Когда властвует тепло

      Борис Козлов стоял у могилы Морриса. Холод Тундра-тауна не страшил белых медведей, но сейчас неприятно проникал через одежду… через мех под кожу, во всё, что оставалось от разбитой горем души. Он смотрел на огромное мраморное надгробие, на имя сына, высеченное на нём. Он спрашивал себя — как мир стал таким пустым, таким безжизненным? Всё вокруг казалось серым, даже небо, даже воздух, который он вдыхал. Козлов чувствовал, как холод сковывает его изнутри, как будто сердце превратилось в кусок льда, который никогда не растает.       Ответ — мир был убит.       Мирель стояла позади и смотрела на бывшего мужа. Её — материнское — горе было таким же тяжёлым и острым, но горе отца ощущалось глубже, словно он утонул в нём и не мог выбраться. Мирель видела, как он сжимается, как будто пытается стать меньше, чтобы боль не могла его найти. Но она знала, что это бесполезно. Боль уже нашла его, была везде, — сын умирал на его лапах.       Мирель сделала шаг вперёд, осторожно, как будто боялась спугнуть. Её лапа дрогнула, дотрагиваясь до плеча Козлова. Он не отреагировал, не обернулся, не вздрогнул. Он просто стоял, будто и нет возле Мирель. Но лапу она не убрала. Она оставила лёгкое прикосновение, которое должно было сказать: «Я здесь. Я с тобой». Она не знала, поможет ли это. Или вообще хоть что-то. Но попытаться нужно.       — Ты не один, — прошептала Мирель.       Голос медведицы дрогнул, будто слова были слишком тяжёлыми, чтобы их произнести.       Козлов вновь не ответил, не пошевелился. Лишь чуть дрогнуло его плечо под её лапой. Мирель робко обошла бывшего мужа и увидела бегущие по белой морде слёзы.       — Я знаю, как тебе больно, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Нам держаться друг за друга. Пожалуйста, просто… не уходи. Не уходи от меня.       Козлов наконец повернулся к Мирель, и она увидела его глаза. Пронзительно-голубые обычно, сейчас они казались серыми и пустыми, как будто всё, что было внутри, вытекло наружу и осталось только это — холод, пустота, боль. Но в глубине, где-то далеко, она увидела что-то ещё. Что-то, что ещё не умерло. Что-то, что ещё могло чувствовать.       — Как? — ответил он надтреснуто и хрипло, будто давно не говорил. — Его убили из-за меня…       — Знаю, — ответила Мирель, голос которой звучал твёрже, но и по её щекам невесомо скользили слёзы и падали в снег. — Здесь осколки нашего счастья… нашего. И горе у нас общее.       Козлов смотрел на неё, и она видела, как в его глазах что-то слабо промелькнуло, будто лёд начал таять. Он не сказал ничего, но не отвернулся. Он просто стоял и смотрел на Мирель, и она своей душой почувствовала, как его собственный холод начинает отступать, — под её теплом и словами.       И под прикосновениями. Всхлипнув, Мирель обняла Козлова, крепко, как будто боялась, что он исчезнет, если она отпустит. Он неохотно ответил на объятия бывшей жены, не оттолкнул её. Он недвижимо стоял, положив мощные лапы на её широкую спину, и она чувствовала, как его дыхание становится глубже, как будто он начинает возвращаться к жизни.       — Нам надо жить, Борис, — шепнула Мирель.       И они стояли так, обнявшись, среди холода и пустоты, и она знала, что это не конец. Она просто стояла рядом с бывшим мужем — тем же крепким и надёжным, до сих пор любящим и заботливым. Держала его рядом, как могла, и пыталась согреть своим теплом, своим дыханием, своей любовью, которая, несмотря на всё пережитое, на лёгшие позади годы, ещё жила.