Десятитысячилетняя война. Иллидан/Майев: жанры и предупреждения

      Кандалы стёрли кожу на запястьях до крови. Раны могли сильно кровоточить, если бы цепи не удерживали руки в вечно поднятом положении. Боль от этого уже стала настолько обыденной, что не мешала дремать. Именно дремать: сном те моменты, когда сознание проваливалось куда-то в небытие, назвать нельзя.       Но Майев к этому привыкла.       Пересохшие, потрескавшиеся губы уже было больно смыкать, настолько долго они не ощущали влаги. Эльфийка с грустью и горечью смотрела, как по стенам её камеры стекали маленькими капельками испарины воды. Она бы не задумываясь слизала их, жадно глотая хотя бы такое мизерное количество влаги. Но цепи, эти мерзотные цепи не дают ей ни лечь, ни встать, ни припасть к стенам. Всё, что ей остаётся — стоять посреди камеры на коленях, которые она не чувствует уже… Эх, знала бы она, сколько прошло времени.       Милосердие — вот как называли её текущее положение Тиранда и Малфурион. После покушения на жизнь их обоих эльфийский народ относился к бывшему Командиру Стражей с крайним презрением. Были те, кто искренне, даже практически фанатично поддерживали её идеи, но таких было слишком мало, чтобы заиметь хотя бы минимальную возможность восстановить справедливость в рядах своего народа. Попытка напомнить ночным эльфам о необходимости соблюдать безопасность и не доверять предателям посредством убийства Высокорождённых привела к абсолютно несправедливому суду её персоны. Майев откровенно смеялась в глаза своим лидерам: как те, что так мало сделали для своего народа, смеют судить её, которая посвятила свою жизнь его защите? Как может судить её Тиранда, которая перебила Сестёр Майев ради освобождения Предателя? Как может судить её Малфурион, ослеплённый тем же высокомерием, что и его брат-близнец? Как её могут судить те, кто своими решениями уничтожают кал’дорай изнутри, при этом игнорируя множество внешних угроз? Но ночные эльфы оказались слепы, не видя гнили в своих правителях, и глухи, не слыша зова сердца Стражницы. Они лишь негодовали, когда Майев говорила о бедах, что свалились на них, и ужасались, когда эльфийка рассказывала о жестоком истреблении неверных. Некоторые хотели её казнить, и Песнь Теней была готова к такому исходу: уж лучше гнить в земле, чем жить среди подобных невежд. Но казнь — слишком жестокий приговор, как сказала Тиранда.       И вот так Майев оказалась в темнице.       Чары, наложенные на камеру, были женщине до боли знакомы. Ровно такой же чародейский набор магии использовался в её Казематах, когда она ещё была Командиром. Песнь Теней не могла умереть ни от жажды, ни от голода, ни от ранений. Но она всё ещё чувствовала боль, всё ещё хотела пить и всё ещё была голодна. Её посещали только послушницы Элуны, молча позволяя ей выпить кружку воды и суя ей в рот несколько полутвёрдых сухарей. Майев принимала эти подачки молча — ей вовсе не хотелось говорить с теми, кто желал ей такой участи. Единственный посетитель, кого она ждала всё это время и которого действительно желала видеть — её младший брат — так и не подумал её навестить. Песнь Теней даже не знала, здоров ли он, остался ли жить среди эльфов, наказали ли его за дерзость сестры. Майев надеялась, что он просто не смог найти в своём сердце достаточно сил простить её за сотворённое, и поэтому так и не явился. А может, — хотя эльфийка и сама понимала, что это не может быть правдой, — Джероду было стыдно за то, что именно он принёс бессознательное тело сестры к тем, кто заключил её в темницу.       До ушей пленницы донесся еле слышный гул. Майев, собрав силы, подняла голову и напряглась. Шум становился всё громче, словно приближаясь. Женщина потрясла головой, чтобы убедиться, что этот звук воспроизводит не её затуманенное сознание. Но нет, гул стал так близок, что Майев даже смогла дать ему чёткое определение.       