Последнее Испытание

      В крепость мы спускались, сидя в скрипучей тележке. Лошадей в монастыре не держали: прокормить сложно, да и смысла нет. Для тяжеловоза местные дороги слишком крутые, в горах и обычной лошади нужен умелый всадник: шарахнется в сторону, испугавшись стервятника или калькельма, - все ноги переломает. Поэтому скакуны были только в крепости и у караванщиков, но те ходили в основном по широким трактам, не выходя на опасные и узкие участки. Зато в Обители жила парочка флегматичных осликов, которые смирно таскали тележки по змеистым дорогам. У меня они изначально особого интереса не вызвали: ну ослики и ослики, что я, ослов не видел? А вот Миднокт сразу же отправился знакомиться: потрепал по шее, угостил загодя припасенным хлебом, озабоченно оглядел упряжь, а потом деловито подтянул седёлку.       — Лучик и Тучик, — улыбнулся жрец Мирай, глядя, как один из осликов поощрительно вытягивает шею, подставляясь под почесывания. — Умеешь управляться?       — Да что там уметь, — отмахнулся Миднокт, — это же всего лишь осел с тележкой. Тут и ребенок справится. А почему «Тучик»?       — Не разобрались сначала, что мальчик, — усмехнулся наш учитель, — думали, ослица, вот и назвали Тучей. А потом уже решили не переименовывать.       — Это как так надо смотреть, чтобы осла с ослицей перепутать? — искренне удивился Миднокт. — У него ж там это… торчит все!       — Видимо, плохо торчало, — улыбнулся Мирай, усаживаясь на тележку.       Отстраивая Тармивен, Совет планировал подсечь двух голубей одной стрелой: крепость служила защитой Обители и была своеобразным перевалочным пунктом для пограничного гарнизона. Однако широкая дорога привлекла караванщиков, которые раньше избегали Оросских гор, крепость разрасталась, горячие источники и жрецы-целители приманивали паломников и страждущих, гарнизон становился больше, торговцы нашли удобным оставлять на здешних складах товар, за товаром в крепости появлялось все больше людей… Первый трактир, гостиный двор…       Изначально у Обители была здесь только небольшая часовенка, в которую регулярно спускались жрецы, чтобы отслужить службы для стражей границы, да склад, откуда поднимали в долину пищу и все необходимое. Теперь же под покровительством Обители был приют и небольшая лечебница. В лечебнице работали обычные лекари да травники, здесь страждущие могли остаться на ночь и получить необходимую помощь, не поднимаясь в саму Обитель. Но кто-то из целителей обязательно каждый день спускался сюда, чтобы помогать, наставлять, а иногда и сопроводить под крыло к Великой. А вот в приюте на постоянной основе жили несколько жрецов. Подобные места в Та-Мирэне не были редкостью, но, как я понял, не пользовались большой популярностью. Здесь любой бедняк или сирота мог всегда попросить ночлега или убежища. Обитель готова была накормить голодного, исцелить страждущего, спасти заблудшего и направить ищущего. Вот только… Накормленному голодранцу находили в городе работу: тяжелую, не обязательно приятную, но гарантом оплаты опять же становилась Обитель. Изволь работать, вести достойный образ жизни, ходить на службы, а через месяц-другой покинуть приют и плыть дальше самому. Неужто ничего не скопил, а проиграл заработок в кости в ближайшем трактире? Ну, что ж поделать, это твой выбор… Обитель готова поддержать в трудную минуту, но не нести тебя на своих плечах. Увы, не каждый был готов на подобный обмен: жить по заветам богов сложно, это я на своей шкуре уже знаю. Некоторым беднякам куда приятнее оставаться бедняками, поэтому нищие, не желая утратить своей сладкой свободы, редко стучались в приютские двери. Еще реже сюда забредали заблудшие души, потому что покровительство Великих не отменяло законов королевства. Раскаявшегося вора или убийцу все равно ждало бы возмездие, пусть и смягченное в какой-то мере заступничеством Обители. Да и беспризорникам куда веселее таскать кошельки у зевак или попрошайничать, чем послушно просиживать штаны на уроках, слушать наставления и проповеди, тем более что детям в крепости было только три дороги. В Обитель, в гарнизон да в гильдию ремесленников.       