Последнее Испытание

      На характерный свист трости за спиной тело среагировало само. Я моментально проснулся и буквально чудом удержался от того, чтобы не рухнуть носом в воду — а это случалось частенько на утреннем Обращении и бодрило куда сильнее, чем вечернее наказание. Ну вот, из сегодняшнего соревнования я само собой выпадаю. Укоризненный взгляд брата Реневира жег спину, и я невольно поежился, стремясь одновременно выглядеть виноватым и пристыженным и вспомнить, на каком месте молитвы я остановился.       Дело в том, что вчера в Час Искупления случилось кое-что действительно невероятное. Большинство из нас уже получили свою долю внимания старших братьев и старательно демонстрировали раскаяние. Иногда мне кажется, что те, кто придумал эту систему, были не самыми мудрыми людьми. Обращаться с Покаянием сразу после порки, когда задница горит, а колени ноют от усталости — не надо быть Великим, чтобы понять, какими «искренними» в этот момент были наши мысли и намерения. Положение поменять больно, сосредоточиться на Обращении не получается, свист трости, шипение и короткие вздохи-охи жуть как сбивают. Кто-то сочувствует лежащему на Камне, кто-то злорадствует, кто-то переживает о собственном наказании — какое там Покаяние! Лично у меня в такие моменты единственная четко сформулированная мысль далека от стремящегося к чистоте и прощению младшего брата: «О, моя задница! Как бы ее так почесать или потереть, чтобы никто не заметил?». И это если мне попало не сильно и я стараюсь мысленно выражаться прилично. Если бы Великие действительно прислушивались к нам в такие моменты, нас бы точно сразила молния или поглотила земля. Возможно, будь наши порки всегда такими, как старшие братья проводят их, когда мы сильно нашкодничаем, и они наказывают нас приватно над Чашей Слёз, в этом и был бы какой-то толк. Потому что та боль серьезная и жгучая, и тогда уже не удержаться от рыданий, а раскаяние и мысль «Зачем я это сделал? И стоило ли оно того?» приходят сами собой. Но за нелепые ошибки и глупости нас и наказывали вот так: неприятно и досадно, не до слез. Старшие братья суровы, но не жестоки.       Ноктис как раз сошел с Камня Искупления и, шмыгая носом, возвращался к своему месту, когда брат Гунар неожиданно следующим вызвал Тенебра. Мне на секунду даже показалось, что я ослышался, потому что очередность всегда была единой, а старшие братья не из тех, кто забудет о ком-то из-за невнимательности. Начавший уже подниматься Миднокт робко заморгал светлыми ресницами и очень неуверенно (и я его понимаю!) поднял руку:       — А как же я, старший брат?       Еще пару недель назад я бы мысленно сказал: «Молчи, дурень! Не вспомнили и хорошо!», но сейчас я был с ним солидарен. Лучше получить свой десяток ударов на Камне Искупления, чем потом нарваться на более серьезное наказание за попытку обмана.       Брат Гунар неожиданно тепло ему улыбнулся.       — За тобой нет сегодня вины, младший брат. Ты был внимателен в молитве, честно и старательно работал в Час Труда, ты был послушен и терпелив в Час Тишины, а жрец Мирай хвалил тебя за успехи в учебе. Да и сейчас ты напомнил о себе, что говорит о твоем чистосердечии и чувстве справедливости. Если тебе и есть за что просить прощения, то сделай это наедине с Великими, и пусть они услышат твою искренность.       Несколько секунд в часовне было тихо, а потом Крепускул ошарашенно спросил во весь голос:       — А что, так можно было?!       До этого момента мы настолько привыкли, что старшие братья дотошно цепляются ко всему, чему только можно, что даже не предполагали, что порки на Камне Искупления возможно избежать. Зато теперь нам всем невероятно захотелось повторить достижение Миднокта. И вот, получается, я обидно сошел с дистанции в самом начале.       После завтрака брат Реневир отвел меня и Ортуса к лечебнице, в которой жрецы-целители принимали страждущих. Большинство братьев в ней уже побывали — работа здесь, по нашему мнению, была самой трудной и грязной. Тяжелый запах болезни и боли, казалось, было не вымыть ничем. В прошлый раз мне повезло — меня отправили отстирывать испачканные простыни и тряпье для перевязки. Нелегкая работа, но в прачечной сладко пахло мыльным корнем и чужая боль почти не ощущалась, сегодня же нам предстояло менять повязки и помогать людям.       