Десятитысячилетняя война. Иллидан/Майев: жанры и предупреждения

      Смерть для охотников на демонов не была чем-то необычным. Все они уже давно привыкли к этому неизбежному финалу существования. В глубине души каждого, кто влил в свои жилы мерзкую Скверну, юркой змейкой металась грустная мысль – тот, с кем ты ещё вчера делил последние капли пресной воды и кусочки зачерствевшего хлеба, уже сегодня мог упасть на землю, навечно погасив в своих глазницах зелёные огоньки.       Но Иллидан воспринимал потерю своих бойцов слишком агрессивно.       Лидер охотников понимал лучше многих, что битв без поверженных не бывает. Нет возможности низвергнуть господство Пылающего Легиона, не потеряв при этом сотни, если не тысячи храбрых воинов. Каждый раз, когда после очередного тяжёлого боя приходилось подсчитывать количество павших, внутри Ярости Бури что-то сжималось. Смотря на то, как его приспешники тащат на наспех сколоченных носилках очередного поверженного бойца, Владыка Иллидари против своего желания вглядывался в их лица. В такие моменты он ненавидел свою практически феноменальную память, которая, словно заядлый игрок в карты, один за другим сдавала личные факты о погибшем. У этого на Калимдоре осталась жена и дочь, которые не одобрили его вступление в Армию Погибели Легиона; а этот продал семейную реликвию, чтобы закупить для своих соратников столь необходимые медикаменты; а вот у этого убили сына во время Второго Вторжения демонов, за которого он так яростно желал отомстить. Внешне Иллидан оставался спокоен – его лицо лишь угрюмо хмурилось при виде ужасающей картины. Но внутри всё металось и орало, желая вырваться и мстить, мстить, мстить. За каждого, кого не дождётся семья; за каждого, чья жертва была не напрасна; за каждого, кто так и не дожил до желанной победы.       Однако сейчас, перед всеми присягнувшими ему на верность Иллидари, Ярость Бури не судья и не мститель. Сейчас он — лидер. И он обязан оставаться им, как бы боль не сжигала душу изнутри.       — Закончите сами, — стараясь скрыть в голосе тоску, Владыка отдаёт списки уже подсчитанных потерь кому-то из рядом стоящих, — а как управитесь, дайте клич по лагерю, чтобы родным погибших отослали письма с дурными новостями.       — Да, Лорд Иллидан, — кланяются ему приспешники, с пониманием относясь к необходимости покинуть эту процессию.       Уходя, охотник вслушивается в перешёптывания за спиной. Его воины обсуждают, как стойко их Владыка переносит тяжёлые времена, как он твёрд духом и как уверенно следует своей цели. Ярость Бури рад это слышать. Его Иллидари должны сохранять боевой дух, несмотря на происходящее.       Он был бы ещё больше рад, если бы эти утверждения были правдой.

***

      Прогулка в лесу, что когда-то был чудесной рощей, но теперь поражён проклятием Скверны, не принесла желаемого покоя. Чёрные когти так долго терзали молодое дерево, что дорвались до её бледно-желтой сердцевины. Иллидан, тяжело дыша и нервно кусая губы, старался не обращать внимание на ничтожную боль, что причиняли въевшиеся в кожу маленькие щепки. Вернее, старался не давить на дерево ещё сильнее, чтобы мелкие деревяшки не разрывали тёмно-фиолетовую кожу и не пускали течь еле заметными струйками светло-зелёную кровь. Но разум – тот самый мерзкий разум, что питал и без того растерзанное сердце своими отвратительными мыслями – твердил Владыке совершенно неправильные вещи.

Они погибли из-за тебя.

      Ярость Бури прекрасно осознавал, что это неправда. Он просчитывал множество тактических ходов и выбрал из них самый оптимальный, продвигающий отряды на несколько позиций вперёд и сокращающий боевые потери до самых низких значений.

Они умирали с твоим именем на губах.

      Так и должно быть — всегда есть боевые единицы, всегда есть главнокомандующие. Умирать за своего Повелителя, за его идеи, за его цель – это нормально для народа. Даже для такого странного народа, как Иллидари.

Их родные будут проклинать тебя.

      Рука чуть дёрнулась, почти впуская в подушечки пальцев новые занозы, но всё же сдержалась. Иллидан до скрежета стиснул острые клыки, почувствовав внутри закипание ярости. Но он нашёл, чем себя успокоить: родственники тех, кто сегодня издал последний вздох, и так его проклинали. И его, и всех его приспешников, и всю его деятельность — просто потому, что не понимали мотивов. К этому Владыка давно привык, поэтому сумел удержать свои эмоции в узде.       Но следующая мысль, молнией пронёсшаяся в голове, вывела полудемона из равновесия.

Ты поступил как Предатель.

