Последнее Испытание

      — Конечно… — Тифар упер посох в каменные плиты, силясь подняться на ноги. Кто-то сразу же попытался ему помочь, но жрец только с досадой отмахнулся. Похоже, что происходящее оказалось слишком тяжелым испытанием для старика, потому что его все еще потряхивало. Я видел, как шевелятся его губы, и легко мог сказать, какую молитву читает Тифар.       — Ох, это же просто невозможно! — неожиданно рявкнул позади меня Крепускул, в один прыжок оказываясь возле жреца. Мгновение — и в изумленного настоятеля полетело долгополое облачение младшего брата. Тифар не успел даже охнуть, как Креп бесцеремонно подхватил его, закидывая себе за спину. Старик инстинктивно схватился за его шею, а Крепускул уже рванул из трапезной в мастерскую.       Несколько мгновений стояла ошеломленная тишина, а потом настоятель аккуратно снял с лица чужое облачение и негромко признал:       — Наша гордыня и тщеславие закрывают нам глаза. Иногда нам стоит брать пример с младших братьев…       «Хорошо еще, что это были не бриджи…» — отрешенно подумал я.       Рогнар развернулся к целителям, которые аккуратно укладывали пострадавших на лавки, насильно разжимая сведенные мышцы, и спросил:       — Чем еще мы можем помочь тебе, Потар?       — Вы — ничем, настоятель, — отстраненно отозвался тот, — мне нужна помощь Минара. Харне и Трал, я надеюсь, вы рискнете обратиться к своему дару снова, и… еще Тарде. Хотя я не имею права просить тебя.       Я, очень смутно понимая что нам предстоит, поспешно выдвинулся вперед. Если предположить, что среди пострадавших есть кто-то из династии, то мой долг — как, собственно, и каждого здесь — положить жизнь во имя его благополучия. Однако настоятель озабоченно покачал головой.       — Мальчик не целитель. Он не давал клятв Великой, и мы не можем подвергать его риску. То, что для вас — веление долга перед богами, для него — лишь Испытание.       Я уже возмущенно открыл рот, собираясь возразить, но Потар прервал меня.       — Настоятель, в этой Обители дар наложения рук открылся только у четырех. При том, что жрец Харне и жрец Трал делали это лишь единожды и, побывав на краю гибели, больше не смогли найти в себе сил воспользоваться им снова. Тарде, насколько я знаю, за эти полгода использовал свой дар дважды. Мы и без того рискуем, благо, что наши страждущие — дети, а сочувствовать и желать исцеления детям легче, чем кому-либо.       — Я не готов обменять одну невинную жизнь на другую.       — Настоятель, — мягко вмешался Минар, — Потар не предлагает смертельный обмен. Мы примем листья леофиса перед тем, как попробуем перетянуть яд на себя. Поскольку они уже будут внутри, яд не причинит нам вреда. Нашей жизни ничего не угрожает. Однако, боюсь, даже целителю Потару после этого потребуется некоторое время на восстановление. Тот страждущий, который будет ждать второй очереди, может и не дождаться.       Я видел сомнения, отразившиеся на лице Рогнара, и не выдержал. В Бездну это гребаное Испытание, когда речь идет о жизни и смерти. Тем более, что и к моему исполнению задания Совета тоже можно придраться.       — Служение Великим — это и мой путь тоже, настоятель, — выпалил я. — Я ставленник Обители, и мне это давно уже стало ясно. Великая лишала меня своей милости за те проступки, за которые она наказывает только жрецов. А значит, я встал на путь послушания добровольно, осознанно и с чистым сердцем.       Странно, что настоятель сам до сих пор не догадался. Примруженные и Тифар уж точно все поняли еще с моих первых дней здесь, но молчали: нет же — мы же храним чистоту Испытания! Кто-то из жрецов с облегчением выдохнул:       — Мудрость Великой непостижима, — а Рогнар согласно кивнул. Хотя на мой взгляд, нечего сваливать на богиню разбирать чужие косяки. Знай Безупречная, что у нас тут на столы затешется леофис вместо смородины, она бы послала им не меня и Денияра, а не допустила бы, чтобы ягоды в принципе подавали на завтрак.       — Тебе будет тяжелее всех, Тарде, — серьезно сказал Потар, кивая мне на Мэйна, — мы старше, взрослее и нам будет легче перебороть ту дозу отравы, что душит сердца младших братьев.       Понятно, мне достался самый мелкий… Лучше бы мне дали Диэса, если не получится, его не очень жалко. А с другой стороны, не в этом ли был расчет? Чтобы спасти близких, мы часто рискуем всем, но не обернется ли это решение изысканной жестокостью, если меня постигнет неудача?       — А разве они не должны, наоборот, его подбадривать, а не пугать? — прошептал Миднокт, но на него сердито зашипели, потому что в трапезную вернулся даже не запыхавшийся Креп с травником, которого определенно слегка укачало не то от бешеной скачки, не то от переживаний.       