуть в мою каморку и остаться в одиночестве, как снова вернулись те мысли, которые я упорно гнал от себя весь день. Идти или не идти к Весперу? Что же ему такое стало известно? Почему позвали именно меня, зачем столько таинственности? Настоятель говорил, что на Испытание отводится много времени, а еще и трех недель не прошло, как мы живем в Обители. Как Диэс мог узнать что-то важное так быстро? А может, это и есть мое искушение? Нарушу я правила или нет? Поведусь ли на свое любопытство?       «Но ведь это так глупо: искушать такой мелочью! По сравнению с испытанием Ноктиса — вообще ничто! — рассуждал я. — Это и нарушением-то правил не назовешь. Час Покоя наступает после ночного Обращения, нет четкого времени… Кто-то Благодарит Великих раньше, кто-то позже...»       — Тарде? — В келью неслышно вошел брат Реневир. — Время Обращения.       «К тому же благодарности много не бывает. Вон брат Реневир каждую ночь по пять раз читает Благодарность! Великим, наоборот, будет приятно!» — решил я, опускаясь на колени перед чашей. Брат Реневир встал со мною рядом, послав мне легкую спокойную улыбку.       — Открой свое сердце, Тарде, — велел он мне, — и поблагодари богов за этот день, за все новое, чему они научили тебя, за все возможности проявить себя. Будь искренен и ты будешь услышан.       Вряд ли, конечно, Великие услышали меня тогда, потому что каким-каким, а чистосердечным я тогда точно не был. Сложно быть искренним, когда голова занята предстоящей ночной прогулкой и тайным ожиданием, чтобы Обращение поскорее закончилось. Но я планировал исправиться во второй раз. Наконец, брат Реневир открыл глаза, удовлетворенно вздохнул и поднялся на ноги. Я уже в который раз замечал, что он из тех, кому Обращение к Великим — радость. Это вызывало у меня невольное уважение и, почему-то, легкую зависть. Вот бы и мне быть настолько стойким в своем выборе и поступках, чтобы не колеблясь двигаться установленным путем. А не метаться: идти или нет…       — Ваша искренность была услышана, старший брат, — сказал я, на пару мгновений опередив Реневира. Тот еле заметно улыбнулся.       — Опять торопишься, Тарде, — с еле слышной смешинкой сказал он. — Метишь в жрецы или сразу в настоятели?       Я смутился. На самом деле, я сказал это для того, чтобы не вынудить брата Реневира невольно солгать перед богами. Ведь я все-таки не был честен в своей молитве.       — Я думал, что это традиционное окончание всякого Обращения, — неловко сказал я, — и не имеет значения, кто это говорит.       — Если однажды ты будешь молиться вместе с мирянами, ты можешь смело завершать ваше Обращение, — пояснил Реневир. — Службу старших братьев могут завершать жрецы и настоятель. Нельзя судить искренность того, чьей дорогой ты сам еще не прошел.       Неприятно, но понятно. Не дорос я еще, в общем.       — Но вы же были искренни? — коварно спросил я, поднимаясь с колен. — Значит, я не ошибся. Переживать не о чем.       — Похоже, тебе не хватило моей трости сегодня вечером? — притворно вздохнул брат Реневир, но я видел, что он не сердится. И от этого мне становилось капельку не по себе. Потому что я знал, что сейчас эта снисходительность ко мне не заслужена.       — А вот когда я стану настоятелем или войду в Совет, вам будет стыдно за это, старший брат, — укоризненно сказал я.       — Если ты станешь настоятелем или войдешь в Совет, Тарде, я буду гордиться тобой, — серьезно ответил мне брат Реневир. — А еще — сохраню эту трость, воспитавшую тебя. Возможно, даже буду хранить ее на бархатной подушке под стеклом.       В отражении воды я случайно увидел свое обиженное лицо с оттопыренной нижней губой и поспешно попытался принять вид оскорбленной невинности, но брат Реневир успел заметить.       — Час Покоя, Тарде, — напомнил он, с трудом удерживая серьезное выражение, — пора спать, ложись. Доброй ночи, младший брат.       — Доброй ночи, брат Реневир, — ответил я, искренне надеясь, что она действительно будет доброй.