      Рука сжала дерево так сильно, как только смогла. Рык, прерываемый тяжёлыми вздохами, вырвался из груди. Он был вызван не только болью, но и мыслями, что атаковали голову с разрушительной силой. Больше не стараясь сдерживать этот безумный поток, Иллидан только усугубил ситуацию, впившись острыми зубами в и без того растерзанные губы. Волна боли – не сильной, но весьма ощутимой – вновь пробежала по телу непроизвольными вздрагиваниями. Гораздо больше боли приносили возникающие в голове слова.                                                       Ублюдок                                                                               Мерзость                                           Тварь                                                                                     Слабак                                                             Подонок       Иллидан терпел. Терпел изо всех сил, стараясь сконцентрироваться на остатках все ещё ясных мыслей, что цеплялись за адекватность. Он приказывал внутреннему голосу замолчать, искренне желал разжать ладонь и прекратить искусывать губы в кровь. Но огромная пучина ненависти и гнева, что буквально поглощала охотника, заставляла винить себя, снова царапая руку о древесину и откусывая мелкие кусочки кожи во рту.       Предатель.                                     Предатель!                                                                         ПРЕДАТЕЛЬ!       Ярость Бури не выдержал. Он закричал – негромко, не желая привлекать ненужного внимания, и недостаточно, чтобы выпустить накопившееся горе. Ладонь прошлась вниз по коре, получив множественные порезы и занозы. Тяжело дыша, Иллидан посмотрел на руку, что выглядела теперь до отвратительного страшно: разодранная, осквернённая и мерзкая. Как и сам полудемон.

Мало! — хрипел голос в голове, — Страдай! Страдай сильнее!

      Здравая часть разума Иллидана, что хоть как-то сопротивлялась происходящему, буквально завопила от ужаса. Охотник на демонов очень хотел её послушать, но ненависть, слепая и лютая, заставила сделать жуткое. Подняв руку повыше, полудемон, замахнувшись, дал себе звонкую пощёчину. От внезапной скользящей боли свело челюсть, сопровождая удар мерзостными покалываниями.       Губы саднят, ладонь словно горит, лицо пульсирует. И это всё вызывает у Ярости Бури приступ непонятной ему самому эмоции – то ли хныканья, то ли смеха. А может, и того и другого сразу.

Другого ты не заслуживаешь, грязное отрепье. Думал, что ты силён? Смел? Закалён? Нет, мразь. Ты ничтожество. Ты урод – моральный, ментальный и физический. Ты не заслужил ничего хорошего. Ни радости, ни счастья, ни поддержки.

      Вторая пощечина прилетела неожиданно — и была ещё сильнее предыдущей.

Ты даже жизни не заслужил!

      Разум отступил куда-то настолько глубоко, что уже никак не мог повлиять на происходящее. Осталось только отчаянье — бескрайнее и тягучее, как зыбучий песок в пустыне. Иллидан увязал в нём сильнее и сильнее, раз за разом нанося по своей голове новые удары. Ладонь уже не оставила на себе живого места, поэтому пришлось воспользоваться второй рукой. Когда в голове уже звенело от непрекращающихся пощечин, досталось ни в чём не повинному дереву. Охотник на демонов ломал его, нанося удары пока ещё неповреждённым кулаком второй руки, но вскоре и по нему потекла струйка крови, попав на запачканный бинт. Ствол дерева не был достаточно толстым, чтобы выдержать ярость Иллидана, поэтому быстро сломался пополам. И тут же окропился кровью – по торчащим из пня щепкам полудемон со всей силой ударил широко расправленной ладонью. Ох, как же глубоко в недавно целостный кожный покров вонзились острые деревяшки.

      Ты не заслуживаешь друзей. Да у тебя их и нет, ведь никто тебя не желает терпеть. Ты не заслуживаешь родных. Твой брат презирает тебя, стыдясь факта твоего существования. Ты не заслуживаешь любви. Тиранда отвернулась, как только увидела твоё гнилое нутро.

      Иллидан уже ничего не понимал и совершенно себя не контролировал. Он хотел лишь одного — заглушить физической болью душевную. Из его рта вырывались звуки, которым он сам не мог дать определения — то ли завывания, то ли хрипы, то ли всхлипы. Когда ладони уже были достаточно истерзаны, чтобы им было больно даже без прикосновения к окружающим объектам, Иллидан вновь посмотрел на них. Даже испорченное Скверной зрение позволило различить тот чудовищный фарш, в который превратилась ещё несколько минут назад здоровая кожа. Кровь лилась без остановки, маленькие мясистые кусочки были оторваны, кора и грязь смешалась в буро-зелёную кашицу.

Да, да, да! — шептало зло внутри, — Ровно то, что ты заслуживаешь!

      Палец с острым когтем потянулся к бинтам на руке. Зацепившись за краешек, он двинулся вниз, не только разрывая этим движением потасканную ткань, но и оставляя на теле новый след боли. Обрывки некогда белой ткани упали на землю, демонстрируя чёрные демонические наросты. Как же Иллидан их ненавидел… и всегда мечтал от них избавиться.

      Ты не заслужил даже такого дерьма, как демоническое обличье. Даже для него ты слишком жалок.

