Total Eclipse of The Heart/ Полное затмение сердца

— Не, Йен, вот я не понимаю, хуйня какая-то. Ты сам-то читал? Это же полная бредятина!! Парень, молодой, из состоятельной семьи, мечтает бегать по краю обрыва и ловить там детей. Пиздец. И главный вопрос теста по этой книжке — что хотел сказать автор? А мне, например, интересно, что курил автор во время написания этого произведения, блять?! Вот это вопрос века! Я б тоже такой дури дунул. — Че, дошёл уже до Селинджера? — улыбался Йен, разуваясь в коридоре. — Я тебе мороженку купил. Твою любимую. — Давай сюда! Мне нужно восстановить моральные и физические силы. Это пиздец как сложно, читать всякий бред и потом с умным видом нахваливать этот шлак, — Мик выхватил банку с мороженным из рук Галлагера и, пока вскрывал крышку, Йен успел подать ему ложку. — Мммм! Блять, как же это вкусно... Я тебя обожаю, мой заботливый мужчина, — ложку в рот, — средних лет, — ещё одну, — со слабым здоровьем. — Щас отниму! — У ребенка?? Мороженку? — Мик выкатил глаза. — У пиздобола-затейника. — Нихуя. Не отдам!!! — отскочил Микки от Йена. — Мне жизненно необходимо. За вредность. — За твою вредность необходимо тебя отшлепать. — За вредность прочтения этого... Даже и не знаю как сказать культурнее. — Так ты дослушал? — Ага. — И как тебе? — Днище, блять. — Микки... Это американская классика. — Хуясика. Лучше какой-нить фанфик почитать и то эмоций больше. — Не ври, вон сколько эмоций у тебя вызвал "Над пропастью во ржи". Понимаешь, фанфики это как фастфуд. Легко, не нужно напрягаться, думать. Все на поверхности. Литература, серьёзная литература, — это сложное блюдо, пища для мозга. Чтобы думать, читать между строк, искать катарсис. — Каво искать? — Ну, как тебе сказать, смысл, второе дно. Типа, читаешь про парня, бегающего по краю обрыва, а по факту человек ищет себя, хочет быть нужным, хочет на своих ошибках научить других жить, что бы те, в свою очередь, не наступали на его грабли. — Ну, то есть роман про мудака. Ведь каждый знает, что можно научиться жить только на собственных ошибках. У каждого свои персональные грабли и наступить на них просто пиздецки необходимо, чтобы поиметь свой собственный опыт. — Тут показан юношеский максимализм. Нет полутонов. Есть чёрное и белое. — Ну. Я ж грю, придурок этот Холден. — Он не придурок. Это юношеский бунт. — Он зажравшийся маменькин сынок. Дохуя хорошо жил. Вот его бы к нам в Саудсайд. Тут у него не было бы времени заниматься всякой хуйней. Пошёл бы в четырнадцать работать грузчиком или продавцом, чтобы не сдохнуть с голоду. Или вон, жопой крутить в стрип-клубе, чтобы выбраться из нищеты. Да, Клейтон?! А? — Микки масляно улыбнулся и подмигнул Йену. — Ты когда в восемнадцать терся членом о седые, сморщенные мошонки, что бы не голодать и не мерзнуть зимой без отопления, думал, как спасти детей в Африке от малярии или поймать кого-то над пропастью? Вряд ли... Все беды от свободного времени. Как там, праздные руки — мастерская дьявола. Во! Пиздец, я умнею на глазах!! — Мик, ты воспринимаешь эту книгу буквально. А автор хотел рассказать о кризисе взросления, разочарованиях и лжи мира взрослых. — Ну вот ты-то откуда знаешь, что хотел сказать автор? Он тебе лично об этом сказал? Или вы по WhatsApp переписывались? — Ты меня обескураживаешь. — Да, я недалёкий. — Нет, наоборот. Мне нравится твоё личное мнение и твои выводы. Ты мыслишь так нестандартно, так по-другому. В твоих простых суждениях много интересных выводов и противоречий, противостояний закоренелому мнению. Это здорово, малыш. Это именно то, что я от тебя хотел. Твоё непредвзятое мнение, такое простое, такое субъективное и такое личное и упертое. Классно же! Ты рассуждаешь, тебя цепляет и ты думаешь, возмущаешься, споришь. Это круто, маленький