Листья леофиса даже формой и цветом напоминали смородиновые. Разве что у смородины листья мягкие, будто бархатные, с легким и нежным ароматом, который сохраняется даже после того, как их высушишь. Листья леофиса были жесткие и блестящие, с темными прожилками. Они ничем не пахли и ломались на языке, как тонкий пласт сахарной карамели, разве что леофис был отвратительно горьким на вкус. Слюна от него становилась тугой и вязкой, как густой мед. Меня начало подташнивать уже после первого листка, а мне высыпали в ладонь целую жменю. Впрочем, немного утешало, что остальным не легче. Не знаю, как у других целителей, но у меня ощущение, что я зачем-то решил поизображать козла, вытеснило все героически-пафосные мысли о долге, исцелении и спасении жизни. Казалось, что сейчас Мэйн и остальные «воскреснут» и вместе с остальными жрецами зальются счастливым смехом. Однако вокруг все так же царило напряжение, большинство опустились на колени и молились, а мы давились горькой слюной и боролись с тошнотой.       — Не торопись, нужно, чтобы прошло немного времени, — натужно выдохнул Минар, чье лицо тоже начало отливать салатовым. По крайней мере, если у меня ничего не выйдет, то последствия ограничатся рвотой и расстройством желудка. Листья леофиса, в отличие от ягод, не ядовиты. Вот только, возможно, слегка влияют на восприятие, потому что мир вокруг меня сузился до небольшого квадратика пространства, стирая темнотой лица стоявших вокруг жрецов.       Я послушно ждал и, чтобы не терять время, молился вместе со всеми, но с каждой минутой становилось все хуже: желудок противно сжимался, сглатывать стало тяжело — густая слюна облепила горло и, кажется, даже внутренности. Хотелось влезть в рот пальцами и начать отлеплять ее от языка и внутренней поверхности щек. Мне почему-то казалось, что она будет отрываться от них, как свежая пастила от стенок горшка.       Я нащупал похолодевшими пальцами твердую ладонь Мэйна, пока все еще мог контролировать свои движения и действия, когда со спины меня мягко обняли чьи-то маленькие руки.       — Это я, облокачивайся, — шепнул Меридис, по чьему лицу сложно было сказать, за кого он переживал больше: за меня или за Мэйна. Конечно, куда приятнее было бы, если бы меня поддерживал брат Реневир, но на его коленях все еще лежала голова Кальстена. Он поймал мой взгляд и подбадривающе улыбнулся:       — Открой свое сердце, — одними губами напомнил мне он, и я уже вместе с ним закончил: — и пусть моя искренность будет услышана…       Взываю к тебе, Безупречная… В первый раз, тогда, в лечебнице, слова молитвы начисто вылетели у меня из головы. Во второй раз, с Меридисом, я даже и не вспомнил о молитве, но сейчас слова сами текли, неуклюже ворочались в голове, неохотно падая на одеревеневший от горечи язык. Я смутно порадовался тому, что потратил пару вечеров, чтобы заучить молитву назубок — после того случая с инградцем я невероятно боялся повторения. Это ощущение растерянности и беспомощности тогда сдавливало мне грудь сильнее той боли, что я забирал у страждущего. Не сделай я этого, не исключено, что сейчас, борясь с дурнотой, я бы снова все напутал и перепугался. Но, если честно, упорно задвигаемый на задворки страх не хотел уходить. Что я должен почувствовать? Как мне помочь страждущему? Молитва кончилась, и я начал читать ее снова, пристально, с нарастающей паникой глядя в неподвижное лицо Мэйна. Мне казалось, что время тоже стало тягучим и густым, как слюна после листьев леофиса, оно растянулось, расплылось, растягивая последние мгновения жизни моих братьев. От долгого стояния на коленях у меня онемели ноги и спина, я уже не чувствовал собственных пальцев и теплого плеча Меридиса. Сколько я уже так стою? Может, Мэйн давно умер, а я в этой затянутой смоле времени упустил его последний вздох?       Взываю к тебе, Безупречная, услышь дитя свое и обрати свой милостивый лик к тому, кто страждет, нуждается в тепле твоем и материнской любви твоей… Склонись над ним, и пусть взгляд твой утешит и успокоит, поцелуй его, и пусть дыхание твое возвратит ему силы и жизнь, обними его, и пусть, опираясь на руку твою, он проживет долгие годы, отмеренные тобой. Дозволь служителю твоему донести Волю твою и Слово твое. Молю тебя, даруй исцеление рукам моим, понимание разуму моему, чуткость сердцу моему. И пусть моя искренность будет услышана.       — Твоя искренность была услышана, брат Тарде. — Нет, я, конечно, еще не настолько преисполнился, чтобы мне отвечала сама Великая (но хотелось бы, конечно). Скорее всего, это кто-то из старших жрецов закончил мою молитву. Я успел услышать его краем уха, но не разобрал, кто это был, потому что тошнота скрутила меня так сильно, что я еле-еле успел отвернуться от Мэйна. Бездна, и как эти несчастные камышовки жрут эти злосчастные листья? Неужели у них там настолько все плохо с едой, потому что, на мой взгляд, лучше полакомиться ягодами и тихонько помереть под кустом, чем вот это вот все!       