Последнее Испытание

      Пока я упражнялся в терпении и смирении под присмотром Великой, весна окончательно вошла во вкус и все живое буйно пошло в рост. Деревья вовсю сыпали лепестками, в огороде пышно зеленела ботва, воздух звенел от гудения мошкары, в небе все чаще можно было заметить сошедшихся в яростном танце стервятников, которые предпочитали поражать своих самок банальным мордо… то есть клювобоем. После чего вся стая цинично обедала проигравшими. Солнце уже достаточно нагрело скалы, поэтому теперь мы не проводили все послеобеденные часы в библиотеке. Каждый второй день мы поднимались по узкой, неуловимо вьющейся меж камней, как дикая ящерица, тропке на горное плато, где жрец Гелион учил нас медитировать, слышать свое тело, правильно двигаться и «жить в мире с миром». Последнее мне особенно нравилось, потому что это подразумевало так владеть шестом, чтобы никто даже не рисковал выходить с тобой на бой.       После знакомства с травником я немного изменил свое мнение относительно полезности посохов. Для старика шест стал продолжением рук, и та ловкость, с которой он им управлялся, не могла оставить меня равнодушным. Но Тифар действительно уже был стар, а если он, сидя на своей циновке, так проворно использует свою деревяшку, то как же заиграет шест в руках мастера? Может, те россказни про воинов-жрецов, способных дать отпор вооруженному рыцарю, тоже были не выдумкой, как и исцеление наложением рук? Жрец Гелион косвенно подтвердил эту мысль, повторив слова целителя Потара:       — Великие даровали это умение каждому из нас, но не каждому дано найти в себе силы, чтобы усмирить себя, а без этого — не усмирить другого.       Понятное дело, что никаких тайн и секретных техник нам открывать никто не собирался. И не потому, что жалко или мы «ненастоящие» младшие братья. Просто нельзя подстрелить зайца, не научившись натягивать лук. Научиться работе с шестом можно было, только став жрецом, однако перед этим надо было в совершенстве освоить трость, побывав старшим братом, а до этого — овладеть собственным телом. Практически все мы изначально отнеслись к этому делу скептично, пока жрец Гелион не завязал на слабый узел себе глаза длинной темной лентой, концы которой опускались ему до талии, и не предложил нам сорвать ее с него. Все (кроме, ясное дело, меня) бросились к нему с разных сторон, пытаясь ухватить за развевающийся конец. После вразумления от Реневира (а, ладно, не буду врать: это самое «вразумление» забылось быстрее, чем пришло время Прошения, просто я боялся, что старший брат действительно не придет, отправив вместо себя Гунара) я честно и ответственно подходил ко всем наставлениям от жрецов-целителей. И те категорически не рекомендовали мне бегать, прыгать и участвовать в потасовках. Поэтому я мог наблюдать за этой кучей со стороны. Чем-то это напоминало мне странный танец: жрец Гелион двигался плавно и мягко, легко уворачиваясь и ускользая, при этом не выпадая из толпы мальчишек, а оставаясь внутри нее. Он даже ни разу не столкнулся ни с кем, а вот мои братья постоянно теряли равновесие, сбивали кого-нибудь с ног и мешали друг другу. Через несколько минут все они обессиленные и запыхавшиеся сидели на земле, пытаясь отдышаться. А жрец Гелион тряхнул головой, и лента сама соскользнула с его лица.       — Внутренний покой. Баланс. Равновесие. Быть в мире с миром, — сказал он, — мы оттачиваем этот навык постоянно. Когда молимся, когда чтим тишину, не тревожим воду.       Так что я сразу же просек пользу этих уроков. Драться нас тут толком не научат (для этого вообще-то есть Башня Доблести), но вот этот вот «внутренний покой» для тех, кто следует по пути младшего брата, полезная штука. Потому что больше всего замечаний мы получали как раз за нашу нетерпеливость, неумение усидеть на месте и сосредотачиваться. А то, как жрецы умудряются двигаться в часовне, не потревожив воды, до сих пор вызывало у меня легкую зависть.       — Боги даровали нам мир, который подстраивается под нас и помогает нам, — жрец Гелион мягко погрузил ладонь в бегущую воду, позволяя ей обволакивать свои пальцы. — Но люди слишком суетливы, и чаще всего мы невольно отвергаем эту помощь.       С этими словами он вытащил руку из воды, но тут же опустил ее снова под другим углом, вызвав тучу брызг. Вода упиралась в его ладонь, сердито бурлила, ударяясь о пальцы, рассекалась надвое, а потом снова сливалась в единое течение. Так, ну, аналогия понятна: мир — вода, ладонь — человек.       — Когда вы пытались снять с меня ленту, ни у кого из вас не вышло даже коснуться меня. Почему?       — Вы двигались быстрее? — предположил Веспер.       — Я двигался обычно, — возразил жрец, — это вы сделали меня быстрее. Своей суетой вы ускорили движение вокруг, а я подстроился под него, добавив к нему свое. В итоге вы боролись друг с другом, с миром и сами с собой, вы устали и не достигли цели. В этом и есть значимое отличие между воином-жрецом и воином Доблести.       — Не сила против силы, — задумчиво сказал Диэс, потирая подбородок, — а сила против самой себя?       Жрец Гелион на секунду нахмурился, и я уже было подумал, что он сделает Диэсу замечание по поводу его реплик, но тот неожиданно одобрительно кивнул:       — Примерно, младший брат, ты умеешь думать.       — А кто сильнее: Обитель или Башня Доблести? — подавшись всем телом вперед, спросил Оккас.       — Что легче: нападать или защищаться? — вопросом на вопрос ответил жрец.       — Нападать! — уверенно сказал Оккас.       — Вот тебе и ответ. Великая хранит своих детей, она благословила в нас умение защищать и любить. Мир не станет помогать тому, кто стремится уничтожить его. Поэтому жрецы никогда не нападают первыми, в атаке мы утратим наше искусство, сравнявшись с выпивохой, выломавшим дубину из ближайшего забора, — кто-то из нас насмешливо фыркнул, но Гелион не стал делать замечания. — Однако если Обитель что-то защищает, то всякое воинское мастерство бессильно, ведь нам помогают сами боги.       На мой взгляд, жрец Гелион был очень интересным дядькой. Цельный, собранный, он действительно существовал в гармонии с миром, и это отражалось во всем: в его движениях, стиле общения и громкости речи. Я даже не сразу понял, что его манера задавать наводящие вопросы или отвечать вопросом на вопрос — это подтверждение его теории, что мир помогает человеку. Просто мы еще не видели этих подсказок, потому что не научились слушать, и он указывал нам на них, чтобы мы сами находили необходимые ответы. Он никогда на нас не сердился, не ругался, но его нельзя было назвать скупым на эмоции. Просто в нем не было этой безмятежности и отрешенности, которой отличались жрецы-целители, а его сдержанность и самоконтроль воспринимались естественно и не бросались в глаза, как у старших братьев.       Но идеальна только Великая. Возможно, в силу своего умения Гелион понимал и чувствовал нас лучше, чем мы сами. Мы никогда не видели от него сочувствия или жалости, казалось, что сострадание в принципе незнакомо ему. И не потому, что жрец Гелион был злым или черствым человеком, нет. Дело было в другом. Ты мог сказать: «Я устал, я больше не могу!», и это было бы правдой, потому что ты действительно выбился из сил. А Гелион безжалостно поднимал тебя за шкирку: «Ты можешь. Пробуй снова!». И как-то неожиданно выяснялось, что и вправду — силы на еще один раз остались. А потом еще на один. И еще. Если целители учили меня уживаться с болью, принимать ее, делать своей частью, то для жрецов-воинов боль просто была одним из сигналов, на которые следовало реагировать, чтобы обрести мир с миром. Как давление воды, жар огня, сопротивление воздуха или еще что-то вроде. Лично для меня это было слишком сложное знание, поэтому то, что Гелион называл «Игрой с ветром» для меня становилось «изощренной поркой шестом, когда ты не знаешь, откуда и куда тебе прилетит».       