Последнее Испытание

      Наверное, от жары и толпы у меня помутилось в голове. Я на всякий случай обернулся, смутно надеясь, что позади меня будет стоять расфуфыренный аристократ с загнутыми от числа напяленных колец пальцами, но там находился только какой-то хмурый от тяжелых умственных усилий селянин, который одной рукой почесывал себе задницу, а на пальцах другой высчитывал, сколько монет ему положено сдачи. Рядом, устало косясь на похрюкивающий мешок с поросятами, на горловине которого висела бирка, дозволяющая торг, терпеливо стоял распорядитель торговых мест с пером, свитком и мешочком серебра. Ни первый, ни второй на герцога или свитских совсем не тянули. Я растерянно торчал посреди дороги и пялился на бородатого мужика, и мне одновременно хотелось сорваться и бежать дальше, и осесть на пыльную брусчатку и расхохотаться во весь голос. Ох, освети мне дорогу, Великая, укажи верный путь, я снова запутался и не знаю, что мне делать!       — Простите, — с трудом выдавил я из себя, машинально вцепившись в капюшон и натянув его на макушку, — вы обознались.       — Да как же обознался, Ваша Светлость! Да я же лично Вашей маменьке из самого Инграда ткани вожу! — искренне возмутился мужик. — Никак не узнали меня? Барон Доромель, у меня восемь лавок в столице!       Мне очень хотелось заткнуть уши, но это выглядело бы со стороны смешно, поэтому я просто попытался обойти бородача вокруг. Усилием воли я заставил себя отогнать мысли об этой странной встрече и сосредоточиться на том, что мне срочно надо поговорить с жрецом Беньяром. Вскрытое письмо было важнее, тем более что…       — Испытание! Я понял, Ваша Светлость! Я никому ничего не скажу! Я буду молчать! Вы можете не переживать, я всегда был верен вашей семье! — глотая от волнения гласные, бухтел мужик, пытаясь придерживаться одного темпа со мной. Я отчаянно, как заяц, вильнул в сторону, ввинчиваясь в плотную очередь к бочке с квасом. — Я до закрытия еще буду в крепости! Таверна «Пьяный калькельм»! Если нужна будет помощь, любая: деньги, информация, спросите барона Доромеля! Можете на меня рассчитывать!       Я ужом проскользнул мимо цедящей квас в высокую деревянную кружку дородной бабищи, краем глаза отметив, что кружка-то была одна, а людей в очереди много. А затем притаился за телегой, с которой двое мастеров торговали зеркалами, и только тогда смог немного перевести дух.       Как-то слишком много герцогов на одну пограничную Обитель… А мы-то с Диэсом совсем не похожи, если уж на то пошло, не мог нас этот Доромель перепутать. Если Его Светлость — я, значит, ошибся Диэс, вот только как-то много у нас с ним совпадений: узнавший юного герцога караванщик, который абсолютно случайно по незнанию вмешался в Испытание, но все понял и пообещал не выдавать своего господина…       Я нервно выдохнул, аккуратно выглянул из-за телеги, чтобы убедиться, что бархатнокамзолый бородач меня потерял, а потом снова скинул капюшон и поспешил к складу. Слишком много всего сразу на меня свалилось, не бывает таких совпадений. И вскрытое письмо — видно же было, что тубус наклонили и сургуч плохо залил крышку, — и одновременно с этим хозяин каравана, ошарашивший меня признанием.       Шумная толпа рынка, сбивающая с толку, серебряная монета… Слишком очевидные проверки, неужели это все испытание от Обители? Нет, а что, так-то, если вдуматься… Расслабленному, умиротворенному неспешным ритмом пути послушания мальчишке легко заморочить мозги. Неожиданно свалившаяся на голову свобода, ограниченное время, чтобы не дать поразмыслить спокойно и без эмоций, пестрая толпа рынка, жара и множество соблазнов. Тут и придумывать ничего не надо — торговая площадь сама все сделает. Уверен, что Беньяр не случайно упомянул, давая мне серебряный, что обычно он платил мудрецу меньше… Каждый лавочник, бабка с квасом, тетка со сладкими орехами, да тот же парнишка со ставками на кулачный бой — я не буду врать, у меня возникал соблазн разменять монету, но я упорно гнал эти мысли от себя.       