      Еле живые фиолетовые пальцы схватились на небольшую шишечку потемневшей кости.                 Жалок       Они сжали нарост изо всей силы, стараясь обхватить его достаточно крепко.                                               Жалок       Иллидан не хотел этого. Совсем не хотел. Но остановиться не мог.                                                                                         ЖАЛОК!       Рука рванула на себя. Кусочек кости выдернулся из кожи, с характерным хрустом отломившись от внутренней части. Боль — слово, которое не подходит для этих ощущений. Это не просто боль; это – агония, безумство, помешательство. Это никогда не должно происходить, никто не должен это испытывать, ни одна живая душа не должна тонуть в этом небытие. Но Иллидан тонул, чувствуя, как сходит с ума, как ныряет в этот омут с головой.       Он считает себя уродливым, мерзким, отвратным. Он считает, что всё это время зря цепляется за свою жалкую жизнь. Он не заслужил даже мимолётного счастья и должен страдать так долго, как только будет существовать его душа.       Он ненавидит себя.       И это были его собственные мысли.

— Ты что творишь, идиота кусок?

      Внезапный вскрик словно отрезвляет разум. Полудемон оборачивается на звук и видит фигуру, которую меньше всего желал бы сейчас видеть. А она бросается к нему, с ужасом осматривая демонические руки.       — Что ты тут делал, Иллидан? — спрашивает Майев с растерянностью в голосе.       Ему нечего ответить. Он лишь мотает головой, безмолвно сообщая, что он сам не особо отдаёт отчёт произошедшему только что самобичеванию. Стражница поднимает голову, смотря на его лицо, и сквозь прорези шлема Ярость Бури видит в них страх и панику. Странно, но это немного успокаивает.       — О Элуна, да ты… Святые Боги, да ты же на себе живого места не оставил!       Её растерянность передаётся Иллидану, правда, совершенно по другой причине: волнение в голосе той, что обычно строга и сурова, слышать так необычно… и так приятно.       — Тебя же силой Света не вылечить… Чертов Предатель…       Слово, что ещё недавно уничтожало разум, из её уст не вызывает никаких противных чувств.       — Идём, глупое создание! — Майев хватает замешкавшегося Иллидана за каким-то чудом не покалеченное запястье. — Может, дренеи знают, что делать…       Песнь Теней, потянув охотника за собой, уводит его подальше от окровавленного обломка древесины.

