Последнее Испытание

      — Получается, так можно исцелить все что угодно, — сказал Ортус, когда нас с ним отправили нащипать корпии. — Но почему тогда мы до сих пор не победили все болезни? Почему это считается сказкой? Неужели Обитель нарочно скрывает от других возможности целителей?       Я скептически оглянулся на лестницу, которая вела в лечебницу позади нас. Десятки людей и жрецов разбрелись по укромным уголкам: в нишах, возле чаш, на скамьях… Как-то непохоже, чтобы Обитель пыталась как-то что-то скрыть. Скорее настолько очевидные исцеления были слишком редким явлением.       — Может, не все что угодно? — предположил я. — Вспомни того нищего. Если у человека нет веры, его нельзя исцелить. Сердце открывается в Покаянии, а этот Чиряк не похоже, что был готов на такое, чтобы избавиться от своего недуга. А тот бродяга, что ушел самым первым? Он просил, чтобы не болело, но сами язвы остались, а то ему попрошайничать неудобно, а на жалость давить как-то надо! Или взять того, кому помогал целитель Минар. Он-то, может быть, и не отрекался от Великих, но мало кому захочется забрать на себя его язвы.       — Хочется или нет, но надо! — возмутился Ортус.       — Думаю, «надо» тут не работает, Ортус, — вздохнул я. — Ты же слышал целителя Потара? Ты должен искренне желать забрать чужую боль, всем своим существом, так, чтобы тебя услышали Великие. Неважно, чего хочет твой разум, главное то, чего желает твое сердце. А если человек тебе внутренне противен, как бы ты себя ни убеждал, у тебя не получится его исцелить.       Наверное, поэтому путь послушания такой тяжелый. Смирение и терпение. Молчание и умение слушать. Добросердечие и сострадание. Целители воспитывали в себе эти качества, еще только став на путь младших братьев. Может, и боль в Час Искупления — это попытка отшлифовать самого себя, воспитать в себе готовность забирать чужие страдания и стойко переносить их? Или попытка очистить душу от мелких проступков, которые копят тщеславие и гордыню, что потом подтачивают решимость отдать всего себя служению Великим?       — Мне вовсе не хотелось ему помогать, — неожиданно признался Ортус. — Он и правда был мне противен. И девочка эта тоже. Мне было жалко малыша, но я думал, что поделом ей за то, что недосмотрела. И я помогал им, потому что так было надо. Я был искренен только тогда, когда обрабатывал волдыри целителя Потара. Наверное, его боль я бы смог забрать, если бы знал как.       — Идеальна только Великая, — пожал я плечами и подумал, что в Ортусе куда больше смирения и терпения, чем во мне, — да мы и не целители. И на путь младших братьев мы встали только потому, что этого требовало Испытание. Не будь к себе так строг.       Я сбрызнул корпию зеленоватым настоем с терпким запахом и поспешил наверх. Солнце было уже высоко — скоро время Прошения и обеда. Затем мы вернемся в кельи, чтобы немного передохнуть перед занятиями в библиотеке, а жрецы-целители снова вернутся к страждущим, которым они отдадут каждую минуту своего времени аж до часа Искупления. А ведь прошло всего несколько часов, мы с Ортусом были в основном на подхвате: принеси, подай, вымой, перевяжи, помолись вместе. Я же устал так, будто таскал камни весь день…       Я разносил корпию, когда целитель Минар кивком подозвал меня к себе. Он стоял на коленях возле носилок, на которых лежал юный инградец. Рядом беспокойно переглядывались двое мужчин в темной, запыленной одежде. Они оба зачем-то повязали на лица платки и время от времени подозрительно поглядывали в сторону тармивенских стражников.       Юноша был бледен и выглядел откровенно плохо: серые, покрытые кровяной коркой губы, мокрый лоб, уставшие, потерявшие надежду глаза. Одежда на нем была распахнута, его тело от живота до шеи было покрыто багрово-черными пятнами, мальчик с трудом дышал. Мне и самому в какой-то момент от этого вида стало так больно, что я невольно потер себя под ключицей: каким зверем надо быть, чтобы так хладнокровно и жестоко покалечить человека?       — Помоги страждущему в молитве, Тарде, — попросил меня целитель, чутко касаясь кончиками пальцев черных вздувшихся синяков, — мне нужно немного времени.       — Слушаюсь, целитель, — отозвался я, опускаясь на колени с другой стороны носилок. Сломанные ребра — это не шутка. Боюсь представить, какая это боль. Юношу нужно отвлечь, вместе с ним обратиться к Великой, чтобы смилостивилась и утешила, помогла забыться. Я остро пожалел, что моя книга с Обращениями осталась в келье, потому что я так растерялся, глядя на его страдания, что забыл, какими словами начиналась эта молитва.       — Открой свое сердце, — собравшись с духом начал я, — пусть твоя искренность будет услышана…       Что там было дальше? Я замолчал, в панике подбирая слова. Что же там было дальше? Чужие ледяные пальцы сжали мои. Инградец чуть склонил голову, с мукой глядя на меня. Покорность судьбе в его взгляде была невыносимой, но я не посмел отвести глаза. У меня защемило в груди, когда я подумал о том, что он едва ли был старше меня. И как это жестоко и нечестно — умереть вот так, не в силах нормально сделать вдох, глядя на незнакомых людей, вдали от дома.       — Отец называл меня Везунчиком… — еле слышно прошептал он. — Знаешь… почему?       Я покачал головой, чувствуя, что не могу сказать и слова. В горле собирался горький комок, вынуждая меня прилагать усилия, чтобы заставлять себя дышать. Я впервые ощущал себя настолько бессильным и бесполезным. Почему именно сейчас? Тогда, когда я так нужен кому-то, я не могу помочь?       — Мне всегда везет, — хрипло выдохнул инградец. — Я встретился с калькельмом и выжил… Почти никому это не удавалось… Мне удалось… А в Оросских горах есть Обитель. Я выдер… выдержал дорогу сюда… Повез… зло…       Он попытался улыбнуться или даже засмеяться, но по его лицу проскользнула судорога боли, а кровь на губах посвежела. Я потянулся к нему, чтобы утереть ее чистой тканью. В попытке услышать его я наклонился так низко, что чувствовал ее запах, и мне даже показалось, что я ощущаю знакомый металлический привкус на собственных губах. Мысли в голове путались. Сочувствие, чужая боль и страх сбивали меня с толку. Я лихорадочно пытался вспомнить начало молитвы, но слова разбегались, и от этого мне хотелось разрыдаться от бессилия и отчаяния.       — Повторяй за мной, — попросил я, с трудом стараясь говорить ровным голосом, но он дрожал и срывался, — взываю к т-тебе, Безупречная…       Нет… Или это другое Обращение? Не то! Как же оно начиналось? Взываю к тебе… Великая, помоги! Я забыл, я растерян, я не знаю, что мне делать!       — А может… мне повезет снова, — продолжал говорить инградец, не отпуская моей руки, — и я первым встречусь с Великой… Какая она?       Я отчаянно оглянулся на целителя Минара, который быстро и сосредоточенно замешивал снадобье в чаше. По знакомому цвету я догадался, что этот настой поможет инградцу провалиться в забытье. Вот только повезет ли ему снова — и очнется ли он после?       — Не встретишься, — хрипло прошептал я, не рискуя говорить вслух. Грудь болела, горло перехватывало от чужих страданий и сдерживаемых слез. Я несколько раз вдохнул и выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Так, еще раз. Глаза защипало, я сцепил зубы, пытаясь усилием воли перебороть душащую меня досаду: я ничем не могу помочь ему, только отвлечь молитвой, просто позвать на помощь Великую, и даже с этим не справляюсь! Он сейчас нуждается во мне, а я могу и хочу ему помочь! Нужно только сосредоточиться, успокоиться и вспомнить! Взываю к тебе…       По виску инградца пробежала слеза. Его пальцы дрогнули в моей руке, и он, словно забыв о том, кто из нас кому должен помогать, утешающе сказал мне:       — Мне уже совсем не больно… Правда…       Его еще не поили снадобьем, а я так и не вспомнил, как начиналось то Обращение… Если он уже не чувствует боли, значит, мы опоздали. Я опоздал. Словно ощутив приближение смерти, сопровождающие инградца заволновались, один из них что-то быстро заговорил, глядя на меня, но я его уже не слышал. От отчаяния и слез я уже не мог даже сделать вдох, резь в груди наливалась тяжестью и стала совсем невыносимой.       Целитель Минар беспокойно положил мне руку на плечо и я хотел повернуться, чтобы сказать ему, что все в порядке, сейчас я возьму себя в руки и выполню его просьбу, но в груди раздался какой-то странный скрежет и хруст, и я почувствовал, что теряю равновесие и падаю. Испугавшись, что я могу завалиться на больного, я попытался выставить вперед руки, но от прострелившей внутри боли у меня потемнело в глазах.       Последнее, что я помнил: стремительно светлеющая и часто вздымающаяся грудь испуганного инградца.