Если бы меня попросили одним словом охарактеризовать жрецов-целителей, то единственное, что приходило мне в голову: примруженные. Они были какие-то отстраненные, будто бы погруженные в себя, и даже когда разговаривали, казалось, что мысленно они где-то в другом месте. Хотя, учитывая, насколько сильно была пропитана лечебница чужими страданиями, я бы тоже постарался абстрагироваться от всего этого.       — Жрец Тифар сказал мне о твоей ране, младший брат, — неожиданно обратился ко мне один из целителей. Я говорю «неожиданно», потому что это выглядело вот так: мы с Ортусом замачивали тряпицы в настое, мимо по своим делам шел какой-то незнакомый жрец и ни с того ни с сего он остановился и произнес эту фразу, продолжая глядеть вперед в стену, а не на нас.       Я немного растерялся и опустил глаза на ладонь. Порез уже почти зажил сам по себе: опухоль давно спала, сверху появилась корочка, которую я успел отковырять, поэтому только тонкая бело-розовая блестящая полоска живой кожи свидетельствовала о моей тайне.       — Она уже давно зажила, целитель, — признался я, недоуменно переглянувшись с Ортусом.       — Меня зовут целитель Потар. — Жрец, наконец, развернулся, потянулся к лицу и мягко опустил капюшон на плечи, обнажая голову. Он был молод, может, чуть старше брата Реневира. У него было очень красивое лицо с тонкими, благородными чертами и уставший, но утешающе-теплый взгляд. А еще рядом с ним я физически чувствовал его желание уберечь меня, оградить от всего зла, помочь и поделиться заботой. Судя по невольно подвинувшемуся к Потару Ортусу, он тоже это ощутил.       — Целитель всегда открыт для страждущих и готов забрать чужую боль, — понимающе улыбнулся Потар, возвращая капюшон на голову. Непонятное ощущение отступило. — Поначалу некоторых это сбивает с толку. Вы здесь, чтобы сочувствовать, помогать и сострадать.       Он опустился на колени, чтобы быть наравне со мной, и взял мою ладонь в свою, разглядывая след. Ортус вопросительно поднял брови, явно не понимая, к чему столько внимания из-за обычной царапины. Я в ответ сделал круглые глаза и пожал плечами.       — Жрец Тифар говорил тебе что-то об этом? — рассеянно спросил Потар, спрятав мою руку в своих ладонях и прислушиваясь к чему-то.       — Напомнил о пути младшего брата и о том, чтобы я не задавал лишних вопросов, — не упустил я возможности наябедничать. Вообще, я бы промолчал. Но его расположение и участие меня немного размягчили, и я выложил все, как на исповеди, не подумав о том, как это выглядит со стороны.       Целитель удивленно хмыкнул.       — Прямо так и сказал?       — Ну, не совсем так, — согласился я, — но он явно это имел в виду.       Жрец еле заметно покачал головой и отпустил мою руку.       — Ты не только забываешь о молчании, младший брат, но и не умеешь слушать. А не услышав, ты не можешь думать и делать выводы. Великие судят каждого по его ноше. Жрец Тифар вовсе не имел в виду, чтобы ты не задавал вопросов. Он указал тебе на то, что ты явно наговорил лишнего, — мягко ответил целитель и снова поднялся. — Жрец Тифар был прав, я не могу исцелить эту рану.       И он так просто развернулся и ушел! Вот и что это такое было? Пришел, подержал за руку, поговорил загадками и ушел! Ну точно примруженный! Ортус недоуменно посмотрел на мою ладонь, а потом вслед целителю, а потом снова перевел взгляд на меня.       — Не смотри на меня так, я сам ничего не понимаю, — поспешно сказал я. Точнее, я понял, что речь шла о неуместной клятве, которую я дал в келье Веспера. Только вопрос: а почему именно я? Креп уже и думать забыл про свой порез, не исключаю, что сам Веспер тоже. Может, это намек, что надо нарушить клятву и кому-то рассказать о том, что Диэс узнал о своем происхождении? Или что?       