***

      — Какой ужас, какой же ужас...       Дренейка вертится вокруг Владыки, не жалея лечебной мази на его свежие раны. Майев сидит поодаль, отложив свою обожаемую глефу и сняв отвратительный шлем, и угрюмо смотрит в землю. Иллидан лишь изредка бросает на неё косой взгляд, стараясь осознать, что всё произошедшее в лесу не было обычным ночным кошмаром. Впрочем, боль не даёт забыть о недавних событиях.       — Неужели такие увечья можно получить, просто неудачно схватив поленья? — спрашивает медик-дренейка, не пряча в своём голосе сомнение.       Прежде, чем Иллидан успевает сообразить с ответом, в разговор вклинивается Майев:       — Видела, что жаровни на северном берегу снова горят? Если бы не этот страдалец — бойцы у моря сейчас бы дрожали от холода. Никто иной не смог бы принести столько древесины за один раз.       — И то верно, — отвечает медик, словно извиняясь за недоверие.       Некоторое время Иллидан наблюдает за ловкими пальцами дренейки, что аккуратно касаются повреждённых участков руки. Мыслей в голове нет, а по всему телу растеклась противная усталость. Хочется искупаться, укрыться чем-нибудь тёплым и провалиться в сон; для полудемона даже это желание буквально несбыточная мечта. А больше ему ничего и не хотелось.       Ну, разве что понять, какого чёрта Майев всё ещё здесь.       — Леди Страж! — обращается внезапно к ожидающей медик. — Я замочила бинты в обезболивающем зелье. Не могли бы вы оказать мне услугу и перебинтовать его руки? У меня вот-вот начнётся обход лежачих больных. Ничего сложного, просто обмотайте ладони, а пальцы...       — Разберусь, — сухо отвечает эльфийка, вставая с места и подходя к миске с мокрыми тряпками. — Иди.       Лекарь кивает в знак благодарности и, пожелав Лорду Иллидану скорейшего выздоровления, оставляет его наедине со Стражницей. Владыка, проводив взглядом дренейку, старается понять, как ему реагировать на всё происходящее. На свой срыв, на явное беспокойство Майев и на поддержку откровенно глупой лжи о неудачно схваченной охапке дров. В любое другое время он бы без раздумий прогнал Стражницу куда подальше, не доверив ей своё лечение. Но сейчас, очевидно, она никуда не уйдёт.       — И что это было? — слышится строгий голос.       Майев, отжимая куски марлевой ткани, полностью сосредоточена на процессе и не смотрит на Иллидана. А тот и не желает, чтобы она на него смотрела — сидеть с руками, что всё ещё кровоточат в некоторых местах, и терпеливо ожидать помощи ему совершенно не нравится. Да и выглядеть беспомощно перед той, что держала его в неволе многие тысячелетия, очень некомфортно. Но о каком комфорте вообще может идти речь, когда рядом находится тот, кто увидел твою истерику?       — Ах да, ты не расскажешь, — хмыкает женщина. — Ты же гордый.       Иллидан ничего не говорит, лишь поджимая истерзанную своими же зубами губу. Да и если бы хотел, не смог ничего сказать: у него нет желания даже просто разговаривать, а на объяснения и пререкания просто нет моральных сил. Еле слышно вздохнув, Майев, взяв миску, подходит к Иллидану и садится перед ним, осматривая его ладони.       — Здорово же тебя переклинило, — говорит она то ли с сожалением, то ли с осуждением.       Тонкие пальцы подхватывают ткань и начинают накладывать её на растерзанную кожу. Ярость Бури чувствует боль, но лишь усмехается в своей голове — она ничто по сравнению с недавней выходкой. Майев ловко оборачивает ткань вокруг ладони — чувствуется практика военного командира.       — Может, всё же что-то расскажешь? — вновь спрашивает Стражница.       — Я не собираюсь ничего объяснять, — безэмоционально отвечает Иллидан.       — Прояви хоть каплю уважения, Предатель.       И почему это слово не отдаётся в душе тоской, если его произносит именно Майев?       — У меня нет желания говорить, — вторит Владыка тем же тоном.       — А придётся! — зло и немного раздражительно хмурится Песнь Теней, поднимая на лицо Иллидана свой взгляд. — Или ты думаешь, что я забуду об этом через пару минут? Ну уж нет. Если ты хочешь, чтобы это осталось между нами, потрудись рассказать, что за мурлок тебя укусил.       Владыка поморщился.       — Шантаж неуместен, — коротко сообщил он. — Тебе всё равно не поверят.       — Проверим?       Ярость Бури хотел что-то грозно ответить, но лишь отвёл взгляд, как и Стражница, возвращаясь к бинтам. Майев и вправду никто не поверит: она была известна всем в округе как ярая ненавистница Иллидана, поэтому грязным слухам из её уст никто бы не удивился. Но не об этом думал полудемон. Песнь Теней видела всё, с самой первой пощечины; она успела сообщить об этом, пока буквально тащила своего бывшего пленника за собой, ругая за глупые выходки. И, несмотря на полное безумие, поглотившее искорёженный Скверной разум в тот момент, не оставила его в одиночестве и даже поддержала в попытке придумать нелепую историю для лекаря. Учитывая все эти обстоятельства, Иллидан задаётся только одним вопросом: почему она так сделала?       — Сначала ответишь ты, — говорит Ярость Бури, следя за тем, как его ладонь почти полностью покрылась бинтом. — Почему ты вмешалась?       — А не нужно было?       — Не отвечай вопросом на вопрос.       Скорчив недовольную гримасу, Майев неохотно сказала:       — Я всё ещё твой Страж, Иллидан. Твоя сохранность — моя задача, как бы мне ни было это стыдно произносить под взором Элуны.       — Долго придумывала?       