По идее, после того, как меня несколько раз вывернуло, мне должно было бы стать полегче, но как-то почему-то наоборот. Перед глазами прыгали черные точки, пол и стены несколько раз поменялись местами, а бледное, обеспокоенное лицо Меридиса почему-то начало тускнеть и тускнеть, пока полностью не скрылось в темноте.       Но даже в этом забытьи долгожданное облегчение не приходило. Говорят, что тем, кто обратился к хаосу — колдуны там всякие, заклинатели, — после смерти нет места под крылом у богов. Бездна забирает их во тьму, в которой ни утешения, ни покоя, ни надежды. В книгах Обители этот факт категорически опровергался: Богиня милостива, и для каждого, даже самого отъявленного грешника или неверующего, найдется свое перо в ее крыле. То есть милостей при жизни такому, конечно, не достанется, но и умиротворения после смерти он лишен не будет. Помнится, я не выдержал и довольно ехидно спросил учителя, а каким образом это дело проверяли, за что, понятное дело, потом меня ждало очередное наказание на Камне Искупления. А вот теперь я, кажется, понял — как. Разве что это было довольно нечестно: почему меня утянуло в Бездну? И где моя обещанная колыбель из пера Великой (я вам служитель богов или хвост кошачий?). Однако даже толком сформулировать свои возмущения я не смог, потому что меня весьма бесцеремонно привели в чувство, нахально похлопав по щекам.       Впрочем, когда я открыл глаза, я ни капли не удивился. Это был жрец Тифар, а он кого угодно даже из Бездны достанет. В рот мне полилась какая-то очередная дрянь (после леофиса вполне даже приемлемая на вкус), которая прогнала тошноту и слегка прочистила разум. Я заморгал и приподнялся на локте.       Половины жрецов уже не было, как и наших пациентов — погруженного на носилки Мэйна куда-то уносили из трапезной. Целителя Потара как раз выворачивало в подставленный таз, жрец Харне скромно и терпеливо ожидал своей очереди, пока таз освободится, а возле Минара суетились сразу трое жрецов. Младшие братья во главе с Реневиром и Гунаром сгрудились в уголочке и читали Благодарность. Настоятеля и инградцев видно не было.       — Ага, живой, — резюмировал Тифар таким тоном, как будто ожидал противоположного и был смутно разочарован этим фактом. Я на всякий случай огляделся, чтобы убедиться, что нигде никто не рыдает, хотя уже то, что в старике снова проснулся его вредный характер, говорило о том, что все по идее кончилось благополучно.       — У нас получилось? — уточнил я, с трудом пытаясь принять сидячее положение. Тифар подставил мне морщинистую ладонь, помогая сесть. На удивление мне даже стало немного легче, во всяком случае общая поганость доползла до отметки «Приемлемо».       — Получилось, но не у всех, — проворчал травник и, увидев мое лицо, поспешно пояснил: — Жрец Трал так и не смог переступить через себя и снова открыть свое сердце страждущему. Однако у целителя Минара хватило сил принять на себя яд дважды. У него, как и у тебя, случился переизбыток, его уже приводят в чувство.       Я сочувственно покосился на Минара. Не представляю, какой волей надо обладать, чтобы снова принять эти хаосовы листья и вытянуть яд повторно.       — Ничего-ничего, — неожиданно похлопал старик меня по плечу, — Богиня нас миловала, все живы и к вечеру уже будут в порядке: и отравленные, и вы. Теперь главное выяснить, как леофис оказался на столе. В одном я уверен точно, это не случайность!       — Почему? — спросил я, вспомнив слова Эггена. Мало ли, попался глупой бабке неправильный саженец? И ладно здесь, в Обители, быстро сориентировались. Не факт, что когда Гелион и остальные найдут ту ищущую, то не обнаружат всю ее семью за столом мертвыми.       — Леофис не растет так высоко, его не могли собрать здесь, — мрачно сказал травник. — Ягоды подмешали в смородину. Продавать леофис запрещено, но в какой приграничной крепости нет контрабанды? Уверен, в лавке тармивенского травника найдутся еще ягоды.       — Надо скорее сказать настоятелю! — спохватился я.       — Сказали уже и без тебя, и людей послали, — буркнул Тифар, — Рогнар уже пишет в Совет. Одно дело, если пытались опорочить Обители или убить кого-то из жрецов, объятых хаосом везде всегда хватает… Другое дело, если покушение было нацелено на вас.       — Какая разница, — проворчал я, ежась от неприятных предчувствий. — Что жрец, что младший брат — за все одно наказание — казнь. За убийство Служителей Великих даже пыток не полагается!       — Среди вас двое — представители династии, — мрачно сказал старик, опуская на меня колючий взгляд, — это может быть заговор против Та-Мирэна. Боюсь, что ваше Испытание закончится раньше, чем предполагалось изначально.