Последнее Испытание

      — Смирение зиждется в разуме, понимании и вере в справедливость замысла богов. Смирение таится и в ответственности, которую мы несем: за то, что говорим, за то, как поступаем. Не стоит оглядываться на других, сравнивать и роптать. Ведь Великие судят каждого по его ноше, — голос Тенебра очень мягкий и проникновенный. Его приятно слушать, а когда он говорит, он невольно преображается: исчезают его неловкость и смущение, он расправляет плечи, его жесты становятся свободными и плавными, взгляд теряет неуверенность и нервозность, даже подбородок становится жестче. Кажется, что он говорит с тобой не только голосом, но и лицом, всем телом. Тенебра всегда интересно слушать, с ним увлекательно спорить, ему приятно задавать вопросы. Обычно, когда на него обращают внимание, Тенебр робеет, теряется, как-то сжимается, начинает теребить рукава одеяния, опускает глаза. Но если учитель Мирай просит его зачитать доклад или проповедь, к нам выходит совсем другой человек.       Сегодня Авро попросил меня зачем-то уступить ему место рядом с учительским столом, поэтому я сел рядом с Мэйном в другом конце комнаты и мог наблюдать за Тенебром немного под другим углом. За его спиной было окно, и тардесское солнце смешно золотило колечки его волос и подсвечивало розовым мочки ушей, но при этом оно окутало его какой-то величественной аурой. Я долго не мог понять, что меня сбивает с толку, но когда Тенебр во время своей речи вскинул голову и я увидел его темный профиль на золотистом фоне, меня неожиданно осенило.       — Мэйн! Посмотри на то, как он стоит! — прошептал я, незаметно ткнув Мэйна локтем. Тот скосил на меня глаза, а потом снова, уже более внимательно, посмотрел на Тенебра.       — Поясни нам последнее изречение, младший брат, — попросил жрец Мирай. — Если можешь, приведи пример.       Тенебр на секунду задумался, отчего его лицо приобрело одухотворенный вид, но общей картины это не изменило: ровная осанка, расправленные плечи, чуть вскинутый подбородок и руки, лежащие совершенно не так, как их должен держать благочестивый жрец. Во время речи Тенебр ненавязчиво жестикулировал, но когда он замолкал, то невольно переносил вес на одну ногу и опускал ладони на бедра. Туда, где обычно заканчивается край широкого пояса, каких мы, младшие братья, никогда не носили. Потому что это часть гардероба благородных: они носят на них оружие, ключи, мешочки с деньгами. А еще позируют на портретах: вот так, с уверенной небрежностью, расслабленно положив руку на пояс или зацепившись большими пальцами за его край.       — Великие простят невежество крестьянину, но спросят с ученого мудреца. Отвернутся от правителя, не сдержавшего слово, лишат покровительства жреца, который злоупотребил их милостью или нарушил заветы, — пояснил Тенебр, — и мягче осудят голодного воришку, чем взрослого мошенника. Ведь первый не имеет возможности заработать на хлеб, а второй — сознательно ее избегает. В книгах еще описываются случаи, когда боги забирали свои дары в наказание, но я не совсем понял, что имеется в виду.       Мэйн недоуменно посмотрел на меня и пожал плечами.       — Обычно стоит, а что не так? — прошептал он. Я уже наклонился к нему, чтобы объяснить про пояс, когда поймал укоризненный взгляд обернувшегося Ортуса. У него в последнее время появилась дурацкая привычка: недовольно поджимать губы, будто он возлагал на нас великие надежды, а мы его подвели. Мы уже к этому даже немного привыкли, сообразив, что таким образом он пытается выражать свое беспокойство и заботу о нас. Нормально дружить Ортус пока так и не научился. Пришлось сделать невинный вид и изобразить чрезвычайный интерес к происходящему возле учительского стола.       — Верно, — кивнул учитель Мирай, — недовольство Великих не так легко понять и распознать. Самый простой пример: у тщеславного воина может дрогнуть рука и он пропустит простой удар. Возгордившийся мудрец совершит глупость. А надменный и жадный лекарь не сможет излечить простую царапину. Тем, кто живет вне стен Обители, сложно разглядеть справедливость богов, но нарушившие заветы жрецы всегда понимают, когда лишаются милости Великой.       — А вы, учитель? — с интересом спросил Меридис. — Великая когда-нибудь лишала вас своей милости?       — Когда я был еще старшим братом, меня как-то отправили с поручением в крепость, — негромко ответил Мирай, жестом кивнув Тенебру, чтобы тот садился. — Я шел вдоль заборов, а за одним из них росла раскидистая слива, чьи пышные ветви нависали над дорогой. Я думал о своем поручении и невольно, проходя мимо, сорвал одну сливу и съел ее по пути. Что стало со мной потом, вы и сами догадаетесь, младшие братья.       Мы захихикали и начали переглядываться. Я поймал недоуменный взгляд Мэйна и пояснил:       — От зеленых слив крутит живот. Очень-очень крутит, — многозначительно указал глазами вниз я, — причем может схватить так резко, что и добежать до куста не успеешь. Ты что, не знал?       — А… — понятливо протянул Мэйн. — Нет, мне повезло, Великая уберегла от такого опыта.       — Верно, Тарде, — улыбнулся жрец, — вот только мой живот крутило почти неделю.       — Сколько? — не поверил Ноктис. — Так долго? А как же травы и целители? Настой из скорлупы ореха или отвар дубовой коры можно достать в любой лавке, а то и сделать самому!       — Увы, Великая лишила меня своего покровительства: травы, снадобья — даже самые редкие вроде настойки из гранатовых косточек — ничего мне не помогало. Мне пришлось ждать, пока я вылечусь сам. Потому что служитель Великой не может быть вором.       — Это же просто слива, — недоверчиво сказал Диэс, — к тому же ее ветки висели над дорогой. Думаю, ее хозяин и так знал, что прохожие срывают плоды.       — Как видишь, младший брат. Боги каждого судят по его ноше. Один из вас — будущий король. Но вместе с властью он получит и ряд обязательств, и множество запретов. И ошибка, которая простительна одному, может стать фатальной для другого. — Мирай привычно сложил руки на животе, как он всегда делал, когда говорил какие-нибудь очевидно-пафосные вещи. Мы уже привыкли и научились удерживать соответствующее выражение лица и не хихикать. — Завтра, младший брат Тенебр, я и некоторые жрецы-целители отправимся в крепость. Ты уже был в Тармивене?       — Да, учитель, — робко поднялся со своего места Тенебр, — я помогал в лечебнице.       — На этот раз я попрошу тебя помочь ищущим. Прочитаешь проповедь о смирении, пусть тебя услышат не только братья.       Несколько секунд мы все молчали, шокированные его предложением, а бедный Тенебр непонимающе потряс головой, как будто решил вытряхнуть из ушей неправильно расслышанные фразы.       — Разве младший брат может читать проповеди? — тихо спросил он.       — Неважно, кто будет нести правду богов, важно то, как он будет это делать, и смогут ли его услышать, — подбадривающе улыбнулся учитель Мирай. — Каждому из вас еще предстоит это, ты просто будешь первым. Власть над умами — большой соблазн, а идущий путем послушания должен уметь противостоять ему.       Несмотря на то, что Обитель находилась в относительно безопасной долине, колоколов в ней не было. Единственный колокол находился в крепости — на случай нападения или пожара. Поэтому время отмеряли по солнцу, которого было много в этой части Та-Мирэна. В Обители было много фигурных витражных окон, расположенных под разными углами и в странных, иногда даже нелогичных местах, но витражи разукрашивали помещения в разные цвета, помогая определять время. На фасаде главной часовни и часовни для прихожан под самой крышей висела красивая фигурная конструкция, которую я сначала принял за покосившуюся палку для флага. Но, как объяснил брат Реневир, это были солнечные часы, придуманные мудрецами из Чертогов. По ним можно было узнать время даже в дождливую или снежную погоду. Несколько привычных чаш с часами были расположены вокруг Обители. Наши занятия проходили в комнате, которая располагалась с западной стороны. Окна были украшены сложным рисунком из пересекающихся кругов. Когда наступал Час Искупления, солнце всегда оказывалось ровно в третьем снизу кольце, поэтому учитель Мирай всегда знал, когда отпускать нас с урока.       — Ты что так долго? — недовольно спросил я Авро, который выскочил из класса последним.       