Взгляд белых глаз вновь уставился на собеседника, но в этот раз в нём читалось удивление. Наверное, не ожидала увидеть, как губы полудемона образуют ухмылку.       — Может, ты сама и веришь в эту глупую выдумку, но я в неё верить не собираюсь. Ты давно не тюремщица, а я давно не заключённый. И хоть мой разум помутнён...       Иллидан осёкся. Заминка Майев легко развязала ему язык. Какой глупый проступок — он сам только что назвал себя сумасшедшим. Не то чтобы у него была хоть какая-то возможность скрыть своё помешательство на самоповреждении от этой женщины, — учитывая, что она сама его видела, — но обсуждать это с ней он совсем не желал. Однако, Песнь Теней уже смотрела на него с нескрываемым любопытством.       Тяжело выдохнув, Иллидан, отведя взгляд, сказал:       — Скажешь правду — отвечу тем же.       Ему самому не верилось, что он так просто сдался. Видимо, всё-таки хотел с кем-то поделиться своим горем. Может, не так откровенно читалась эта мысль в его голове, но зато очень была видна в его поведении. Так что Владыка решил извлечь из этого глупого желания не вовремя раскрыть свой рот хоть какую-то выгоду и вывести свою тюремщицу на чистую воду. И, кажется, это получилось. Завязав на запястье мужской руки узелок, Стражница, отжимая второй бинт, тихо произнесла:       — Я... испугалась за тебя.       Иллидану даже говорить ничего не надо было, его резкий поворот головы выдал удивление гораздо лучше любых слов.       — Мне казалось, что ты вступил в бой. — Вторую руку тоже начала обволакивать прохладная ткань. — Я уже приготовилась ринуться к тебе, желая присоединиться, но ждала появление противника... и не дождалась. Лишь смотрела, как ты яростно бьёшь самого себя.       Слышать правду было противно. Кто объяснит ему, в каком тумане был его рассудок, когда происходили эти события? Сейчас, на трезвую голову, это казалось абсурдом. А тогда казалось необходимым.       — Иллидан...       Голос, донёсшийся со стороны Стражницы, как будто ей не принадлежал. Такой тихий, такой спокойный, такой... заботливый, какой он никогда не слышал от неё. Особенно странно это было в сочетании с её глазами, смотрящими на Ярость Бури с сочувствием и даже некоторым сожалением.       — Зачем ты это делал?       Только сейчас он обратил внимание, что её руки уже не бинтовали раны, а ласково обхватывали его ладонь, несильно сжав в знак поддержки. Чувство, которое заставило Иллидана прекратить страшные действия в лесу, вновь затеплилось в груди. Снова стало приятно от её неравнодушия. И так странно, что именно она, та, кого он проклинал десять тысяч лет, сейчас не даёт ему опуститься на самое дно собственного несчастья.       Что ж, её слова были правдивы. А значит, надо честно выполнить свою часть сделки.       — Я сгораю изнутри, — тихо произнёс полудемон, стыдясь этих слов.       Майев чуть нахмурилась, не совсем понимая смысл фразы, но всё ещё смотрела на Иллидана с неподдельным волнением.       — Слишком много эмоций, слишком много чувств, — полудемон уставился в пространство, стараясь собрать хаотичные мысли в целое высказывание. — Отвратительных эмоций и чувств. Утрата, сомнение, недоверие, опасение, ненависть... Перечислять можно долго. И все они жгут мою душу.       Иллидан поднимает ладонь, которую Майев уже успела перебинтовать, и смотрит на уже успевшие пропитаться зелёной кровью бинты.       — Иногда языки пламени рвутся наружу. Используют моё тело как топливо, чтобы продолжать гореть. В эти моменты я просто жду, пока огонь погаснет, и всё вернётся на прежние места. Но иногда.... иногда он лишь разрастается, становясь пожаром.       Опустив руку, Ярость Бури снова смотрит перед собой, с трудом подбирая слова для следующей фразы.       — И я хочу, чтобы он сжёг меня дотла.       От этих слов внутри всё свернулось. Охотник впервые за всё время страдания этим отвратительным недугом признался кому-то, в том числе и себе, в ненормальности происходящего. В желании навредить самому себе, унизить себя, испытать на себе боль. Иллидану, который сидит сейчас здесь, казалось просто немыслимой эта глупая мысль. Неужели он, первый охотник на демонов, Владыка Иллидари, основатель Армии Погибели Легиона может заниматься такими глупостями, как нанесение увечий своему же телу? Бред, конечно же не может. И не стал бы это делать никогда в своей жизни — как будто в этом мире мало тех, кто хочет покалечить его. Гордость даже не позволяет вспоминать о странном поступке, выкидывая его из памяти как ненужную информацию. И всё становится как обычно: сражения с демонами, продумывание планов и тактик, поиск новых союзников... А потом внезапная вспышка, а за ней снова боль, шок и страдание. И всё это повторяется снова и снова.       — У тебя есть что-то, чем можно это... заменить?       Вопрос у Майев довольно глупый: если бы Иллидан мог, и, самое главное, знал, как можно избежать этих внезапных приступов агрессии к самому себе, он бы давно это сделал. Но сейчас даже на высокомерие сил не находится. Поэтому он лишь молча отрицательно мотает головой, угрюмо хмурясь своим мыслям. От Стражницы последовал негромкий выдох, за которым она продолжила бинтовать вторую ладонь полудемона. Проследив за этим действием, Ярость Бури вдруг осознал, что у него есть к своей бывшей тюремщице очень волнительный вопрос. И даже не глупый.       — Почему ты вдруг испугалась за меня?       