Многие из младших братьев уже не раз бывали в крепости, сопровождая жрецов, я же из-за своей болезни отправлялся туда впервые. Мы встали задолго до рассвета, чтобы успеть в крепость до утреннего Обращения, которое должен был служить сегодня учитель Мирай. На этот раз он взял с собой Миднокта, чтобы тот помогал в приюте. Читал проповеди Миднокт куда хуже Тенебра, но он помнил множество изречений и притч, умел к месту цитировать «Откровения…» и другие священные книги, а потому мог выслушать и дать пусть и очевидные, но неплохие советы, даже не особо разбираясь в вопросе, а просто повторяя дарованное нам Великими. Учитель Мирай считал, что подобное умение — редкий дар даже у жрецов, и если Миднокт сможет развить его, из него выйдет отличный наставник и проводник душ.       — Иногда ищущим нужно просто выговориться, им не нужны ответы, поскольку они сами их знают, но не могут себе в этом признаться, — говорил он нам. — Уместное и верно донесенное Слово Великих иногда побуждает к свершению большего, чем десяток выверенных проповедей. Но, что ценно, это свершение будет искреннее, ведь оно родилось в сердце самого Ищущего, а не принято им на веру с чужих слов.       Помимо Мирая и Миднокта, в крепость также спускались целитель Соудан, жрец Беньяр, что заведовал хозяйством, а также выделенные ему в помощь я и старший брат Гунар. В лечебницу меня пока не пускали, но целитель Потар сказал, что в скором времени мне снова будет можно помогать страждущим. А для наставлений и проповедей, по мнению учителей, я был еще слаб. Нет, я неплохо знал священные книги, а мои проповеди были весьма интересными. Крепускул даже не засыпал во время них (а именно по нему мы и оценивали свои речи), хотя он всегда дремал на выступлениях Диэса или Мэйна и начинал похрапывать, стоило Ортусу закончить читать введение. Впрочем, когда выступал Ортус, даже учитель время от времени глубокомысленно почесывал нос или лоб, прикрывая широким рукавом зевок. Но я не умел так проникновенно говорить, как Тенебр, чтобы меня слушали, и так внимательно слушать, как Миднокт, чтобы мне открывали душу.       На утреннем Обещании в крепости не набралось даже половины часовни. Несколько местных жрецов, сопровождавших четырех сонных ребятишек и трех приютских: двух хмурых мужчин и уставшую, измученную женщину. Гарнизонных не было, местных мирян представляли несколько старух из тех, которые к концу жизни неожиданно открывают в себе рьяное желание служить Великим, но в этой фанатичности даже на шаг не приближаются к своей цели. Они свято блюдут, но по-своему трактуют заветы, шевелят губами во время Обращений, дотошно следя за тем, чтобы жрец не ошибся или, не приведи Великая, не добавил чего своего, и отпугивают истовой правильностью похлеще заунывных нотаций Ортуса. Одна из них даже сделала нам с Мидноктом замечание, что мы ходим, не покрыв головы.       Отстояв службу и разделив завтрак с другими служителями в приюте, мы все разошлись по своим делам. Соудан, осаждаемый подстерегшими его у дверей приюта все теми же старухами, отправился в лечебницу, учитель Мирай с Мидноктом остались в часовне, а мы с жрецом Беньяром и одним из осликов отправились в торговые ряды.       