Тот довольно улыбнулся и вытащил из рукава небольшую коробочку.       — Нужно было улучить момент, когда учитель Мирай отвлечется, — сказал он, снова пряча коробок в рукаве.       — Ты что, обокрал учителя Мирая?! — едва не взвыл Ортус, но Мэйн вовремя наступил ему на ногу, поэтому последнюю фразу тот выговорил пищаще-свистящим шепотом.       — Ну, не совсем! — бодро ответил Авро, спускаясь по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. — Чернильный порошок так-то для нас и предназначен, просто я не планирую его использовать по назначению.       — Великая лишит тебя своей милости! — сердито выдохнул Ортус. Он пытался идти правильно — так, как учил нас жрец Гелион, но из-за темпа, который взял Авро, получались нелепые перебежки. — Слышал, о чем говорил учитель?       — Не занудствуй, Ортус, я же не настоящий служитель. Великая поймет и простит. К тому же это на благое дело. Ну, почти на благое…       — А, кстати! — спохватился я. — Зачем тебе чернильный порошок?       — Все просто, — мы наконец вышли из башни, поэтому Авро принял благочестивый вид и притормозил, чтобы не привлекать внимания, — я планирую прокалить его, чтобы избавиться от лишнего и оставить только ультрамарин и…       — Что?       Авро удивленно оглянулся на нас с Мэйном.       — Только не говорите мне, что вас никогда не интересовало, из чего состоят синие чернила!       Меридис, шедший рядом с нами, растерянно пожал плечами и пояснил нам:       — Кажется, он имеет в виду синее золото, но я пока так и не понял, для чего ему это надо.       Для меня что неведомый ультрамарин, что синее золото — ни первое, ни второе ни о чем не говорило. Но, благо, из названия было понятно, что это та штука, которая придает чернилам синий цвет.       — Я вчера слышал, как один из жрецов отчитывал брата Кальстена за нерадение, — пояснил Авро, чем сразу же привлек внимание Мэйна и Ортуса. Они относились к своему старшему брату так же тепло, как и мы — к брату Реневиру. — Он попенял ему, что его одеяние того же цвета, что и у младших братьев.       Цвет верхнего одеяния в Обители действительно имел значение. Мы носили светло-серое облачение, старшие братья — на несколько тонов светлее, жрецы одевались в белое, а одеяние настоятеля всегда было самым ярким, почти ослепительным, как снег в солнечный день. Думаю, что одежды братьев были сотканы из очень простой и грубой ткани, потому что она действительно имела свойство быстро пачкаться и темнеть от частых стирок. Мыльного корня в прачечной было в достатке, но все равно стирка была занятием муторным и долгим.       — Вот я и решил помочь. Если развести щепотку ультрамарина большим количеством воды, получится замечательное отбеливающее средство. Я подсыплю немного в тот чан, где старшие братья замачивают свою одежду…       — И все равно, — продолжил бурчать Ортус, — пусть ты и преследуешь благие цели, но это мошенничество! И не только твое, ты еще и брата Кальстена вынудишь невольно стать мошенником!       — Да ладно тебе, Ортус! Представляешь, как он удивится и будет рад? — восторженно выдохнул Мэйн. Авро бросил на Ортуса торжествующий взгляд и с самым смиренным и кротким видом зашагал в сторону часовни.       Интересно получается. Значит в чернилах есть какое-то неведомое мне синее золото, которое может отбеливать. Поистине, Великие создали удивительный мир.       — Послушай, Меридис, — неожиданно пришло мне в голову, когда Авро и Мэйн уже зашли в часовню, — а если этот ультрамарин называют еще синим золотом, то, наверное, это очень дорогая штука?       — Пожалуй, да, — подумав, согласился Меридис, — не из дешевых.       — Так кто же выделит такие дорогие чернила для учебы младших братьев в приграничной Обители? — высказал я свои опасения. — Разве что сам настоятель такими пишет, но уж точно не мы. А из чего делают чернила попроще?       — Смешивают сажу, чернильный гриб, иногда разбавляют дешевым вином, но проще использовать камедь — это такая древесная смола, — охотно ответил Меридис, а затем его лицо вытянулось в понимании.       — Представляешь, как брат Кальстен удивится? А уж как он будет рад… — протянул я.       