Да, еще жрец Гелион был мастером придумывать сложнейшие задания для того, чтобы научить нас этому самому внутреннему равновесию. После медитации на теплых камнях, во время которой мы настолько уходили в себя, что засыпали, начиналось самое интересное. Над специально огороженной поляной, которую, как мне кажется, жрец Тифар лично засеял самыми кусючими кустами крапивы и колючек, из тонких балок выкладывался причудливый маршрут. Надо было не просто пройти и не упасть, но еще и умудриться не нацеплять репья, колючки которого буквально вгрызались в ткань и тянули нас в крапиву. А когда это перестало быть проблемой, Гелион заменил балки на толстый канат, который прогибался под каждым шагом. Неудивительно, что жрецы ходили так неслышно и мягко, сохраняя при этом неспешную величавость — пару раз повытаскиваешь из задницы колючки, так живо научишься!       Еще одна тропинка состояла из столбиков, вбитых на разной высоте, на которые жрец выкладывал тонкие дощечки. Наступать на них надо было исключительно по центру, иначе здравствуй, отбитый копчик. Вроде бы простая задача, но чем выше поднимаешься от земли, тем тяжелее не волноваться и чувствовать баланс. Хотя для некоторых из нас даже самые сложные задания воспринимались как занятная игра. Оккас и Веспер перескакивали со столбика на столбик с ловкостью белок, Диэс как-то попробовал пройти всю тропу с завязанными глазами, и ему даже почти удалось. А вот, к примеру, Мэйну этот навык никак не давался, зато он научился очень ловко падать и изворачиваться, как ящерица, уберегая себя от синяков.       Но самым лучшим из нас неожиданно оказался Креп. Куда только девалась его неуклюжесть! Он скользил по столбикам так плавно и невесомо, как водомерка по воде! Гелион с каждым разом усложнял ему задачу: держать в одной руке тяжелый камень, а в другой легкий кувшин, нести в кулаке бабочку и не раздавить ее, даже удержать на голове чашу с водой и не пролить ни капли — Крепускул только замедлился, но все равно прошел тропу и даже не вспотел, чем вызвал у нас неподдельное уважение.       — Ну так по тебе сразу было ясно, что ты из Башни, — как-то сказал Миднокт, тряся ушибленной рукой, когда мы тренировались с водяной ловушкой. Выглядело это как взведенный капкан, установленный в широком кувшине с водой. Нужно было опустить в воду руку и вытащить каменный штифт, удерживающий челюсти капкана. Однако иногда даже малейшего колебания воды было достаточно, чтобы чувствительные половинки схлопнулись, сжимая руку в тисках. Ловкость и скорость здесь были плохими помощниками, наоборот, надо было стать мягким, плавным и текучим, чтобы «вода приняла вас за своего».       На удивление, если сосредоточиться, у меня даже выходило, хотя стоило потерять концентрацию, как по пальцам знатно прилетало. Но так, как у Крепускула, ни у кого не получалось — сегодня он даже не стал подвязывать верхнее облачение, тем самым усложнив себе задание. Он уже дважды вытаскивал штифт, умудрившись не замочить широких рукавов мантии.       — Здесь четверо из Башни, — пожал плечами Меридис, снова взводя свой механизм, — а с заданиями мы почти все неплохо справляемся.       — «Почти», — улыбнулся Миднокт, — а нам всего лишь надо выделить лучших. Креп, Веспер, Оккас, Диэс…       «Диэс — нет, он же у нас ставленник короны…» — отстраненно подумал я. Рука расслабленно лежала в воде. Но надо было добраться еще до дна, нащупать скользкий тонкий стержень и вытащить его из пазов.       — Ортус, — подхватил Авро. — Да и я неплох, что уж тут говорить.       — И Мэйн, — негромко подсказал Оккас, — если не считать бег по столбам.       — Многовато выходит, — согласился Миднокт, — но можно вычеркнуть тех, кого хвалит учитель Мирай. Ортус уж явно пришел к нам из Чертогов. Так, кто еще? Мэйна тоже вычеркиваем к умникам. Тарде — вне всяких сомнений…       — Меня не было в предыдущем списке, — на всякий случай напомнил я.       Не комментирующий нас Креп плавным, текучим движением вытащил руку с колышком из воды. Я уже не раз наблюдал за ним, но все никак не мог повторить его трюк: вода, казалось, просто расступалась под его рукой и смыкалась снова. Но больше всего меня удивляло, что его штифт как будто оставался сухим, потому что с него не срывалось ни капли.       — Сдается мне, что в Башне такому не учат, — проворчал он, снова залезая в горшок обеими руками, чтобы натянуть капкан, — больно муторно. А мечом — и быстрее, и надежнее.       — А еще, мне кажется, все мы упускаем суть, — неожиданно вмешался Ноктис. Он напряженно смотрел в воду, поэтому голос звучал немного рассеянно. — Башня учит воевать, а Обитель — защищать. С чего вы взяли, что именно ставленники Доблести будут сильны в том, что изучают только те, кто посвятил свою жизнь Великим?       И в горшке Оккаса, и в сосуде у Авро почти одновременно глухо щелкнуло. Оккас успел выдернуть руку, а вот Авро, сердито шипя, принялся освобождать пальцы из каменных тисков. Моя концентрация тоже дала трещину и рука дрогнула, но, к счастью, чувствительный механизм ловушки остался неподвижен. Комментарий Ноктиса ударил в цель, заставив нас разом пересмотреть все наши теории.       — А ведь верно, — задумчиво отозвался Веспер, плавно скользя подушечками пальцев по глади воды, которая продолжала оставаться неподвижной как стекло, — нам никогда не приходило в голову вычислить, кто же из нас из самой Обители.       — Точно не я! — быстро сказал Диэс, как будто ему предложили что-то постыдное.       — Нашел, чем гордиться, — насмешливо фыркнул Меридис. — Может, ты, Миднокт? Ты первый из нас, кто избежал трости в Час Искупления. И снова Ортус, куда же без него?       — И ты тоже, Меридис, забыл про себя? — лукаво улыбнулся Авро.       — А может, и я, — не стал спорить тот, — но я-то считаюсь праведником только потому, что умею не попадаться. А вовсе не потому, что стремлюсь быть лучшим на пути младшего брата.       — Тарде, — неожиданно назвал мое имя молчавший до этого Ортус. Я вздрогнул, нечаянно потревожив воду, и едва успел отдернуть руку, чтобы мне не прищемило пальцы. Все засмеялись, а я закатил глаза.       — Скажешь тоже! Тарде уже сроднился с Камнем Искупления, — фыркнул Авро, — старшему брату Реневиру скоро придется просить у настоятеля новую трость.       — Но ведь у Тарде открылся талант целителя! — робко заметил Тенебр.       — А у самого Ортуса — талант к травничеству, — все еще смеясь, возразил Авро, — а вон Крепускул, возможно, может стать жрецом-воином. Из тебя вообще, по словам жреца Мирая, выйдет неплохой проповедник. Талант есть у всякого человека, а вот смирением Великие Тарде явно обделили.       — Зато они не обделили меня меткостью, — проворчал я, подняв мелкий камушек и прицелившись им в Авро, — не провоцируй.       — Вот-вот! — подтолкнул меня под локоть Меридис. — Подумать только, дело к вечеру, скоро уже Час Искупления, а ты еще никуда не влип!       — На самом деле, Тарде просто ревнует брата Реневира ко всем, вот и старается привлекать его внимание почаще, — многозначительно подвигал бровями Мэйн, и тут уже я тоже не выдержал и рассмеялся вместе со всеми.       — Ой, да забирайте его всего себе, не жалко, — фыркнул я.       — Но трость пусть оставит, — добавил Авро, и я все-таки щелкнул в него камешком. — Не попал! — радостно воскликнул он, когда камушек стукнул его в плечо. Но в этот же момент его ловушка снова сработала, глухо щелкнув челюстями в воде.       — Попал, — торжествующе улыбнулся я. Смех смехом, но мне и вправду было сложно себе представить, чтобы я сознательно решил идти путем послушания. Это было слишком ответственно, слишком важно, а я не находил в себе того внутреннего стержня и силы воли, на которых и держатся такие решения.       — Я думал о том, что ставленники Обители должны верить, — дождавшись, пока стихнет смех, продолжил Ортус. — Не знаю, как вы, но я понял, что Великая рядом, всего пару недель назад.       — Тебе стерли память, — возразил Диэс, — может, до этого ты тоже верил.       — Может, — не стал спорить Ортус, — но я о другом. Все мы знали, что боги любят и хранят своих детей. Обитель просто научила нас видеть то, как они близко. Но если я признал Великих, лишь увидев своими глазами наложение рук, то Тарде не сомневался в них никогда.