Женские руки застывают, оставляя бинт незатянутым. Песнь Теней поднимает глаза, смотря в лицо Иллидану, но ничего не отвечая.       — Я был уверен, что тебе за счастье видеть такую картину. Даже удивлён, что ты не подсобила, кинув в меня пару камней или напав со спины.       Майев некоторое время молча смотрит на собеседника, думая о чём-то своём. А затем, отведя взгляд, закусывает часть нижней губы и слегка пожёвывает её, будто волнуясь. Продолжается это недолго, вскоре Стражница произносит задумчивым голосом:       — Что бы сделал ты, если бы я била себя?       Вопрос внезапный, но очень занятный. Иллидан не спешит отвечать, крепко задумавшись. В голове живо выскочили яркие картинки: грозная Стражница, что известна всему Азероту как женщина стальных нервов и непоколебимой воли, внезапно бьёт себя по щеке с оглушительным хлопком. Не успокоившись, она хватается за лезвие глефы голыми руками, оставляя на ладони неглубокие порезы. Затем этим же оружием надрезает свою впалую щеку, позволяя кровавой капле стечь до самой шеи. Мурашки побежали по спине полудемона, и он тут же пошевелил крыльями в попытке прогнать их. Даже в его фантазии эта картина была отвратительна, ведь Майев... Следующая мысль, посетившая рогатую голову, вызвала большое удивление.       Майев не должна причинять себе боль.       Казалось бы, какая Иллидану разница? Она пленила его, она унижала его, она пытала его, и всё это продолжалось много веков. За всё время он так свыкся со своей ненавистью к Командиру Стражей, что уже привык к тёмным мыслям о насилии и издевательстве над эльфийкой. Но почему-то была огромная разница в том, когда его воображение предлагало самому охотнику выступить в роли мучителя, и когда оно же представляло самобичевание Стражницы. В первом случае всё казалось логично и закономерно — кровь за кровь. Во втором же... Было что-то неправильное в этой мысли, в этом чувстве, в этой фантазии. Майев резко становилась из сильной, смелой, отважной воительницы маленькой, хрупкой, сломанной душой. И это так сильно контрастировало с её образом, что совсем не походило на правду.       И всё же, что бы сделал Иллидан, заметив, что Песнь Теней калечит саму себя? Для начала, растерялся. Некоторое время он бы просто пялился на неё, не веря своему великолепному призрачному зрению. Но как только осознание достигло бы его разума, он бы без раздумий вырвал глефу из её рук, чтобы прекратить это отвратное действо. Потом... Наверное, наорал бы на неё. Попытался криком вставить ей мозги на место, желая, чтобы она раз и навсегда выкинула из головы мысли о подобном. Затем остановил бы кровь, перевязал порезы как мог и потащил бы к лекарям, чтобы они сами решили, как залечить свежие раны. Всё то время, пока Майев беспокойно сидела бы напротив медика и тихим голосом сообщала ему, что неловко споткнулась и схватилась за остриё глефы в попытках удержать равновесие, Иллидан сверлил бы её злостным взглядом, пытаясь представить причину, по которой Майев так ужасно относилась к самой себе.       Вкратце, он бы сделал всё то же самое, что сделала Стражница.       Не ожидавший получить такой итог своих раздумий охотник поднял голову. Как только Ярость Бури заглянул в глаза собеседницы, он сразу понял: она прекрасно знает, о чём он думал всё это время.       — Мы так долго знаем друг друга, Иллидан... — сказала она негромко. — Мы уже просто не можем относиться друг к другу равнодушно. Как бы сами этого ни хотели.       Обхватив обе его руки, эльфийка аккуратно провела большими пальцами по перевязанным ладоням. А затем... Погодите, Владыке не показалось? Майев... улыбнулась?       — К тому же, что я за охотница, если моя добыча убьёт сама себя? — сказала она чуть более весело. — Я же не переживу этого позора.       — Не переживёшь? — наигранно удивлённо повторил Иллидан, тоже позволив уголкам губ дёрнутся вверх. — Значит, у меня всё-таки есть причина этим заниматься.       — Даже не вздумай! — зло сверкнула Стражница прищуренными глазами.— Ещё раз застану тебя за подобным занятием — самолично причиню тебе такую боль, что ты сразу забудешь о своих глупых выходках!       — Знаешь, Майев, поддержка немного не так работает.       — Я бы приняла эти слова за правду, если бы не смотрела на твою улыбающуюся рожу.       На это Иллидану оставалось лишь усмехнуться. Стражница быстро сделала ещё пару оборотов марлевой повязкой, и вот и на втором запястье красовался крепкий узелок, надёжно удерживающий повязку на повреждённой коже. Полудемон покрутил своими руками, оглядывая их с обоих сторон.       — Не знаю, как ты будешь держать свои клинки, — скривила Песнь Теней губы, — но вообще, хорошо бы пару дней ничего не трогать. Так что постарайся как-то поаккуратнее лапать всё вокруг.       — Как же непривычно видеть в твоих действиях что-то кроме безграничного гнева, — с неожиданной добротой и даже легкой мечтательностью в голосе сказал пострадавший.       Женщина вновь мимолётно улыбнулась, но быстро вернула на лицо маску серьёзности.       — Это разовая щедрость, Предатель. В следующий раз вместо меня будет говорить моя глефа.       Майев отвернулась, складывая остатки бинтов обратно в миску и снова замачивая их. Смотря ей в спину, Иллидан задумался: как же его состояние, близкое к безумию, так быстро сменилось на позитивный настрой? Стражница так легко вывела его из дебрей отвратительных мыслей, из которых сам охотник был выпутаться не в состоянии. Как ей это удалось?