Прости, Великая, твой голос шептал мне, что Авро надо предупредить, но мне не хватило на это внутренних сил. Когда же я, проникнувшись Обращением в Час Искупления, все же решился на этот благородный поступок, выяснилось, что Авро уже куда-то исчез. Мы не смогли найти его в келье и не успели перехватить до ужина, а когда предупрежденный нами Ортус поспешил в прачечную — было уже поздно. Наш друг-алхимик озадаченно стоял над чаном с замоченным бельем и задумчиво потирал подбородок, глядя на густо-фиолетовую бурду.       — Кажется, брат Кальстен все-таки не будет рад… — прошептал Мэйн, растерянно останавливаясь рядом с Авро.       — Брат Кальстен как раз будет, — вздохнул тот и помешал в чане деревянной лопаткой. На поверхность плавно всплыл рукав с когда-то золотой вышивкой.       — А настоятель, судя по всему, не очень… — пробормотал я, поднимая ошарашенный взгляд на задумчивого Авро. На его лице не было ни капли вины, скорее недоумение. Мэйн охнул и закрыл рот ладошками, а Ортус посмотрел на Авро с такой болью, будто знал, что тому осталось недолго.       — Ну, слушайте, он сам виноват! Нечего свою мантию в чужие чаны пихать! Свой надо иметь! В конце концов, он же настоятель или хвост кошачий?       Я подумал, что, пожалуй, это тот случай, когда имеет смысл покаяться еще раз. Чисто на всякий случай. А то кто знает, как Великая будет потом разбираться: сам я одеяние настоятеля перекрасил или просто рядом стоял.       — Позволю себе с вами не согласиться, младшие братья, — раздался позади нас грустный голос настоятеля Рогнара. — Почему сразу «хвост кошачий»? Бадейки и чаны в прачечной общие и предназначены для использования всей Обителью. А настоятель тоже ее часть.       Рогнар стоял в дверях с уже забавно подвязанными рукавами и подоткнутыми за пояс полами мантии. К животу он прижимал деревянную бадейку, в которой лежал мыльный корень, а в руке держал пару ребристых досточек для стирки. Он подошел чуть ближе, озадаченно заглянул в чан и спросил:       — А чем это вы?       — Чернилами… — несчастно выдохнул Авро, а Мэйн поспешно выступил вперед, заслоняя его, и зачастил:       — Простите его, настоятель, он не хотел! Он хотел покрасить одежды брата Кальстена… Ой! То есть не покрасить, а отбелить! Просто что-то не рассчитал!       — Авро не знал, что наши чернила не делают из синего золота, — добавил я, оглянувшись на Меридиса в качестве поддержки. Тот согласно закивал.       — А мы не успели его остановить! — вставил Ортус и решительно добавил: — Так что это наша вина!       Настоятель задумчиво почесал подбородок, оглядел нас, а затем почему-то отложил одну из досточек в бадейку, а вторую, примериваясь, взвесил в руке. Я забеспокоился. Было видно, что он колеблется, однако я очень надеялся, что смирение, терпение и добросердечие победит в нем стремление к наставлениям и справедливости.       — Простите нас, пожалуйста, настоятель, — попросил я, — это вышло случайно и мы очень раскаиваемся!       На секунду мне показалось, что в глазах настоятеля дрогнуло сомнение, но затем Авро со свойственным ему бесшабашным оптимизмом все испортил:       — Зато вам стирать сегодня не надо! — радостно сказал он.       Настоятель вздохнул и очень грустно посмотрел на потолок, как будто ожидал, что там окажется Великая. Но богини там не оказалось, поэтому ему пришлось проявить смирение и терпение и выпороть нас самому.       И да, то ли богиня действительно на нас рассердилась, то ли наказание от настоятеля тоже оказалось наполнено какой-то чудодейственной силой, но исцеляющие источники в этот раз не только не облегчили боль, но еще и изрядно кусали и щипали горячей водой наши бедные задницы. Но зато Рогнар пообещал нам, что ни Кальстен, ни брат Реневир не узнают о произошедшем. Слабое утешение, однако внушение стиральной доской оказалось достаточно весомым. Весь следующий день мы были паиньками, чем изрядно удивили старших братьев, потому что у них не нашлось повода вызвать нас на Камень Искупления.       — Я вами горжусь, — даже сказал нам брат Реневир. — Хвала Великой, вы все-таки взялись за ум!       — Хвала Великой, — эхом отозвался Меридис и незаметно — как он думал — потер все еще ноющий зад.