Так-то Обитель нельзя было назвать большой, хотя только одних целителей у нас насчитывалось не меньше десятка. Жрецы сами старались обеспечивать свой быт: выращивали на огороде овощи, имели свой птичник, а на хоздворе находилась небольшая кузня, два ткацких станка и даже гончарный круг. Жрец Тифар тоже вносил свою посильную лепту, замешивая простенькие снадобья и травяные сборы, которые вмиг расходились среди прихожан. Однако полноценным самообеспечением это назвать было нельзя. Боги заповедали в благодарность делиться своим трудом, поэтому некоторые прихожане иногда оставляли пожертвования: старательно вышитые платки, добротно связанные носки (это при том, что жрецы ходят босыми), изредка — что-то из съестных припасов (ну не попрешь же с собой в Обитель горшок каши или мешок морковки). Однако чаще, забыв про обычай делиться чем-то сделанным своими руками, прихожане оставляли в чаше для пожертвований мелкие (а иногда и не очень) монетки и ценности. Плюс, ясное дело, какое-то обеспечение приходило еще и из королевской казны, поэтому все недостающее жрецы докупали на торге в крепости.       Беньяр на первый взгляд казался невзрачным и простоватым, я даже немного усомнился — а того ли человека настоятель Рогнар поставил на столь важную для Обители должность. Но судя по кислым лицам торговцев, которые, завидев нас, сразу засуетились и занервничали, они прекрасно знали жреца и чего от него следует ожидать.       — Это лучшее масло из самой столицы, — уклончиво отнекивался торговец, отодвигая подальше кувшин с восковой пробкой, на которой угадывался какой-то цветок, — в Обитель лучше взять чего попроще, вот это тоже хорошее, пусть и без клейма…       — Разве будет торговля идти бойко у человека, который пытается всучить жрецу Великих негожий товар? — с легкой укоризной вздыхал жрец Беньяр. — Как он взглянет в полные мудрости и печали глаза Великой, когда она обнимет его своим крылом? Безупречная не пожалела себя ради своих детей… «А что был готов отдать ты во имя мое?» — спросит она такого торговца…       Лавочнику, понятное дело, было не с руки ссориться с Великими, поэтому он, поскрипев зубами, выкладывал на прилавок кувшин с маслом, которое надеялся задорого перепродать, и называл цену. Похоже, что отдавать товар в Обитель его душила жаба.       — Обман открывает дорогу бедам и горестям, — кивал Беньяр, — но я верю тебе, что цена справедлива, и готов платить ее. Эти монеты — слезы и труд наших прихожан, которыми они заплатят тебе за масло от имени Великой.       Обжуливать Великую торговцу тоже как-то не улыбалось, к тому же жрец Беньяр начинал по одной доставать мелкие и тусклые монетки, приговаривая что-то вроде:       — А этот медячок пожертвовала маленькая девочка, которой родители выделили деньги на сласти, но она от чистого сердца решила отдать их на благо Обители. И ценности в этом медяке больше, чем в полновесном золотом…       Не выдержав угрызений совести или укоризненных взглядов собирающейся за спиной жреца толпы, торговец мученически согласился отдать масло по обычной цене. В ответ жрец Беньяр начал громогласно благодарить его, привлекая внимание прохожих к такому честному и доброму человеку, и заодно закончил на весь базар притчу, суть которой сводилась к тому, что медяк, пожертвованный от чистого сердца, ценнее золотого, отданного от щедрот. Так что выходило, что жрец Беньяр даже переплатил за масло…       Наученный горьким опытом товарища, купец в соседней лавке, наоборот, начинал расхваливать свой товар:       — Лучшие соли: вот морская, которую выпаривают бедные люди приморских городов, иссушенные и измученные солнцем и жаждой, вот розовая, ее привозят к нам из самого Норхейна! Соль с перцем и горными травами — другие торговцы берегут ее для знатных господ, я мог бы продать ее на королевские кухни, но для служителей Великой ничего не пожалею! — важно разглагольствовал он. Жрец Беньяр внимательно слушал и вроде бы даже согласно кивал, а потом неожиданно говорил что-то вроде:       — Обманутый Бог заповедовал нам: избегайте соблазнов и искушений, они туманят разум, а после — не подсластят горечь ошибок. Нам будет достаточно и простой соли, говори свою цену, добрый человек.       