мой! — Кароче, говно. Мне не понравилось. — Чтобы понимать, что есть говно, а что конфетка, нужно перелопатить кучу литературы. Знаешь, это как с виски. Пока не выпьешь много литров палёнки и не попробуешь элитный, никогда не сможешь отличить, что есть вкусно, а что эрзац. Ты уже немного в теме. Ты — умница моя. — В вискарике я разбираюсь. — Скоро и в литературе будешь шарить. — Я, блять, стока не выпью. — Ну-ну, не скромничай. У тебя светлая голова. И ахуенная жопа. С какой стороны не посмотри, везде зачёт. И так на протяжении месяца. Сначала шло туго, но с каждым новым произведением становилось легче. Микки рассуждал, распалялся, возмущался, тем самым учась думать, анализировать и находить главное в мишуре ненужного. Все три свои эссе Микки сдал досрочно, а вот на аудиокниги подсел конкретно. Теперь он скачивал себе то, что ему действительно было интересно, что его увлекало, и пусть даже Йен говорил, что это несерьёзная литература и она ничему не учит, Микки все равно с удовольствием вставлял капли наушников в уши и наслаждался фэнтези, мистикой или судьбой парней-попаданцев. Иногда Галлагер подкидывал ему что-то более весомое, по его тонкому филологическому мнению, чем стритбуки, тем самым ещё больше убеждая Микки в том, что есть нудная муть, а что увлекательная история. Главное, что читает, этого Йену было вполне достаточно. А ещё Микки скорешился с компанией Тони и часто общался с ними на больших перерывах или в окнах между парами, а потом даже пару раз пил с ними пиво после учёбы. Сначала они общались в рамках миккиной подработки: переустановить винду, почистить комп, подогнать ключ с новыми обновлениями, не покупая его лицензионную версию или поставить дорогущий автокат нахаляву. Однажды Мик это делал прям в студии у одного из ребят, пока те попивали винишко и говорили о высоком. Микки краем уха ловил дискуссии этих творческих людей и не понимал, о ком или о чём идёт речь. Было очень интересно и нихуя непонятно, но сама атмосфера таких квартирников блондинку почему-то нравилась: не напрягала и даже расслабляла. Однажды между этой творческой интеллигенцией завязался нешуточный спор и Микки, как самого абстрагированного от всего этого высокого, попросили рассудить. — Заяц, бросай ты этот ноут, или сюда! Будешь третейским судьей, — тащил Тони за руку блондина к противоположной стене, где на больших подставках стояло несколько огромных и поменьше холстов. Микки аккуратно снял с колен ноут и поплелся следом за Тони. — И че, кого тут судить надо и за что? — Микки встал туда, куда его подвёл Тони, и сложил руки на груди. — Не кого, а что. Вот сейчас посмотришь и скажешь, какая тебе больше нравится. Хорошо? — Нравится что? — не понял Мик. — Картина. — Бля, ребят, я не по этому делу. Я ж не рублю в этом ничего, — начал отнекиваться блондин. — Это и хорошо! Скажешь свое мнение не как художник, а как зритель, — задорно скакала Ненси, теперь уже зеленоволосая, как ундина. Она сорвала ткань, которой были укрыты два полотна, стоящих на больших деревянных подставках. Все умолкли и смотрели на блондина. — Ну? Посмотри внимательно и не спеши. А потом скажи, какую картину ты бы купил? — Микки потёр переносицу большим пальцем и закусил губу. Все напряжённо ждали. — Бля, ребят. Я правда... — Какую, заяц!? — перешла на фальцет Ненси. — Никакую. Я вообще не понимаю, что тут нарисовано, — буркнул Мик. — Не нарисовано, а написано, — обиженно поправил его Бэн, тот что спиздил усы у Сальвадора Дали. — Написано, накакано... Я ж не эксперт. Я не знаю. — Ну заяц!!! Ну вот посмотри и скажи, что ты видишь? — не унималась Ненси. Не то одна из картин принадлежит ее авторству, не то она так вошла в раж, что для нее мнение Микки было архиважно. — Ещё спроси, что хотел сказать