Просто она сжалилась над тобой.

      Внутри всё внезапно похолодело, а потом тело кинуло в жар. Ярость Бури с лёгким испугом глянул на свои забинтованные руки и испытал то, чего так боялся: наслаждение этим зрелищем. Неужели опять...

Майев лишь издевается над тобой своей заботой. Она-то лучше всех знает, что именно этого ты и хочешь. На самом деле, для неё ты жалкое ничтожеств...

Заткнись!

      Иллидан решительно сжал кулаки. Он почувствовал боль: кровь выделилась из множества мелких ранок, кожу словно кололи маленькие иголочки, недавно образовавшиеся засохшие корки снова порвались. Но у этого действия было одно важное последствие: оно не принесло никакого удовлетворения. Это противно, это неприятно, это плохо — Иллидан искренне радовался тому, что в этот раз не почувствовал от причинённой боли ничего, кроме её самой.       

Ты лишь оправдываешь свою никчёмность, грязный ублюд...

За-ткнись. Я больше не причиню себе вреда.

      — Майев?.. — позвал Иллидан Стражницу слишком весёлым для таких мыслей голосом.       Обернувшись, Песнь Теней нахмурилась, подходя к Ярости Бури вновь.       — Что я говорила только что? — недовольно сказала она. — Твой рогатый лоб не в силах удержать в голове мысль, что тебе не надо...       Охотник, игнорируя начало бранной речи, схватил Майев за руки, заключив её ладони в своих. Удивлённо выдохнув и замерев на месте, женщина посмотрела на наглого полудемона с недоверием, как бы спрашивая, что происходит.       

Ей неприятно даже касаться...

Нет, ей приятно меня касаться. А вот тебя это касаться не должно.

      Что бы в голове Иллидана ни вело с ним диалог, оно предпочло заткнуться, поэтому говорить начал сам полудемон, обращаясь к Майев:       — Не могу отрицать, что меня воодушевила твоя доброта по отношению ко мне.       Эльфийка приоткрыла рот, смотря на своего собеседника расширившимися от удивления глазами. Не дав ей ничего сказать, Ярость Бури продолжил:       — Впервые в жизни я готов признать: ты была права. Мы слишком многое пережили вместе, чтобы не обращать внимания на состояние друг друга. И если ты против своей воли беспокоишься за меня, то я, сам того не желая, благодарен тебе за твои чувства.       Иллидан постарался мило улыбнутся, острые клыки сильно мешали это сделать.       — Твоё неравнодушие помогло. Ведь я только что хотел снова... Ты понимаешь.       — Что?.. — ещё больше всполошилась Майев. — Прямо сейчас?       — Да. Но не стал. Потому что подумал о тебе... и твоей заботе.       Песнь Теней неловко бегала взглядом от доброй улыбки, что украшала лицо полудемона, до когтистых рук, что сжимали её ладони. Даже плащ и широкие наплечи не смогли скрыть стеснительно поджатых плеч, а щёки выделились тёмным румянцем.       — Но я же ничего такого не сделала?.. — несмело сказала она.       — Не прибедняйся, — покачала полуэльф рогатой головой. — Ты сделала больше, чем должна была сделать моя Стражница. Но если вдруг ты думаешь, что этого ничего не значит... — Иллидан усмехнулся. — Что бы ты почувствовала, если бы я начал заботиться о тебе?       Песнь Теней на мгновение встрепенулась, а потом и её лицо посетила милая улыбка. Отвернувшись, она спрятала своё стесняющееся лицо за локонами поседевших волос. Иллидан, чуть наклонившись и подавшись вперёд, приблизился к своей бывшей тюремщице.       — Спасибо, Майев, — негромко сказал он, вложив в эту фразу всё то тепло, что теперь грело его изнутри.       Призрачное зрение позволило разглядеть спрятанную за длинными белыми волосами счастливую улыбку на лице Стражницы.