Так и не решив ничего определенного, я выкинул из головы эту историю, потому что негромкий скрип открываемых ворот указал на то, что Обитель готова принять страждущих. Горе и болезнь смешала всех: благородных и крестьян, горожан и лавочников, аристократов и нищих. Рядом с дорогим паланкином (который, вероятно, был нанят в крепости, поскольку никакая карета не добралась бы до Обители) шли грязные калеки, подволакивая опухшие ноги; хмурый, уставший юноша нес на плечах больного старика-отца; слабую, бледную словно тень, девушку вели под руки мать и лекарь, а позади них следовали стражники Тармивена с носилками. Парочка подозрительных бродяг тащили своего друга, порезанного в драке (не исключено, что в стычке с теми самыми стражниками), испуганная девчонка с младенцем, охающий и причитающий купец, пара инградцев, тоже с носилками, но уже самодельными… Болезнь уравняла всех, кто входил в ворота Обители: никто не пытался скандалить и лезть вперед, напоминать о своем статусе или о благородной семье, воры и стражники кидали друг на друга кислые взгляды, но не смели доставать оружие, инградцы и та-мирэнцы шли бок о бок, но привычные ядовитые оскорбления, которыми мы традиционно обменивались со своими соседями, остались за стеной. Каждый входящий словно становился ниже и уязвимее, стоило только им оказаться под прохладными сводами Обители.       Мне в какой-то момент стало очень не по себе, потому что страждущих было так много, они все шли и шли, и вели за собой в Обитель ледяную голодную темноту. Моего плеча мягко коснулись чьи-то пальцы, а затем знакомый голос целителя Потара напомнил:       — Сострадание и добросердечие, младшие братья, не забудьте, зачем вы здесь. Не выделяйте никого, пусть для каждого в вашем сердце найдется свое место.       Он опустился на колени, прося у Великих благословения, и мы с Ортусом повторили за ним. Спокойствие и тепло Потара меня немного отрезвили. Это же Обитель. Это место пронизано светом Великих, а значит, тьма никогда не будет иметь здесь своей власти. Страждущие тоже опускались на колени в молитве, кто как мог. Здоровые товарищи помогали больным, четверо целителей опустились на колени возле носилок, паланкина и девочки с младенцем, обращаясь к богам вместо них.       Жрецы выбирали нуждавшихся в помощи как-то странно: хаотично и без видимой нам закономерности. Закончив молитву, целитель поднимался и направлялся к конкретному страждущему, будто бы больше никого другого в лечебнице не было. Например, один из них сразу подошел к старику, которого принес на плечах сын, безмятежно проигнорировав стоявшего к нему ближе всех охающего купца. Тому, видать, было так плохо, что у него уже не было сил возмущаться. Он только проводил его измученным взглядом да дернул пальцами, будто пытаясь ухватить за край мантии. Когда его миновал и второй, и третий целители, я уже хотел вмешаться и обратиться к кому-то из жрецов рядом, но тут один из тех, кто закончил со своей молитвой, поднялся и прямиком направился к нему, спуская капюшон на плечи. Я мысленно выдохнул. Жрецы просили благословения кто-то дольше, кто-то быстрее, видимо, дожидаясь, пока Великие укажут им на того, кто нуждается в них больше всего.       Разве что нескольких калек и бродяг с язвами сразу отделили от всех. Мы с Ортусом и двое жрецов промывали их раны и накладывали повязки. Бродяги отвратительно пахли, пытались несмешно шутить и командовать, намекали на «избавление от головной боли», стонали и дергались, когда целители чистили их раны от вонючего гноя. Я видел, как побледнел от отвращения Ортус, помогающий одному из лекарей. Похоже, он с трудом сдерживал тошноту, но упорно полоскал в деревянной бадейке тряпицы и подавал чистые.       После того случая, когда он нарочно разбил ступку травника, чтобы предупредить нас, я не знал, как к нему подступиться. Каждый раз, когда я говорил с ним, я не мог избавиться от ощущения, будто он общается со мной с изрядной долей снисходительности и опаски. Он оставался все таким же высокомерным и правильным, дотошно выговаривал нам, чтобы мы не шумели, пытался поучать нас на уроках, довольно задирал нос, когда старшие братья хвалили его, и уязвимо хмурился, когда приходила его очередь выходить к Камню Искупления. Он вроде бы все еще был для нас чужим, но мы-то знали, что на самом деле он свой. Ортус почти никак не отреагировал на нашу благодарность, только поджал губы и выразил надежду, что мы больше не будем нарушать правила. Похоже, он был из числа тех, кто знает и умеет все, кроме как общаться с людьми. И я, и Авро, и Меридис (по моему наущению) пытались найти с ним общий язык, но получалось так себе. Только Мэйна, казалось, не беспокоила его заносчивость, отстраненность и дотошность.       — Вы же сами видите, что он хороший и ему можно доверять, — сказал он нам. Мы-то видели. Но легче нам от этого не становилось.       — А я смотрю, что не все из вас праведники, — неожиданно хохотнул бродяга, отвлекая меня от размышлений. — Что кривишься, красавчик, не нравится? Или, может, я тебе не по нраву? Может, хочешь девчоночку пощупать? Она небось не воняет! А? И рожа у нее помилее моей будет!       К чести Ортуса, хотя он и был уже зеленоватого цвета, когда бродяга нарочно сунул ему под нос свой гнойник, он не отшатнулся и даже не отвернул лица. Хотя я видел, что он едва сдержался, чтобы не скривиться от отвращения. Целитель, который промывал рану нищего, безмятежно отвел руку бродяги в сторону:       — Младший брат Ортус, дальше я справлюсь сам, унеси грязную воду и можешь идти, — негромко велел он.       — Слушаюсь, целитель, — с трудом выдавил тот, поднимаясь с колен.       — Что-то не чую я в нем большой охоты возиться с нашим дерьмом! — продолжил бродяга, насмешливо глядя в спину Ортусу. — Вы б научили парнишку получше притворяться!       — Заткнись, Чиряк, — строго велел ему тот нищий, которому я заново бинтовал культю, — ты в божьей Обители! Имей уважение!       — Так то их выбор, — осклабился гнилыми зубами тот, которого назвали Чиряком. — Знавал я одного лекаря как-то. Так он мне рассказывал, что целители за каждым как за родным должны бегать! Как сучка щенятам под хвостом лижет! А этот вон рожу каменную скорчил… Противно ему! Ты посмотри, какой выискался!       Я подумал, что этому Чиряку еще повезло, что ему попался Ортус, а не Крепускул. А то уже б летел со стены с ведром на башке и собственным костылем в заднице…       — А ты что зыркаешь? А? Нацепили тут рясы, и ходят такие чистенькие и благостные! Эй! А ты куда это?.. Ты ж не закончил! Эй, как тебя? Жрец! — Тот целитель, который промывал его рану, действительно спрятал серебряный шпатель, встал, забрал кувшин, накинул капюшон и как ни в чем не бывало ушел.       — В сердце, полном пренебрежения, нет места вере, — негромко сказал тот жрец, которому помогал я, — а там, где нет веры, нет места и исцелению.       — Это что же? — немного растерялся Чиряк. — Так и оставите меня?       — Никто из наших целителей не сможет тебе помочь, как бы он ни старался, — тихо продолжил жрец. — В Тармивене есть госпиталь, или проси помощи у обычного лекаря.       — Так что, я зря сюда перся? — обозлился Чиряк. — Лекари бесплатно не лечат! Всякая Обитель должна помогать страждущим исцелением!       — Лечение исцелению — рознь, — безмятежно отозвался целитель, смешивая в ковше какие-то травы. — Приходи снова после Покаяния.       Мне неожиданно стало жалко этого глупого бродягу. Ведь и правда, на первый взгляд что лечение, что целительство — одно и то же. Только ради первого не надо сбивать ноги, добираясь до дальней Обители, стоять на коленях, обращаясь к богам, ждать, пока к тебе подойдут, а с наступлением ночи покинуть ее, как бы плохо тебе ни было. Заплати лекарю, и он сам придет в твой дом, будет внимателен и услужлив, будет потакать капризам, сидеть у постели день и ночь и сносить истерики. Но и результат будет совсем иной. Когда Веспер нечаянно стесал себе лопатой кожу на ноге, то после того, как его отвели к целителям, уже через три дня у него и следа не осталось. Моя же рука сама по себе заживала полторы недели, хотя я до сих пор так и не смог разгадать этой загадки.       Чиряк сплюнул и, ругаясь, принялся неловко, одной рукой, наматывать повязку обратно. Один из проходивших мимо жрецов остановился, помог ему замотать руку, подхватил грязное тряпье, деревянную бадейку с водой и остатками бинтов и двинулся дальше. Остальные бродяги переглядывались и благоразумно помалкивали. Жрецам нет смысла тратить время на тех, чье пренебрежение оттолкнуло Великих, исцеление все равно не подействует, а просто лечиться можно и у обычного лекаря.       — Погоди! — возмутился Чиряк. — У меня же еще нога, и вот, палец…       — Мой дар не поможет тебе, — серьезно сказал ему жрец, и я узнал голос целителя Потара, — как и ничей другой. Но я могу отвести тебя в часовню.       — Далась мне ваша часовня! Тогда отведи меня к этим, к горячим источникам! — велел Чиряк. — Я слышал, они тоже помогают.       — Ты можешь набрать воды здесь, ее специально поднимают сюда, чтобы страждущим не было нужды спускаться. Но боюсь, что и Слёзы Великой без веры в сердце — просто вода… Младший брат Тарде, идем со мной, дадим целителю Минару довести дело до конца.       