автор и я придушу тебя собственноручно. — Не, просто скажи, что ты видишь на картинах. Микки смотрел то на одно, то на другое полотно и ничего дельного на ум не приходило. Но, судя по стоящим вокруг людям, просто так ему уйти без ответа не дадут. На холстах была тупо мазня, по мнению блондина. На одном мрачно-депрессивная, на другой приторно-единорожная. — Нууу... Вот тут... — Мик указал на левую, мрачную. — Какая-то, сука, преисподняя или парадный вход в ад. Очень мрачно и тревожно. Раздражает. Много красного и коричневого, как кровь и дерьмо. Не, эту бы не купил, она вгоняет в тоску. Безысходность какая-то, — никто не проронил ни слова, все замерли. — Я бы назвал её "Инферно для суицидника", — и перевёл взгляд на вторую. — А вот на этой бабочки зефирками блюют. Или фея перепила молочного улуна и чихает ёбаными лепестками роз. Так веселенько и приторно, что зубы сводит. "Рай деабетика", бля. Слишком жизнерадостно, нереально, так не бывает на самом деле. Это сказка, а жизнь — не сказка, и если вешать на стену то, чего никогда не увидишь в реале, то это тоже может запросто утопить в депрессии. Нет. Эту я бы тоже не купил. — Ну ахуеть... — нарушил молчание Тони. — А ещё можешь посмотреть? — кудряш кинулся куда-то и начал перебирать холсты, прислоненные к стене. Он вытащил небольшую дощечку, не картину, так, набросок. Он подошёл к Микки и протянул набросок ему. — А это? Как тебе? — Хм... Это красиво. Это гроза и летний дождь. Я такую хочу. Только большую, как вот эти вот, — Микки ткнул пальцем в два предыдущих холста. Вся компания молча переглянулась, но не проронила ни слова, а Тони солнечно заулыбался. — Я напишу тебе такую, Заяц. Только ты должен обещать выдавать свое мнение по поводу того, что мы тебе иногда будем показывать. Договорились? — Да легко! Только мне прям большую. У меня стена дома пустая, как раз туда впишется отлично, — Микки довольно вздохнул, представив картину, висящую над диваном у них с Йеном дома. Там сейчас висит пара небольших постеров, но они там ни к месту совсем. Стандартные картинки Паспарту из "Икеи", а это настоящее художество! Скоро Рождество и Микки теперь точно знал, что подарит Йену. — Ну так что, нарисуешь? — Картины пишут, Микки! — снова поправил Бэн. — Похуй. А судя по тому, что я вижу, тут намазано, а не написано, — парировал IT-шник. С тех пор Микки и Тони постоянно держали связь по телефону, потому что Мик хотел строго контролировать то, что изображал на холсте Тони. Блондин просил высылать фото каждый раз, как кудряш наносил новые мазки на полотно. — Убирай чёрные треугольники, Рамён. Они выглядят так, будто домой вернулся малыш из детского сада, схватил фломастер и нарисовал их на папочкиной картине. Пиздец не в тему. — Пойми, Заяц, нельзя делать выводы, глядя на незаконченную работу! Это как в скульптуре, пойми, если ты увидишь работу на середине пути, ты очень удивишься и разочаруешься! — Не заговаривай мне зубы, Антонио! Убирай, нахуй, треугольники! — Теперь я понимаю, почему у тебя до сих пор нет девушки. Ты же просто невыносим! — Да, да, именно поэтому. Тони и компания не знали о предпочтениях Микки. Они порой заводили разговоры на эту тему с блондином, пытались познакомить его с девчонками, но дело дальше дружеских посиделок не шло. Тони может и догадывался о вкусах своего нового знакомого, но ничего не говорил и лишних вопросов не задавал. — Заяц, давай сделаем по-другому. Я полностью напишу, а потом покажу тебе и ты уже по факту будешь вносить свои "фи". — Нет! И прекрати называть меня зайцем!!! — Оооо! Грозный заяц! — Оттаскаю тебя за твои лохмы, придурок. Только попадись мне на глаза. — Боюсь, боюсь, — хихикал ничуть не напуганный Тони. Он уже был в курсе, что блондин больше лает, чем