Шаги.       И не обычные, эльфийские — те передвигались так бесшумно, что Майев догадывалась об их присутствии только за несколько секунд до появления перед решёткой. Это был другой, хоть и знакомый, но уже позабытый звук. Песнь Теней копалась в памяти, пытаясь вспомнить, что может издавать такие характерные постукивания. И в тот момент, когда в темноте перед решёткой мелькнула большая грозная фигура, а шаги стали сопровождаться громким звенящим бряканьем, Майев вспомнила название такому звуку. Но это уже было бессмысленно — всем её вниманием завладела персона, их издающая.       К темнице Стражницы, цокая своими демоническими копытами, приближался Иллидан Ярость Бури.       Майев почувствовала, как по телу бежит дрожь. Она не могла понять, какое чувство испытывает: страх, волнение, презрение, унижение, боль, досаду или всё сразу. Несмотря на жар от пылающих татуировок, по телу Песни Теней пробежал холодок, пробивший на озноб, но она всё равно уставилась на пришедшего, задавая немой вопрос.       — Здравствуй, моя дорогая тюремщица, — низкий голос посетителя выражал бескрайнее довольство. — Как ты тут себя чувствуешь?       Майев беспомощно оглядывала Иллидана с ног до головы, не веря в то, что это он. Она же… О Элуна, она же убила его. Она абсолютно точно проткнула его своей глефой и смотрела на бездыханное тело на вершине Чёрного храма. Или это ей привиделось? Может, тогда её сошедшая с ума фантазия выдала настолько желаемый образ мёртвого врага? А может, это сейчас разум играет с ней, создав призрака прошлого?       — Откуда…       Майев хотела спросить, откуда Иллидан мог взяться в её темнице, но не смогла. Голос был тихим и сиплым. Эльфийка даже не сразу поняла, что это хрипение и есть её речь. Она залилась кашлем, больно режущим пересохшее горло. Кто бы мог подумать, что говорить может быть так сложно? Сглотнув что-то, что с огромной натяжкой можно было назвать слюной, пленённая вновь взглянула на пространство за решёткой. Признаться, ей было страшно не увидеть там ничего, ведь это бы означало, что её разум начинает поглощать безумие. Но нет, рогатая фигура полудемона всё также скалилась, прижав своё лицо к железным прутьям.       — Знаешь, почему я так часто говорил сам с собой, сидя в своей клети? — спросил Иллидан и тут же ответил на вопрос сам: — Потому что не хотел потом заново учиться произносить слова.       Замок на двери в камеру выглядел прочно, но для огромных рук с демоническими наростами он не стал препятствием. Даже сетка защитных чар не стала для бывшего чародея преградой, исчезнув без следа за пару хитрых телодвижений. Полудемон без труда проник внутрь, смело подходя к Майев вплотную.       — Клянусь, Стражница, — презрительно хмыкнул он, — я много раз представлял, как мы меняемся ролями. Как ты становишься Предательницей, заточённой в тюрьму, а я — твоим верным тюремщиком. Представлял, как я буду ходить около твоей камеры, невзначай побрякивая связкой ключей. Как я буду кидать миски с едой в стену, наслаждаясь, как желание поесть превращает тебя в животное, готовое питаться с пола. Как я буду рассказывать тебе о вестях нашего народа, специально не сообщая именно те события, которые тебе больше всего интересны. Как я мечтал…       Полудемон опустился на одно колено, грубо схватив Майев за щёки и заставив смотреть на себя.       — И вот, наконец, ты в моей власти.       Майев хотела узнать многое. Ей надо было понять, почему Иллидан дышит и ходит по земле, хотя его тело должно было вечно томиться в Казематах Стражей. Ей хотелось спросить, каким образом Тиранда и Малфурион разрешили изгнаннику наведаться к своей бывшей тюремщице и почему разрешили именно ему. Она хотела узнать, как поживает Джерод, всё ли с ним в порядке и почему он так долго не навещал свою сестру. И, наконец, задать самый главный вопрос, застывший в ослабшем сознании: что Иллидан хочет сделать с той, что держала его взаперти десять тысяч лет?       