***

      Удар. Кувырок. Поворот. Блок. Отскок. Защита. Натиск.       Всё по новой.       На песчаной площадке, утыканной наспех сколоченными манекенами, даже в столь поздний час не прекращались звуки боя. И если обычно на ней можно было увидеть юных новобранцев, буквально впервые взявших в руки меч, то сегодня её посетили личности, особо в тренировках не нуждающиеся.       Но Иллидан не мог не признать: сражаться с Майев ему нравится.       Несмотря на многовековую ненависть, они редко имели возможность скрестить клинки напрямую. Самый долгий их бой — по иронии судьбы, ставший последним в жизни Владыки — не длился и пяти минут. Сейчас же прошло уже более получаса, а сражение и не думало заканчиваться. Эта неугомонная женщина использовала против бывшего пленника максимально изощрённые приёмы — от создания своих копий и чародейских ловушек до банальных дымовых бомб. Полудемон не знал, что ему ожидать от соперницы в следующее мгновение, что заставляло постоянно напрягать не только призрачное зрение, но и охотничье чутьё. Конечно, и он не отставал — Майев уже пару раз успела оказаться оглушённой и даже один раз имела неосторожность испытать на себе паралич. Однако и такие преимущества не давали Иллидану уверенности в своей победе. Как удивительно и приятно было сражаться с тем, кто был равен ему в искусстве боя.       Ещё больше радовал тот факт, что предложенный Майев способ вымещения эмоций действительно работал.       — Так, довольно! — выкрикнула Стражница, когда Иллидан в очередной раз взмыл в воздух, и стянула с себя шлем. — Я буквально чувствую, как на моём теле не остаётся живого места.       — Уже сдаёшься? — усмехнулся полудемон, опускаясь перед ней на землю. — Что ж, понимаю. В твоём преклонном возрасте надо почаще отдыхать. Может, принести тебе пледик с кружечкой чая да какую-нибудь книгу о домоводстве?       Глефа сверкнула, отразив на своём лезвии блик луны, и мгновенно оказалась у горла наглого полудемона, едва его не задев.       — Пожалуй, себе я захвачу книгу о правилах этикета, — лишь улыбнулся на этот выпад Владыка.       Довольно ухмыльнувшись, Майев убрала оружие и, уйдя с поля для сражений, без стеснения потянулась, разминая забитые мышцы. Иллидан тут же оказался рядом, не отказывая себе в удовольствии прилечь на мягкую густую траву. Хрустнув косточкой где-то в районе поясницы, Песнь Теней присоединилась к нему, буквально рухнув совсем рядом с лежащим.       — Ты вообще завтра сможешь встать? — не останавливался полудемон, продолжая подшучивать. — Или мне заранее пригласить к тебе лекаря?       — Ещё одно слово, и я сделаю так, что ты не встанешь никогда. — Взгляд Стражницы метнулся на хитрое лицо. — Как ты помнишь, у меня уже есть в этом опыт.       Иллидан показал свой наигранно злой оскал и, подперев голову рукой, посмотрел на звёздное небо, погружаясь в собственные мысли. Несмотря на недавний бой, на душе было невероятно спокойно. Те взаимоотношения, которые у него сейчас образовались с бывшей тюремщицей, устраивали Владыку гораздо больше бесконечной неприязни и вечных ссор. Теперь их подколы больше походили на битву острот, чем на желание как-то поддеть друг друга. А тренировочные бои, которые они устраивали с завидной регулярностью, не оставляли сил ни на оскорбления, ни на ненависть. Но всё это и в половину не нравилось Иллидану так сильно, как ощущение давно позабытых чувств — поддержки и понимания. После того ужасного события Майев стала относиться к Ярости Бури гораздо добрее. Она взяла со своего союзника обещание: сообщать ей каждый раз, когда у того снова случится приступ самоненависти. Сначала охотник не хотел соглашаться, но потом, поразмыслив, осознал, что никто, кроме его Стражницы, не интересовался внутренними переживаниями полудемона так рьяно и так искренне. Отвергать эту помощь было глупо, как и сам факт её необходимости. Поэтому, наравне с данным обещанием, Иллидан и сам себе дал указание: стараться открываться Песни Теней по мере возможностей и желания, рассказывая, что творится в его осквернённой душе. И вроде как, у него это неплохо получалось.       — Майев, — задумчиво позвал полудемон лежащую рядом эльфийку, — ты не могла бы... снова поддержать меня?       Подобные просьбы всё ещё давались с огромным трудом, каждый раз переступая через какой-то невидимый барьер. Но Иллидан понимал, что эти стены, которые он возводил вокруг себя тысячилетиями, ломать просто необходимо. Если он не хочет снова гнить в своих собственных переживаниях, нанося самому себе увечья, надо делать шаги навстречу другим. Хотя бы той, кто действительно хочет помочь.       Словно подтверждая данные раздумья, Стражница плавно кивнула. Иллидан протянул ей руку ладонью вверх, и Майев положила свои пальчики поверх неё. А затем нежно и аккуратно погладила грубую мозолистую кожу, покрытую свежими шрамами. Взгляды двух бывших врагов встретились, и охотник почувствовал, как его губы сами принимают форму доброжелательной улыбки. Песнь Теней ответила тем же, а затем тут же спрятала своё лицо за травинками.       — Ты снова скажешь, что в этом нет ничего особенного, — прошептал полудемон, пододвигаясь чуть ближе, — но для меня это очень важно.       Майев понимающе кивнула.       — Ты хотел снова... сделать то самое?       — Нет, — честно ответил полудемон. — Я просто хотел почувствовать твоё тепло.       Командир приподняла голову, с лёгким удивлением посмотрев на полуэльфа, а затем, смутившись, снова опустила её на траву, на этот раз постаравшись зарыться в неё более тщательно. Иллидан смотрел на это с наслаждением. Как же она мила, когда стесняется.       — Каждое твоё прикосновение для меня особенное, — чуть осмелев, посмел сделать комплимент полудемон. Но затем голос приобрел озорной тон. — Даже если это — прикосновение твоей чёртовой глефы.       Из травы послышался мягкий смешок, на который Ярость Бури ответил улыбкой и вновь умиротворённо посмотрел на небо, снова погружаясь в приятный водоворот размышлений. Мягкие подушечки пальцев ещё долго выводили на его ладони только одной эльфийке известные узоры.