***

      На меня смотрела Великая. Так-то любой человек, встретивший богиню, должен испытать восторженный трепет и всепоглощающую любовь, но у меня почему-то не вышло. Я даже немного разочаровался в первый момент (ну не может у Безупречной быть такой квадратный нос!), пока не сообразил, что это мозаика, выложенная на потолке. Келья, в которой я очнулся, была не моя. Возможно, это даже была не келья. Потому что здесь было много света, в котором лениво плавали редкие пылинки, а кровать была мягкой, уютной и теплой. Я попытался глубоко вздохнуть, но не вышло — грудь словно стянули тугими ремнями, где-то внутри предупреждающе отозвалась затихшая было боль: не шевелись, не тревожь меня, даже дыши аккуратно!       — Ты напугал нас, младший брат, — укоризненно сказал откуда-то сбоку целитель Потар. Он наклонился надо мной, умудряясь при этом смотреть не на меня, а куда-то внутрь, мимолетно коснулся пальцами моего лба, аккуратно поправил сдвинутое покрывало. Меня тут же окутало его беспокойством, теплом и заботой. Ощущение, похожее на объятия матери, когда ты, набегавшись за день, засыпаешь на ее коленях, согретый покоем и любовью.       — Инградец, — я облизал сухие губы, — что с ним?       — Думаю, он давно уже дома, — пожал плечами целитель, — а учитывая, что в урне для пожертвований вчера появился мешочек инградского серебра, вероятно, с ним все более чем благополучно.       Я, насколько позволяла мне стянутая грудь, облегченно выдохнул.       — Я думал, он умирает, — признался я.       — Для умирающего он был слишком болтлив, — ворчливо отозвался вошедший целитель Минар. Я повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть его и Меридиса, который сосредоточенно тащил поднос со всякой всячиной, правда, непонятно: съедобной или лекарственной. — Ты еще слишком юн, чтобы понимать, когда можно исцелять, а когда — нет.       Я исцелил инградца? Кажется, до меня только сейчас в полной мере начал доходить смысл фразы «готовность принять чужую боль». Это, выходит, совсем не про сочувствие и сопереживание. Это отдать свое здоровье в обмен на чужой недуг. Выражались бы яснее! Хотя сам виноват, видел же волдыри на ногах Потара! Еще бы понять, каким образом я умудрился это все провернуть, если сам ничего не сообразил.       — Это моя вина, — признался Потар, — было слишком опрометчиво показывать вам исцеление. Это редкий талант, мы не предполагали, что среди младших братьев найдется кто-то, кто обладает им. Иначе не подпустили бы тебя к страждущим. Ты слишком неопытен, чтобы определить тех, кого можно исцелять, а кого не стоит.       Меридис тем временем подбадривающе подмигнул мне, намочил в плошке губку и аккуратно приложил ее к моим губам. Я узнал вкус бульона и машинально облизнулся. Еда! Сколько же я не ел? По ощущениям — не меньше недели!       — А какая разница, целитель Потар? — спросил он. — Если Великие одарили талантом, разве нам выбирать, кто достоин исцеления, а кто нет? Разве это не тщеславие?       — Ты забываешь, что хворь никуда не исчезает, Меридис, — указал на мою перебинтованную грудь Минар. Он немного помолчал, отстраненно разглядывая меня, а потом неохотно продолжил: — Есть те, кто считает, что жрецы сознательно прячут свой дар от прихожан. Используют снадобья и молитвы, когда наложением рук они спасли бы больше людей. Конечно с благословением Великой больной выздоровеет быстрее, чем у обычного лекаря, но ведь исцеление куда предпочтительнее, не так ли?       Я вспомнил колебания Ортуса и кивнул, а Меридис смутился и опустил голову.       — Простите, целитель, но это ведь правда.       — Не всякий недуг легко исцелить, — с сожалением сказал ему Потар. — Ноша, что по плечу одному, может оказаться непосильной для другого. Но чаще всего исцеление просто не идет впрок. Исцеленный охотник, побывав на пороге смерти, снова выходит на вепря. Пьяница приходит в Обитель, желая избавиться от боли в животе и боку, а вечером напивается снова. А если срамная хворь?       