Майев хотела узнать многое. Но вместо вопросов с её губ сорвалось лишь жалкое кряхтение, сопровождаемое тем самым болезненным кашлем.       Ярость Бури соскалился и отстранился, словно отбросив голову Майев. Та послушно опустила её, не желая больше чувствовать боли в горле. Лишь глаза её до сих пор оставались направлены на полудемона, чья фигура теперь была еле видна из-под лохматых бровей. Бывшая Стражница увидела, как когтистые руки что-то достают из-за пазухи, а потом одна из них вновь схватила её щеки. Иллидан запрокинул голову Майев и поднёс найденный предмет к её губам. Песнь Теней резко оживилась, осознав, что потрескавшиеся ранки на коже губ становятся влажными, а в сухое горло, не знавшее питья много дней, льётся прохладная вода. Первый глоток показался чем-то невероятным и волшебным, как будто слишком хорошим, чтобы быть правдой. За ним последовал второй, третий… И вот уже хриплости в горле не чувствуется, кашель кажется чем-то давно забытым, а в организм возвращаются силы. Майев даже находит в себе наглость отстраниться от фляги, прекрасно понимая, что выпивать слишком много воды тоже не стоит. Иллидан убирает её, и Майев впервые за встречу может нормально осмотреть своего посетителя.       Он ничуть не изменился. Ровно такой, каким она его и запомнила: скрюченные рога, длинные чёрные волосы, кое-где затёртая повязка на глазах и острые зубы хищника. Иллидан выглядел так, как будто никогда и не умирал. Майев опустила взгляд ниже и даже в темноте увидела огромный шрам на тёмно-фиолетовой коже. Значит, она действительно однажды убила Предателя.       — Почему… почему ты жив? — скорее шепчет, чем говорит женщина.       — Ах, да… — чёрный демонический коготь провёл по следу от давнего ранения. — Как видишь, меня не так просто убить.       — Что ты здесь делаешь? — спросила эльфийка гораздо громче и увереннее.       — Пришёл проведать свою старую знакомую, — издевательски отвечает тот. Спрятав флягу, Иллидан вновь повернулся к пленнице: — Я слышал, что у тебя не было посетителей за последнее время. И поверь, я знаю как никто другой, каково это — ждать, когда никто не придёт. Отвратительное чувство, не так ли?       Взгляд огоньков Скверны, что были у полудемона вместо глаз, пробежался по цепям, которые приковывали руки Майев к потолку.       — Признаться, я должен забрать назад часть тех проклятий, что посылал тебе, —сказал он задумчиво. —Даже ты, имея желание контролировать каждый шаг, давала мне больше свободы.       Майев громко хмыкнула. Присутствие Иллидана разжигало в ней давно забытый огонёк ненависти и злорадства, отчего женщина становилась смелее.       — Ответь серьёзно, — потребовала она. — Зачем ты пришёл?       Полудемон задумался, но буквально на несколько мгновений. Затем встал, выпрямив свои вечно согнутые ноги, и призвал в руки столь полюбившиеся клинки Аззинота. Майев резко выдохнула, понимая, что не стоит ждать ничего хорошего. Её собеседник нахмурился, проведя взглядом по всему телу эльфийки, а затем пренебрежительно ухмыльнулся.       — Пожалуй, пришло время отплатить за твою «доброту», — чёрный коготь прошёлся по зелёному лезвию, демонстрируя его остроту.       — Твой братец и твоя ненаглядная тебе этого не позволят.       Хотя, откуда Майев знать? Может, за то время, пока она находится в заточении, Малфурион стал настолько добрым, что решил поделиться своей женой со своим близнецом. Тиранда была бы только рада такому раскладу, Стражница в этом не сомневалась. А потом на какой-нибудь тупой друидский праздник один брат преподнёс другому подарок в виде возможности прервать жизнь своей бывшей тюремщицы. Это всё, конечно, было настолько тупо, что Майев даже позволила уголкам своих губ дёрнуться вверх, но если бы вся эта чушь была правдой, она бы даже не удивилась абсурдности происходящего.       