кусает. — Треугольники, Тони. Нахуй. — Окееей, — тяжко вздохнул художник. Йен видел, как Микки раскрывается, как у него появляются новые знакомые, как меняются предпочтения в книгах и фильмах. Это очень импонировало: погружение даже такого гопника с южной стороны в нужную среду давало видимые результаты. Вот правда, с кем поведешься. А с учётом того, что Милкович изначально был далеко не глуп, то и его изменения шли семимильными шагами. Это с одной стороны. А с другой... Вот другая рыжего, конечно, напрягала. Если изначально парень смотрел безаппеляционно только на Йена и ловил каждое его слово, то теперь приятелей и подружек у Микки становилось в разы больше, круг общения расширялся и Галлагер начинал слегка нервничать. Всегда может найтись кто-то умнее, веселее, моложе и красивее. Одним словом, лучше. И это невозможно предугадать, остановить или исключить. Лишь надеяться на то, что этого не произойдёт. Йен никогда не лез в телефон парня, но с маниакальным вниманием слушал, когда Милкович рассказывал об универе, о своих новых приятелях и однокашниках, запоминал имена, кто на каком факультете учится и кто с кем встречается. Этого было мало для спокойствия Галлагера, что-то все равно его грызло. Вернее, он знал, что именно: ревность и боязнь потерять Микки. Но увы и ах. Ничего поделать с этим не мог. Йен просто старался создать для блондина такие условия, при которых тот не хотел бы смотреть на сторону: домашние ужины, выезды на пикники, долгие душевные разговоры и конечно умопомрачительный секс. Все, чем мог рыжий привязать к себе Микки, все было пущено в ход. Но день ИКС для Йена Галлагера все таки наступил, как бы он его не старался отодвинуть или обойти стороной. В этот день рыжий вернулся домой довольно поздно: в этот четверг вновь выступала новая группа в баре и поэтому Йен был там до конца их выступления. Все прошло гладко и он взял этот коллектив себе на заметку, чтобы снова пригласить ребят в бар. Время было за полночь, поэтому он постарался как можно тише зайти в квартиру, так как Микки мог уже спать. Йен бесшумно открыл дверь и очень аккуратно притворил её за собой. Квартира тонула в кромешной темноте, не считая света на кухне над барной стойкой. Галлагер тихо разулся и пошёл на свет кухни-гостиной и остановился в шаге от входа. Он услышал голос Микки и не стал делать последний шаг, являя себя на обозрение. Йен остался стоять в тени коридора и прислушивался к разговору блондина с кем-то по телефону. — Ну, давай завтра. ... — У меня четыре пары. Можно после. Часиков в шесть. ... — Пришли фотку. ... — Я хочу посмотреть. ... — Сгораю от любопытства, знаешь. ... — Ты же мне покажешь? ... — Черт, Тони. При встрече? Да я не могу дождаться! ... — Ладно, договорились. Буду там в шесть. ... — Не называй меня зайцем! ... — До завтра. Увидимся. Заяц, значит... Дождаться не может встречи... Влюбился... Ну вот и все. Как не бойся, как не старайся, а обойти стороной неизбежное просто невозможно. Это должно было рано или поздно случиться. А как ты хотел, Йен? Имея такого парня, как Микки, нужно сразу готовиться к тому, что кто-то захочет его себе, как в свое время захотел его ты сам. И как не закрывай глаза, будут те, кто понравится и самому Микки. Йен глубоко дышал, стараясь не взорваться прям сейчас. Он готовился. Правда. Но он так и не был готов. Несколько раз глубоко вдохнув, он шагнул вперёд, понимая, что, возможно, это последние часы, проведённые с Микки. А потом ему придётся вывести его на откровенный разговор и услышать то самое страшное, чего он боялся с первой встречи с блондином. В том, что им придётся расстаться, сомнений не было. Йен не смог бы ни с кем делить Микки. Никогда. — Привет, малыш, — тихо позвал Йен. — О, привет! Я не слышал, как ты пришёл. Ты