Я с трудом удержался от улыбки. Действительно. Жрецы в Обители закончатся быстрее, чем проститутки и нищие в крепости. Одно дело — отдать свою жизнь в обмен на жизнь доблестного воина на поле боя, а другое — растратить зря. А с другой стороны, может, Меридис и прав: кто нам дал право решать, чья жизнь важнее?       — Не терзай себя, младший брат, — проницательно взглянул на меня Минар. — Великие одарили своих детей не только умением исцелять, но и умением учиться. Не нужно быть целителем, чтобы освоить лекарское искусство, а в иных случаях этот навык нужнее, чем наложение рук.       Меридис снова набрал бульона и поднес губку к моим губам.       — Я могу и сам, если ты поможешь мне сесть, — запротестовал я, осознав, что меня кормят, как немощного. Бульон покатился по щеке, и я машинально потянулся, чтобы вытереть его, когда внутри словно натянулась невидимая струна, заставившая меня невольно скривиться. Меридис ойкнул и бережно провел по моему лицу чистой тканью. Вопреки ожиданиям, ощущение очень неприятное и унизительное.       — Тебе нельзя шевелиться, Тарде, — возразил Минар, — не стоит тревожить твои ребра еще хотя бы пару дней. Мы назначим дежурство, чтобы твои братья разделили с тобой твою ношу.       Ну замечательно! Мало того, что ни повернуться, ни сесть, ни толком в туалет сходить, так еще рядом постоянно будет кто-то крутиться, наблюдая за моим бессилием! Не так уж мне и больно. По крайней мере, минимальные усилия вполне терпимы! Я уже открыл было рот, чтобы возразить, но целитель Потар не дал мне и слова сказать:       — Смирение и терпение, Тарде.       — Ты очень выразительно сопишь, — негромко прошептал мне Меридис. — Побудь хорошим больным и не капризничай. Позволь нам хоть немного почувствовать себя причастными к чуду.       — Тоже мне — чудо, — проворчал я, когда оба целителя вышли, — толком не разобрался ни в чем, чуть не окочурился, еще и создал всем кучу проблем!       — Тот мальчик, которого ты спас, он ушел на своих двоих, а его принесли на носилках, — возразил Меридис, — Ортус рассказывал нам. Разве это не чудо? Мне так жаль, что я этого не видел!       — Ну за инградца я и вправду рад, — признался я. Почему-то я не ощущал гордости за то, что сделал, скорее досаду. Интересно, а сколько целителей больше никогда не использовали свой дар, потому что, как и я, по глупости отхватили кусок, который с трудом смогли пережевать? И я действительно беспокоился, что больше никогда в жизни не смогу накопить в себе решимости, чтобы исцелить кого-то наложением рук. — А что Ортус?       — Он жутко перепугался за тебя, — с очень довольным видом сказал Меридис, возвращая на поднос пустую чашку из-под бульона и вытаскивая какой-то узкий фиал с чем-то зеленовато-коричневым внутри, — потому что ты на его глазах чуть ли не падаешь замертво, а целители, вместо того чтобы спасать тебя, почему-то бурно радуются этому факту. Даже настоятеля позвали! А брат Реневир, как только узнал, велел нам прямо сразу же читать Благодарность.       Я даже слегка озадачился, глядя на то, как Меридис греет фиал в кулаке. Ну жрецы-то понятно. Они же примруженные, что с них взять. Вот и радовались, что в их братии прибыло. Беспокойство настоятеля тоже логично: я как-никак участник Испытания — ушел бы под крыло к Великой, выяснилось бы, что я из благородных, а то и ставленник Дома Власти — с него бы шкуру спустили. А вот остальным-то чего радоваться?       — А жрец Тифар сказал, что сразу понял, что ты целитель, — продолжил Меридис, аккуратно поднося фиал к моим губам, — потому что целителей нельзя подпускать к живым травам, они забирают из них все полезное, а потом не снадобья выходят, а какая-то бурда.       Где ж он раньше был, такой умный? Нет чтобы сразу сказать, а то «травы попортишь»! Что ж, насчет последнего я бы поспорил. У жреца Тифара и без моего вмешательства получилась какая-то бурда, ужасно отвратительная на вкус. Вдобавок она обладала еще и легким снотворным эффектом, потому что я умудрился заснуть, пока подбирал слова, чтобы обругать травника, сварганившего такую тошнотную дрянь.