Наверное, она всё-таки сошла с ума.       — Они узнают об этом слишком поздно, — прервал низкий голос глупый поток мыслей. — В лучшем случае тебя спохватятся через три-четыре месяца. А может, даже через пять, — злорадная ухмылка оголила ряд острых зубов. — В конце концов, никто тобой не интересуется уже почти пять лет.       Майев застыла, приоткрыв от удивления рот. Она смотрела на Иллидана в надежде увидеть признаки того, что он лжёт. Пять лет? Не может быть. Ведь с её публичного суда прошло… наверное, месяцев десять. Ну максимум год! Жрицы приходили к ней десять раз — это было единственное, что Песнь Теней была в силах сосчитать, — а наведываться они должны с периодичностью примерно раз в месяц. Но если предположить, что Иллидан прав… Быстро подсчитав года, Майев ахнула и закусила губу, осознав всё бедствие положения. Жрицы приходили к ней вовсе не ежемесячно, как это было заведено в период её правления Стражами. Они наведывались к ней раз в полгода, проверяя сетку защитных чар. Ведь как раз на этот период заклинания и были рассчитаны. Иллидан просто пришёл после очередного визита послушниц.       Выдохнув, Майев закрыла глаза и опустила голову. Вот, значит, как всё закончится. Бесславно, глупо и абсурдно; забытая всеми, проклятая своим народом и растерявшая его доверие, она будет убита клинком мерзкого осквернённого Предателя, которого стерегла всю свою жизнь. Майев была так погружена в свои печальные мысли, что даже не сразу заметила, как Иллидан зашёл к ней за спину.       — Помнишь, о чём я тебе говорил? — судя по тому, что полудемон снизил громкость голоса до шёпота, он опять присел около эльфийки. — Что однажды всё изменится. Что однажды я буду ходить вокруг твоей клети, а ты будешь заточена в кандалы. Что однажды я стану рукой правосудия, а ты — её жертвой.       Чёрные когти легли на плечо Стражницы, которое тут же начало противно ныть. Но это сейчас совершенно не волновало Майев.       — Что однажды ты станешь Предательницей, а я — твоим Возмездием.       Зелёное лезвие клинка прижалось к горлу. Майев сглотнула, ощутив от него демонический жар — и тут же поплатилась за неаккуратное действие струйкой крови, побежавшей по бледно-сиреневой коже.       — Я подарю тебе быструю смерть, —шептал Иллидан, — гораздо более быструю, чем ты заслуживаешь.       Вопреки этому утверждению, клинок чуть отстранился от горла.       — Даю тебе право на последние слова, Стражница.       Майев нахмурилась и закрыла глаза. Она никогда не думала о том, что хочет сказать перед смертью. Никогда не представляла, какие слова с её губ слетят последними. С какой мыслью она умрёт, какие образы возникнут перед её глазами? И что вообще потом: пустота, боль, умиротворение, вознесение? Ничего из этого раньше не интересовало Майев. Хотя, признаться честно, и сейчас не особо волновало. Около неё не бегают летописцы и не записывают каждый её вздох. Поэтому какая разница, что она скажет?       Но всё же у неё нашелся один вопрос.       — Джерод… Он жив?       По застывшему дыханию Майев поняла, что Иллидан явно ожидал услышать что-то другое.       — Жив, — сказал он через какое-то время.       Вопреки печальности происходящего, бывшая Стражница улыбнулась.       — Тогда передай ему, что… я всегда любила его.       Несколько секунд царило молчание — вязкое, тягучее и даже неловкое. Как будто Ярость Бури не ожидал именно такой просьбы. В конце концов, собравшись с мыслями, полудемон издал смешок.       — Он не приходил к тебе. Он бросил тебя. Он забыл тебя.       Клинок был куда-то убран, но вместо него сильная рука обхватила шею. Дыхание полудемона проскользнуло по плечу женщины, по щеке, по виску и, наконец, остановилось над самым ухом. Эльфийке захотелось отодвинуться, но мужская ладонь крепко фиксировала положение.       — Ему наплевать на тебя, Майев.       Теперь была очередь женщины усмехнуться.       — Твоя дорогая Тирандочка сделала когда-то то же самое с тобой. Но ты исправно просил меня сообщить ей, что твои чувства не угасли.       Майев запрокинула голову — настолько, насколько позволяло положение, — и посмотрела на Иллидана. Тот был недоволен едким напоминанием своей слабости, поэтому глядел на свою бывшую тюремщицу с нескрываемой ненавистью.       — Я люблю Джерода гораздо сильнее, чем ты любишь Тиранду. И если в тебе есть хоть капля чести, то ты найдёшь способ передать ему эти слова.       Эльфийка с трудом держалась в сознании. Наверняка её организм стал слабее в отсутствие защитных чар. Глаза начали закрываться против воли, но она каждый раз заставляла их снова открыться. Ей совершенно не хотелось пропустить свою смерть.       — Давай, Предатель, — Майев опустила голову, и, если бы не рука Иллидана, что всё ещё была на шее, уронила бы её к самой груди. — Сделай то, зачем пришёл.       В некотором роде мысль о близкой кончине радовала Майев. Не будет вечной жажды, вечного голода и вечной боли. Не будет неудобной позы, стёртой до крови кожи и потрескавшихся губ. Не будет темноты, цепей и решётки. Будет что-то другое — если, конечно, оно будет. Кстати, ведь её убийца — единственный, кто знает, что находится за границей жизни.       — Иллидан, — позвала Майев полудемона тише, чем планировала, — что там, после смерти?       Песнь Теней сама не поняла, зачем это спросила. Её язык начал заплетаться. Говорить стало сложнее, как, собственно, и собирать слова в фразы. Да и думать было сложно. Реальность будто ускользала от неё, не позволяя насладиться последними мгновениями жизни. Голова стала настолько ватной, что Иллидану пришлось прижать её к своей груди, чтобы она не упала вперёд.       …А зачем он это сделал?       — После смерти нет ничего хорошего, — в тон Стражнице, тихо ответил Предатель.       Клинок Аззинота блеснул в его руках. «Вот и всё», — пронеслось в голове у Майев.       — Но тебе пока рано об этом знать.       Демоническая сталь без труда разрубила цепи, которые сковывали руки эльфийки. Она непременно упала бы на пол, если бы Иллидан не придержал её. Последнее, что почувствовала Песнь Теней перед тем, как окончательно отключиться — это сильные руки, приобнявшие её тело. Одной рукой Ярость Бури обхватил плечи, а вторую запустил под ноги, тем самым оторвав её от земли.       — Спи, моя маленькая тюремщица, — прошептал Иллидан, покидая темницу со Стражницей на руках.

***

      Веки словно налились свинцом. Открывать их было тяжело и даже больно, но Майев не из тех, кто привык отступать. Спустя несколько попыток тело всё-таки послушалось, и Песнь Теней смогла увидеть окружающий эльфийку мир. И первое, что она увидела, был солнечный свет.       Свет, который она не видела уже пять лет.       Майев зажмурилась, а потом постаралась прикрыть глаза рукой. Сделать это было непросто, она практически не слушалась, сопровождая каждую попытку двигаться болью и противными покалываниями. Но то, что она могла ею двигать, уже было большой радостью. Наконец-то она не в цепях, не в темноте и не в тюрьме. Но… где же она?       — Когда я покинул темницу, небо озаряла луна. Я быстро привык к её свету. Можно сказать, что тебе не повезло очнуться днём.       До жути знакомый голос заставил женщину, забыв о трудностях, распахнуть глаза и повернуться к говорящему. Иллидан лишь слегка улыбнулся, увидев растерянность спасённой из плена Стражницы.       — С возвращением, Майев, — его голос, вопреки всем ожиданиям очнувшейся, казался вполне дружелюбным. — С возращением в сознание и с возвращением на свободу.       