Я должен был быть в раздрае. Возможно, расчет еще был на то, что я позволил бы себе прогулку, подойдя к дозорной башне слишком поздно, тем самым лишив себя еще и времени… Это ж сколько промахов я бы допустил только за этот час? На что же рассчитывал Совет? Хотели посмотреть, как я поведу себя, невольно влипнув в проблемы и получив возможность выбраться за счет нарушенного Испытания? Выкрасть письмо? Промолчать о нем? Попросить у барона денег, чтобы подкупить мудреца и тот вернул бы свиток… Или сам бы его и запечатал: всего-то пару капель сургуча на крышку… А Диэс, похоже, побывал-таки в «Пьяном калькельме», иначе откуда у него была информация о том, кто есть принц? Так, стоп, слишком много сведений, я уже сам себя запутал.       Неожиданно для себя я хихикнул: вот же будет этому спесивому гордецу разочарование, когда он узнает, что все это было проверкой. Диэс очень поспешил, пусть и под клятву, но рассказав кому-то о том, что он узнал. Но тем самым он оказал мне услугу. Возможно, если бы я не был в курсе, я бы тоже повелся. Вопрос только в том, как мне поступить теперь? А впрочем, сначала надо решить вопрос с письмом.       Почему-то мысль, что все это задумано в качестве Испытания, меня успокоила. По крайней мере, по моей вине не будет нарушена переписка с Советом, вряд ли в том письме было что-то важное. А может, это был еще один подвох? И жрецы не исключали, что я не удержу любопытства и залезу в переписку настоятеля? В любом случае, к жрецу Беньяру я подходил без того внутреннего трепета и страха, который охватил меня, когда я понял, что придется рассказать ему о незапечатанном тубусе.       — Тарде? — удивился старший брат Гунар. — Ты быстро. — Он оценивающе посмотрел на мои покрасневшие от бега щеки и укоризненно уточнил: — Бежал всю дорогу?       — Обратный путь, старший брат, — признался я и почтительно склонился перед Беньяром, — простите, жрец Беньяр, но нужно, чтобы вы сходили вместе со мной к мудрецу в дозорной башне.       Тот удивленно вскинул брови, и я на несколько мгновений усомнился в том, что он в курсе происходящего.       — Зачем? Тебя не пропустили часовые?       — Одно из писем было неверно запечатано, — сказал я, — мудрец не сможет его отправить. Мы решили, что будет лучше отдать его вам лично в руки, чтобы избежать… м-м-м… недоразумений.       Смешинка, мелькнувшая в глазах жреца, меня успокоила. Фух, значит, я все сделал верно.       — Пожалуй, ты прав, я схожу с тобой в башню, что это было за письмо?       В животе у меня предательски затянуло.       — Мудрец сказал, что это переписка с Советом, — осторожно ответил я и тут же мысленно обругал себя за подозрения.       — Вот как? А я думал, что это мой запрос на сладкую брюкву, — отозвался Беньяр. — Признаться, я с утра часто бываю очень рассеян… Идем, младший брат.       И снова, стоило фигуре Беньяра замаячить на горизонте, как люди почтительно расступались, а торговцы вообще старались не подходить ближе чем на несколько локтей. Я робко старался держаться где-то на шаг позади него, готовый в случае чего спрятаться за его спиной, но, как я и предполагал, бархатнокамзолый баран — простите, барон — куда-то пропал.       — Подожди меня здесь, младший брат, — велел мне Беньяр и неторопливо зашагал по лестнице наверх. Я остался внизу с парочкой часовых, которые с легкой насмешкой поглядывали на меня.       Интересно, если спросить их, как часто возникают подобные недоразумения, что они ответят? А даже если они и подтвердят мои подозрения, бывший торговец Беньяр уже подстелил себе соломки. Он ведь часто с утра бывает рассеянным, что и не удивительно. Ведь встать нужно очень рано, чтобы ко времени утреннего Обращения успеть добраться до крепости…       Беньяр спустился из голубятни почему-то очень довольным.       — Все в порядке, Тарде, — кивнул он мне, — письмо мы запечатали и отправили. Тебя никто не винит.       — Так я и не виноват, — недоуменно ответил я, — я не трогал ни тубус, ни печать.       — Вот и я так сказал, — благостно улыбнулся Беньяр, чем окончательно меня запутал.       Дневное Обращение мы снова читали в часовне. К обеду она была почти полной: прибывшие в крепость караванщики и торговцы просили о милости, изобильной торговле и доброй дороге. Наверное, эта разница в числе прихожан была ожидаема: людям свойственно забывать о благодарности, они не любят давать обещания, а в Час Покаяния, как мне кажется, в этой часовне даже фанатичных старух не будет, но вот просить Великих о чем-то — это всегда пожалуйста. Сейчас старухи неодобрительно поджимали губы и недовольно косились на инградцев. Последние не садились на лавочки, а, как и мы, обращались к Великим с колен. Как я смутно помнил, это было как-то связано с их культурой, но сердитым бабкам казалось, что дикие варвары из соседнего государства пытаются перещеголять их в рвении и любви к Великим. Я слышал, как одна из них жаловалась подруге, что надо бы инградцам запретить молиться в та-мирэнских часовнях, а если и пускать, то чтобы они вели себя, как и все. Поскольку боги могут осерчать на истинно верующих, дескать, те недостаточно усердны и старательны в своем служении им, а все дело просто в том, что у бабки больные колени и спина, поэтому она не может обращаться к Великим так, как подобает.       Мне очень хотелось сказать, что куда более неуместно злословить во время службы, и скорее Великих расстроит именно это, но это значило уподобиться им же.       Во время обеда Миднокт был непривычно задумчив и погружен в себя. Время от времени он кидал странные взгляды на тот стол, за которым сидели подопечные приюта, а пару раз едва не промазал ложкой мимо рта.       — Тебя что-то беспокоит, младший брат? — не выдержал наконец брат Гунар. Его голос был привычно строг, но глаза выдавали беспокойство.       — Да, — неожиданно ответил Миднокт, и я каким-то внутренним чувством понял, что он ждал этого вопроса, потому что ему было тяжело держать свою тревогу при себе. — Я растерян. Я не знаю, поступаю ли я правильно. Мне кажется, учитель Мирай ошибся во мне. Я не достоин доверия чужих тайн, и не мне давать советы ищущим.       — Не тебе судить учителя Мирая, — напомнил ему Гунар. — Помни, что он прошел твоей дорогой, а ты его — нет. Ему видно больше, чем мне и тебе.       — Я всего лишь младший брат, — тихо возразил тот.       — Твоими устами говорят Великие, — напомнил я, — ты пересказываешь ищущим их опыт, а не свой.       На уроках учителя Мирая мы часто решали странные задачки: он предлагал нам проблему, а мы должны были найти ее решение, озвученное в священных книгах. Причем иногда решение вопроса было элементарным и очевидным, но при этом — неверным. Проводникам душ — или, как их называли проще, наставникам, — нельзя было подсказывать от себя, делиться своим опытом или взглядом на вещи. Они должны были опираться исключительно на Слова Великих, но суметь донести их понятно и доступно. При всем при этом они должны были уметь слушать, быть чуткими, вести беседу так, чтобы ищущий смог сформулировать и озвучить свою беду, а потом — понять и принять ее решение.       Например: кто-то пусть и устает за день и жаждет отдыха, но никак не может уснуть, страдая от бессонницы. Мы-то, конечно, сразу начали искать логичные причины: если этот человек поздно ложится спать, то ему стоит ложиться раньше; не наедаться перед сном, если перед этим он обильно поужинал; выпить теплого молока с медом или купить у травника успокаивающий сбор, если у него тревожная работа, и все тому подобное. Один только Миднокт спросил, а очищает ли этот человек тело и душу перед сном, читает ли Благодарность, заканчивает ли день без груза на сердце. И в этом было наше отличие. Великие давно уже дали своим детям все ответы и решения, но только Миднокт из всех нас умел воспользоваться этим знанием. И для него Откровения Великих были не просто рядом очевидных, но замудренных нотаций, а полезным инструментом, который я, например, еще не освоил, хотя и знал, где он лежит и как им пользоваться.       — Я говорил с одним человеком сегодня, — тихо признался Миднокт. — Он искал помощи. И от этого зависела его судьба. И я ответил ему Откровением Обманутого Бога. Он возразил. Я напомнил ему одну притчу. Мы долго обсуждали ее, а потом он поблагодарил меня и сказал, что поступит так, как я ему сказал. Я думал, что это просто вежливость, хотя он и выглядел так, будто принял решение. Но сейчас его нет здесь и учителя Мирая тоже, а значит, он действительно…       Миднокт растерянно замолчал и поднял на нас полные отчаяния глаза.       — Но что, если я ошибся? Что, если я был не прав? От моих слов зависит чья-то жизнь, но ведь я всего лишь три месяца как стал младшим братом!       — Но ты сумел сделать так, чтобы люди услышали тебя и открыли тебе свое сердце, — улыбнулся Гунар. — Ты не мог ошибиться, ведь это не ты давал ему совет. Если этот человек услышал Слово Великих через тебя, значит, ты все сделал правильно. Боги не допустят, чтобы тот, кто искренне доверил им свою судьбу, потерял веру в них. Ты можешь сомневаться в себе, но никогда не сомневайся в них.       Миднокт неуверенно пожал плечами и снова опустил глаза в тарелку. Не то все еще сомневался в своем таланте Проводника, не то не мог убедить себя разделить ответственность с Великими.       — Миднокт, — неожиданно вырвалось у меня, — я знаю одну тайну, которую не должен знать. И я давал клятву хранить эту тайну, но внутренне я чувствую, что обязан открыть ее — и это будет правильно. Что мне делать?       — Служители Великих должны быть осторожны с обещаниями, — рассеянно ответил Миднокт, — боги не любят глупых клятв. «Идущим путем чистоты и искренности нет нужды призывать нас в свидетели. Ибо мы и так всегда рядом и спрашиваем строже…» Но если ты дал слово с именем богов, то обязан сдержать его.       Я почувствовал себя уязвленным. Миднокт был прав. Если бы не клятва, я бы сейчас не мучился на распутье. По совести, я должен был рассказать о встрече и о том, что чистота Испытания нарушена. Но тем самым я нарушу свое обещание, оскорблю Великую и подставлю Диэса. Но если я не расскажу о бородаче, получается, я провалю свое собственное Испытание. Настоятель не знает о моей клятве, он воспримет это так, будто я сознательно принял решение воспользоваться нарушением и промолчать.       Миднокт неожиданно мягко накрыл своей рукой мою ладонь. На его пальцах остались въевшиеся в кожу следы чернил, а на средней фаланге правой руки была натерта грубоватая мозоль — похоже, он из тех, кто редко держит в руках перо…       — Сохранить данное тобой слово или поступить верно — это сложный выбор, Тарде, — глядя мне в глаза, согласился он, — но помнишь, что сказано в «Наставлении на путь истинный»? Ко всякому поступку, решению и свершению ведут…       — …несколько дорог, — закончил я.       — Открой свое сердце, Тарде, и боги подскажут тебе направление. Будь искренен и честен, и они пройдут твой путь вместе с тобой. Верь, и они не оставят тебя. Я уверен, что есть другой путь, ты просто еще не увидел его. Если хочешь, мы можем поискать его вместе.       Я покачал головой. Я мог бы открыться другому Проводнику, но не тому, кто тоже проходит Испытание. Иначе это будет еще одно нарушение.       — Тогда прислушайся к себе, загляни в себя, — посоветовал Миднокт, утешающе улыбнувшись краешком губ. — Обманутый Бог смог разглядеть истину, и научил этому нас.       Я как наяву услышал свой собственный голос: «Даю слово, что все, услышанное мной в этой келье, останется тайной!». Кажется, Миднокт все-таки был прав.