поздно, — Микки обернулся и заулыбался своей очаровательной улыбкой, той, от которой у Йена до сих пор колени подгибались. — Новая группа, знаешь. Пришлось досидеть до конца выступления, — Йен подошёл ближе и Мик протянул к нему руки, чтобы обнять. Рыжий встал на колени перед диваном и нырнул всем телом в объятья. Он обхватил блондина крепко и уткнулся носом в шею, гулко вдыхая запах его кожи. Хотел надышаться, хотел запомнить. Но разве перед смертью надышишься? Внутри Йена все рвалось на куски, причиняло неумолимую боль, боль, которая будет ещё очень долго сопровождать его после того, как Микки соберёт свои вещи и уйдёт от него к другому. — Пойдём в постель, малыш... — прошептал Йен куда-то в шею парня. — Пойдём, — так же тихо ответил Микки. Этой ночью он любил Микки как в последний раз: нежно, долго, сладко. Он зацеловывал его, касался каждого дюйма его кожи. Йен водил судорожно руками, пытаясь запомнить каждый изгиб тела, бархатистость кожи под пальцами. Он вёл носом от бедра и вверх по телу к ключицам, втягивал ноздрями принадлежавший только Микки уникальный запах. Такой вкусный, такой соблазнительный и горячий аромат. Йен вёл руками от щиколоток по икрам и сочным бёдрам, касаясь большими пальцами его бедренных косточек и мягких боков. Он видел в полумраке комнаты, как живот блондина вздрагивает от чувственных прикосновений, видел приоткрытый рот и затянутые пеленой похоти синие глаза, нежную кожу шеи и крупные молочные плечи. Он слышал, как Микки тихо стонет на выдохе. Запомнить, каждую деталь, каждую мелочь, будь то родинка под пупком или шрам на предплечье. Запомнить ни с чем не сравнимый запах мускуса в паху и аромат кожи, смешанный с лёгким парфюмом. Запомнить тихие стоны или звук втягиваемого воздуха сквозь зубы, хриплое бормотание и неконтролируемые крики экстаза. Запомнить вкус солоноватого предсемени на бархатистой головке и сладкой тёплой спермы на языке, сладость горячего рта и пухлых зацелованных губ. Он не оставлял засосов и меток, не был слишком напорист и ещё он ни слова не сказал на протяжении всего того времени, пока они сливались воедино. Йен не смотрел сегодня Микки в глаза, когда доводил того до оглушительного оргазма и не смотрел на него, когда сам бурно кончал в него. Он спрятал свое лицо в изгибе шеи парня и жмурился, боясь, что тот почувствует солёные потоки его слез на чувствительной коже. Йен надеялся, что скупые подрагивания от удушающих рыданий будут восприняты Микки дрожью посторгазма. Никогда Йен не был молчалив настолько. Микки заметил, но не придал этому значения. Только уже засыпая на груди рыжего, он тихо сказал, — ты сегодня какой-то другой. Молчаливый. И очень тактильный. Нежный. Слишком. Йен не будет мудаком. Он не будет эгоистом и не испортит жизнь этому парню. Он любит его и именно поэтому отпустит. Ему всегда казалось, что любовь — это когда нужно держать и не отпускать. А теперь он понял, истинная любовь — это свобода. Свобода выбора, свобода действий, свобода решений. Любовь — это когда ты счастлив тем, что твой любимый человек счастлив и не важно с тобой или без тебя. Любовь — это жертвенность. Жертва, которую ты приносишь ради другого человека и в ущерб себе. И если вы хотите понять, что есть ваша любовь, то задайтесь вопросом: пусть лучше умрёт и не достанется никому или пусть живёт и будет счастлив, хоть и не с тобой. В первом случае это просто эгоизм и вы не любите человека, вы любите свое состояние рядом с ним. Второй же вариант... Второй вариант выбрал Йен Галлагер, потому что он взрослый, потому что он сделал все, что мог и боролся до последнего. Просто выше головы не прыгнуть, а портить жизнь любимому ради собственного эго не в его характере. — Я люблю тебя, Микки. И всегда буду. Всегда. Спи. Спокойной ночи.