Однако торговец не сдавался и пытался воспользоваться опытом самого Беньяра:       — Боги велели нам ценить скромных. У меня есть и обычная соль. Ее добывают в белом карьере: пока родители трудятся глубоко в шахтах, сутками не видя солнечного света, их дети поднимают тяжелые тележки на поверхность, раскалывают соляные булыжники, без отдыха просеивают и очищают, чтобы порадовать нас насыщенным вкусом блюд, — торопливо начинал перечислять он, таким тоном нагоняя мрачности, будто на каждый мешочек соли приходилось по парочке заморенных детей. — Великие судят каждого по его ноше и велят нам справедливо и честно благодарить людей за их труд. Я отдам эту соль за столько монет, за сколько ты оценишь ее сам, светлый жрец.       — Ты прав, добрый человек, — серьезно отвечал ему жрец Беньяр, — и я рад, что ты несешь Слово Великих в мир. Надеюсь, ты честно и по достоинству заплатил этим несчастным детям за их труд? Я тоже буду справедлив и заслуженно отплачу тебе за твою работу: довезти эту соль до Тармивена, — и он выкладывал на прилавок несколько медяков, — известно, что деньги — игрушки людей, боги не признают иной оплаты, кроме как своим трудом и искренним старанием, поэтому Обитель будет молиться за тебя. Однако прости меня за то, что я унижаю тебя презренными монетками, но прими их. Как бы светел ты ни был, как бы чиста ни была твоя душа, но твои лошади и ты сам нуждаетесь в пище, а молитвами сыт не будешь.       И забрав с прилавка мешочек соли, жрец Беньяр неторопливо шагал себе дальше, оставляя купца возмущенно открывать-закрывать рот, а его товарищей злорадно хихикать (особенно того, у которого мы до этого купили масло). И вот приблизительно так мы и прошлись по торговым рядам. Я тащил за жрецом часть покупок и размышлял, пытаясь определиться, чего же во мне больше: сомнений или восхищения.       Когда мы вернулись к складу, где старший брат Гунар грузил на тележку пузатые мешки, я не выдержал и все-таки аккуратно уточнил у Беньяра, не обидятся ли Великие столь двоякому толкованию их Слов, на что жрец только понимающе улыбнулся.       — Я тоже был торговцем, младший брат, — признался он, — и знаю много способов, которыми пользуются купцы, чтобы купить подешевле, а продать подороже. Взять, к примеру, торговца маслом. Я отдал ему ровно столько монет, сколько это масло стоит, и даже немного сверх.       — Льняное масло — дорогое и редкое, — возразил я, кивая на цветочное клеймо на пробке, — а вы заплатили, как за обычное.       — Льняное — да, — кивнул Беньяр, ловко подковырнул восковую пробку с кувшина, и сунул горлышко мне под нос. Горько пахнуло семечками. В кувшине оказалось обычное подсолнечное масло, причем, судя по мутному цвету — еще и не первой свежести.       — Получается, он обманул вас! — запоздало возмутился я.       — Пытался, но я ведь знал, что внутри, — улыбнулся Беньяр, ловко прилаживая восковую пробку обратно на горлышко, — и заплатил соответственно. Но он бы обманул кого-то другого, а я не дал ему шагнуть на этот путь лжи и подлости.       Я мысленно восхитился: ага! Получается, еще и доброе дело сделал! Про соль я спрашивать не стал. И так понятно, что лавочник хотел завысить цену, но Беньяр оказался хитрее и умнее. Каменная соль действительно стоила недорого, белый карьер был богат на нее.       — А теперь, младший брат, укладывай все в тележку, — наставительно велел мне Беньяр, — только не забудь переложить кувшины соломой…       — Настоятель просил отвезти письма в гарнизон, — неожиданно напомнил брат Гунар. — Жрец Беньяр, позвольте я сам уложу товары, боюсь, что стараний младшего брата может оказаться недостаточно. А его пошлем отнести почту.       И он неожиданно лукаво подмигнул мне. Я испытал резкий прилив благодарности — после скучной Обители, в которой о прогулках можно было только мечтать, пройтись без сопровождения стало бы шикарным развлечением. Беньяр вздохнул, с сомнением потер подбородок, а потом нехотя кивнул.       — И верно, старший брат. Не хотелось бы побить масло и уксус в пути… — Он вытащил несколько медных тубусов и холщовую сумку через плечо. — Видишь вон ту башню, Тарде? Беги туда, быстрее будет через рыночную площадь. Часовые увидят твой знак и пропустят тебя. Оставишь там эти письма и заберешь те, что для Обители, если они есть. На вот еще… Держи монетку, отдашь вместе с письмами. Эх, жаль, обычно меньше даю, да только все медяки на торге оставил… Понял?       Я перекинул сумку через голову, крепко сжал серебряный в кулаке и согласно кивнул. Мне уже не терпелось прогуляться по местным улочкам и рассмотреть крепость подробнее… Одна из дозорных башен вызывающе торчала над рынком, если приглядеться, можно было увидеть, как под гордо реющим та-мирэнским флагом сверкают на солнце шлем и серебристые нашивки на груди лучника.       — Если потеряешься, — строго сказал мне Гунар, — то иди на шпиль часовни. Его хорошо видно издалека. И помни, что через час — время Прошения.       Да что там идти? Пятнадцать минут в одну сторону, пятнадцать — в другую. Крепость-то небольшая, надо быть совсем дурачком, чтобы заблудиться. Или это мне был такой намек, что я могу погулять подольше?       Уже уходя, я услышал, как Беньяр говорит Гунару:       — И младшим братьям надо иногда развеяться, небось совсем они вас замучили, Гунар?       Ближе к полудню торговая площадь стала еще оживленнее: то тут, то там встречались инградцы, которые не выкупали торговые места, а предпочитали ходить меж людей с небольшими лотками на шее. Громко зазывала отведать холодного кваса какая-то бабка, рядом другая искушала сладкими пирожками и кулечками жженого в сахаре миндаля. Сбоку, на огороженном веревками пятачке, разминалась для кулачного боя парочка бородатых мужиков, тут же крутился ушлый мальчишка с лоточком тухлых яиц (три яйца — медячок) на случай, если кому-то захочется почествовать проигравшего. Теперь со мной не было жреца Беньяра, перед которым люди уважительно расступались, а торговцы почтительно говорили помедленнее, поэтому мир вокруг меня бурлил и сбивал с толку. Люди шумели, ругались, торговались и толкались. Кто-то подсовывал мне под нос то пряник, то связку бубликов, то берестяной туесок с зеленым горошком, кто-то зазывал зайти в его лавку, кто-то — отведать сладкой настойки, причем торговца совершенно не смущал тот факт, что я еще юн, в монашеском облачении, а на виске у меня выбрит знак Великих. Меня дергали то за рукав, то за сумку (ее я предусмотрительно придерживал и прижимал к себе, не доверяя толпе), затем откуда-то выскочил носатый парнишка на пару лет старше меня и заговорщицки предложил сделать ставку на кулачный бой, дескать, он подскажет, на кого ставить.       — Останешься в выигрыше! — жарко дыша на меня луковым духом, говорил он. — Великие не оставят своих жрецов, подсобят! Да и Моний, ты посмотри на его кулаки! Беспроигрышное дело: ставишь один медяк, получаешь горсть, поставишь серебряный — заберешь золотой!       Насилу от него отвязался. Похоже, что я слишком привык к неторопливой жизни в Обители, потому что, когда я добрался до дозорной башни, я невольно выдохнул с облегчением. Возвращаться назад через рынок мне уже не хотелось: слишком шумно и суетно.       