Мы как раз закончили обрабатывать раны «нашего» нищего, который беспокойно переводил воспаленные глаза с нас на своего друга. Похоже, переживал, как бы жрецы не обиделись и на него тоже. Но это он зря. Пока в человеке теплится хоть искорка веры, ни Великие, ни их служители не отступятся от него. Я собрал на поднос остатки перевязки, баночки со снадобьями и все остальное и поспешил за Потаром. Уже у самого выхода я оглянулся, чтобы увидеть, как жрец, которому я помогал, вместе с бродягой опускается на колени возле одной из чаш. Помощь, полученная в Обители, гораздо действеннее, ведь за жрецами стоят Великие. Поэтому обязательно следует обратиться к богам с Благодарностью.       Целитель Потар подвел меня к той самой девочке, которая принесла младенца. Ей на вид было лет двенадцать, наверное, сестра или нянька. К моему удивлению, рядом с девочкой уже был Ортус. Они стояли в стороне и вместе склонились над одной из чаш. Похоже, он читал Обращение, а она старательно повторяла за ним.       — Тот человек был прав, — опускаясь на колени рядом с ребенком и снимая капюшон, сказал целитель, — у младшего брата Ортуса чистое сердце, но ему не хватает сострадания и сочувствия, хотя он искренне хотел бы этого.       Почувствовав его тепло, хныкающий малыш постепенно начал успокаиваться. Я завороженно смотрел, как целитель принялся аккуратно распеленывать младенца.       — А как же обет добросердечия? — спросил я.       — А разве брат Ортус не добросердечный? — удивился целитель. — Ему не быть целителем, но данные обеты он блюдет честно. Однако целитель не просто должен уметь сочувствовать и хотеть помочь, Тарде. Целитель должен быть готов забрать чужую боль. И неважно, чья эта боль — калеки, преступника или чистого дитя.       Потар аккуратно убрал ткань, в которую завернули ребенка, и еле слышно вздохнул. Ножки малыша были бордово-алыми от вздувшихся на них волдырей. Похоже, их смазали чем-то жирным, налепили сверху каких-то листьев, пытаясь облегчить ребенку боль, вот только даже моих познаний в лекарском деле хватало, чтобы понять, что таким образом сестра сделала только хуже. Целитель аккуратно убрал подвявшие листья, озабоченно разглядывая желтоватые пузыри волдырей. Даже смотреть на ребенка было больно. Как же так? Недосмотрели и обварили кипятком? То-то бедняжка заливался слезами, когда сестра его принесла! Еще и укутала его туго… Сейчас мальчик уже даже не хныкал, доверчиво пытаясь ухватить Потара за капюшон.       — Та мазь, что делает жрец Тифар, не подойдет, — с досадой прошептал я сам для себя, задумчиво перебирая стоящие на подносе мисочки и чашки со снадобьями, — она жгучая, а он такой маленький. Не вытерпит. Надо аккуратно обмыть его и разве что протирать настоем мяты…       Я осекся. Потому что Потар накрыл руками детские ножки, а когда убрал ладони, то под ними была чистая, розовая кожа. Ни следа от ожога! Ни одного волдыря! Я несколько раз моргнул, не веря своим глазам. И, не удержавшись, робко коснулся розовых пяточек. Малыш радостно дернул ножкой и поджал пальчики.       — Вы можете лечить наложением рук? — пораженно выдохнул подошедший к нам Ортус. Девчонка возле него охнула и снова плюхнулась на колени прямо там, где стояла, неловко шепча слова Благодарности Великой. — Я читал об этом, но думал, это так, красивая легенда!       — Не лечить, а исцелять, — мягко поправил его Потар, глядя куда-то сквозь Ортуса. — Великие даровали это умение каждому из нас, но даже не всякому целителю хватит выдержки принять на себя чужую боль.       — Как вы это сделали, целитель? — дотошно выспрашивал Ортус, когда Потар, прочитав вместе с девочкой Благодарность, отдал ей уснувшего ребенка. — Этому можно научиться?       — Я же сказал, младший брат Ортус, это умение даровано всем. И тебе тоже, — отстраненно отозвался целитель, — нужно просто открыть свое сердце состраданию и искренне захотеть помочь.       Он приподнял края своего облачения, и я едва не выронил поднос, увидев россыпь огромных волдырей на его ногах. У Ортуса от удивления вытянулось лицо.       — А это непросто, — согласился Потар, глядя куда-то мимо нас. — Потому мы так долго и говорим с Великой, чтобы она указала нам на тех, чья ноша будет нам по плечу. Ты прав, Тарде, снадобье жреца Тифара излечит ожоги в считанные дни, но оно жгучее, а младенца измучает эта боль. Я же справлюсь с ней легко.       Ортус молча взял с подноса мазь, опустился на колени и принялся обрабатывать ею ноги целителя.