Не отойдя от шока, Песнь Теней озадачено огляделась. Она лежала на кровати в небольшом домике, который явно был построен эльфийской расой. Иллидан же сидел прямо в её изголовье, словно только и ждал, когда Майев очнётся. За окном, из которого пробивался тусклый свет, виднелись высокие многовековые деревья неестественного зелёного цвета, среди коры которых были видны прорехи Скверны. Собравшись с силами, Майев присела — совершенно не заботясь о том, что на ней нет ничего, кроме нижнего белья, — и сквозь стекло посмотрела на ближайшее окружение. Был виден колодец Элуны, несколько других домов, а также множество эльфов, снующих мимо них. Были там и друиды, и жрицы Элуны… и Иллидари.       — Где мы?.. — спросила Стражница.       — В Осквернённом лесу, в роще Шелеста Ветра.       Майев перевела свой удивлённый взгляд на говорящего. Эти владения всё ещё принадлежали ночным эльфам, хоть и перестали считаться безопасными. Но это означало, что Песнь Теней до сих пор находится на территории тех, кто заключил её под стражу, а значит, она до сих пор не в безопасности. Как и Иллидан, который тоже не должен быть желанным гостем в этих краях.       — Я ничего не понимаю, — честно сказала Стражница с растерянным видом. — Почему ты живой? Почему ты пришёл в земли эльфов? Почему тут полно твоих приспешников? Да чёрт с ними, — Майев внезапно осознала самое главное, — ты освободил меня! И… я жива. Хотя ты хотел мне отомстить.       Полудемон не прерывал её потока вопросов, лишь самодовольно скрестил руки на груди и с лёгкой полуулыбкой слушал недоумение женщины.       — Что, чёрт возьми, происходит, Иллидан?       Вместо ответа Ярость Бури отвёл взгляд, на мгновение задумавшись. А затем встал, отойдя в угол домика. Там он занялся чем-то, что Майев плохо видела из-за его широкой спины. Но, вроде как, этот процесс был похож на зельеварение.       — У нас не так много времени, — его голос звучал гораздо мягче, чем Майев ожидала услышать. — Мы действительно не в тех местах, где можем чувствовать себя безопасно. Но после того, как мой приспешник, Феронас Греховодник, помог очистить эти места от демонов, к Иллидари стали относиться с большим терпением. И даже уважением.       Звон стеклянной посуды и звук закипающей воды заставил полудемона говорить чуть громче.       — О своём возращении в этот мир я расскажу как-нибудь позже — слишком увлекательная история, чтобы рассказывать её впопыхах. Но что касается твоего освобождения…       По всему дому распространился приятный запах чего-то пряного. К своему стыду, Майев не могла вспомнить, что именно может источать такой аромат. Как же много обыденных вещей она успела позабыть…       — Пылающий Легион вернулся.       Уже в какой раз эльфийка ошеломлённо глянула на своего бывшего пленника.       — Снова?.. — спросила она, смешав в риторическом вопросе грусть и злость.       — Большинство порталов открыто на Расколотых островах, — продолжил Иллидан. — И, несмотря на то, что я смог собрать весомую армию из отдельных отрядов, помощь Стражей была необходима. Поэтому я отправился в Казематы…       В чёрных когтях мелькнуло что-то небольшое и, судя по блеску, металлическое.       — …И узнал, что мой братец упрятал тебя в темницу несколько лет назад.       Наконец, завершив свои махинации, Иллидан повернулся к тюремщице, неся ей большую кружку свежесваренного кофе. Майев даже затаила дыхание, глядя на эту белую посуду как на святую реликвию. Как она могла не узнать этот аромат? Раньше она обожала его и очень любила выпить чашечку после сна. Полудемон мешал напиток небольшой ложечкой весь путь до кровати. Когда его колени практически коснулись матраса, Ярость Бури протянул эльфийке кружку, и она аккуратно взяла её обеими руками, наслаждаясь согревающим теплом. Майев сразу же сделала небольшой глоток — и не смогла сдержать улыбки. Как же было приятно вновь ощутить этот вкус. Довольная Песнь Теней подняла глаза на Иллидана и даже не удивилась, увидев и на его лице умиротворённую улыбку.       — Так значит, тебе нужен был Командир Стражей? — усмехнулась женщина, вновь делая глоток. — Зачем тогда был весь этот спектакль с лезвием у горла и «оплатой за добро»? Ты думаешь, если бы ты сказал всё то же самое, что сообщил сейчас, я бы не пошла за тобой? Или боялся, что я настолько упряма, что откажусь сотрудничать с Предателем, невзирая на возможное вечное заточение?       — Признаться, была такая мысль, — Иллидан улыбнулся шире. — Но прежде всего я желал узнать, как ты будешь вести себя перед угрозой смерти. Я, конечно, не ожидал мольбы о пощаде или иного слёзного бреда… Но и ледяного спокойствия не ожидал.       Иллидан отвёл взгляд, почесав лоб около одного из рогов.       — Возможно, ты была так спокойна из-за сонного зелья, что я подмешал в воду из фляги.       — Так и знала, — покачала головой Майев, осуждая полудемона. — Не могла ведь я засыпать только из-за того, что защитные чары спали. Интересно, а мне безопасно пить этот кофе? Или там тоже что-то понамешано?       — Только твой любимый лиловый лотос. Редкостная гадость, как по мне.       Майев хотела что-то ответить, и, вроде как, это даже должна была быть шутка — настроение у Стражницы было приподнятым, но вместо этого эльфийка вдруг нахмурилась, и в её глазах сверкнула настороженность.       — Откуда тебе знать, что я пью кофе с лотосом?       Если о том, что у Майев есть пристрастие к кофе, можно было легко догадаться даже бывшему заключённому, — в конце концов, иногда Стражница приходила к его клети с кружкой в руках, — то о содержимом её напитка знали единицы. Это были некоторые из её приближенных Сестёр и…       — К слову, о Джероде, — хитро улыбался полудемон. Этот проклятый всё знал наперёд! — Мне бы не составило никакого труда передать твои «предсмертные» слова. Но… Может, тебе стоит сделать это лично, Стражница?       Не дожидаясь ответа, Иллидан сделал пару шагов назад, встав прямо около небольшого коридорчика, ведущего к выходу из дома.       — Джер! — крикнул низкий голос.       Сердце Майев сжалось. Резко выдохнув, она поставила кружку куда-то в сторону, слушая, как к хижине приближаются торопливые шаги. Полудемон сделал ещё один шаг назад для того, чтобы влетеший в дом эльф не сбил его с ног. Из-под капюшона вошедшего мелькнул взгляд родных золотых глаз.       — Мэв! — радостно воскликнул Джерод.       Он бросился к сестре, склонившись при этом в абсолютно неудобной позе, и обнял её.       — Мэв… — его голос звучал счастливо. — Мэв, наконец-то я увидел тебя. Как же я рад что с тобой всё в порядке! Как же я волновался! Прости меня, сестра, если бы я только знал, где ты заточена… Я требовал от Малфуриона информацию, где тебя держат, но он каждый раз отказывал, ссылаясь на то, что я освобожу тебя. Он говорил мне, что ты заслужила наказание… Да, ты натворила страшных дел, но кто заслуживает сидеть на цепях без возможности двигаться? Ох, Мэв, я так рад…       Обнимая брата и слушая все эти приятные слова, Майев лишь грустно улыбалась. Ей очень хотелось успокоить своего единственного родного эльфа, показать своё понимание и сказать те слова, что она доверила передать Иллидану. Сам полудемон, позволив себе несколько мгновений полюбоваться воссоединением семьи, предпочёл тихо покинуть хижину. Однако мысли своей тюремщицы он покидать не собирался. Подумать только, народ, который Майев любила и защищала, заточил её в темницу, а Предатель, которого она презирала и ненавидела, вызволил её оттуда. Получается… Иллидан был прав, когда говорил, что их народ невероятно глуп и слеп? И теперь Песнь Теней такая же Предательница, как и он? Или, наоборот, они с охотником на демонов — непризнанные герои?       Майев обязательно об этом подумает, но позже. Сейчас ей надо сказать Джероду те слова, которые она была готова говорить только под страхом смерти.