Часовые, и вправду, не спрашивая, сразу пропустили меня в башню и указали на узкую лесенку сбоку, поднявшись по которой я попал в голубятню. Находящийся там мудрец сразу же поприветствовал меня и вытащил плотный сверток и два медных тубуса с письмами.       — А это что такое? — удивился он, забирая с конторки вытащенные мною письма и серебряную монетку. — Печать почти отвалилась, младший брат! Неужто ты решил сунуть нос в чужие дела? И не стыдно? Я не могу отправить такое письмо!       Я почувствовал, что у меня покраснели уши. Понятное дело, что я не имел к вскрытому тубусу никакого отношения, но подозрения мудреца были обоснованными и смутили меня.       — Я не трогал эту печать! — возразил я. — Великие мне свидетели! Наверное, когда тубус запечатали, неровно распределили сургуч. Я отнесу его назад жрецу Беньяру, чтобы он вернул его настоятелю.       — Ага, так я и поверил, — возразил мне мудрец, пряча тубус за спину, — выкинешь еще по пути, а сам скажешь, что отдал. А потом меня обвинят, что я потерял чужое письмо!       Я в отчаянии закусил губу. Ну вот, не было печали, с письмами послали!       — Тогда я сбегаю за жрецом Беньяром, — помедлив, решил я, — и приведу его сюда, чтобы он забрал письмо лично. Ему же вы поверите?       Конечно, мне очень не хотелось отвлекать жреца по таким пустякам (получается, я даже с таким простым поручением справиться не могу!), но мудрец мне письмо не отдаст, а если промолчу — и вправду подумают, что за душой нечисто и я вскрыл этот дурацкий тубус. А вдруг там что-то важное? Лучше перестрахуюсь.       — Небось решил посмотреть, что там настоятель в Совет про вас пишет? — продолжал мудрец, подозрительно сверля меня глазками из-под кустистых бровей.       — Я сейчас вернусь, — торопливо сказал я, чувствуя, как похолодела от страха спина. Это уже не шутки! Это же нарушение чистоты Испытания, таким шутить нельзя, надо срочно бежать за Беньяром или кем-то из старших жрецов!       И я, не попрощавшись, со всех ног бросился вниз по лестнице, жалея, что одет в неудобную мантию, которая путалась в ногах. Кажется, мудрец пытался окликнуть меня и что-то сказать, но я его уже не слушал. Как хорошо, что я нигде не задерживался по пути, если потороплюсь, мы успеем управиться еще до дневного Обращения.       Я выскочил из полутемной прохлады башни, и жаркое полуденное солнце на миг ослепило меня. Я несколько раз моргнул, привыкая к свету, и со всех ног поспешил назад к складу, стараясь, чтобы моя скорость оставалась в рамках приличий. Ох, быть мне сегодня снова наказанным за торопливость! Неожиданно чья-то мощная фигура перегородила мне дорогу, вынуждая затормозить, а затем чей-то басистый голос удивленно воскликнул:       — Ваша Светлость! Осторожнее!       Я досадливо притормозил, понимая, что надо срочно освободить дорогу и поклониться. Хорошо еще, что наткнулся на кого-то из свиты — максимум дадут по шее за неуважение, а то и остерегутся — как-никак я в монашеском облачении! А вот сбей я с ног самого герцога, порка у брата Реневира показалась бы мне щекоткой.       Я поспешно огляделся, пытаясь отыскать глазами пышную процессию, но мимо текла обычная базарная толпа, а прямо на меня с почтением глядел высокий, заросший бородой мужчина в бархатных, но запыленных одеждах.       — Ваша Светлость, что вы здесь делаете? — удивленно спросил он. — Не далее как десять дней назад я имел честь свидеться с вашей матушкой, и она сказала, что вы уже полгода как проживаете в вашем столичном доме… Как же вы оказались так далеко, аж в Тармивене? Вы здесь один? И что это на вас такое надето?