Десятитысячилетняя война. Иллидан/Майев: жанры и предупреждения

      Шум и гам повсюду, яркие лампы праздничных огней пестрят своим светом, эль и пиво текут рекой. Счастливые дворфы, довольные люди, улыбающиеся орки и добрейшие тролли. Веселье витает в воздухе, окутывая всех подвыпивших воителей тёплой воодушевляющей аурой. Сегодня счастлив абсолютно каждый — вне зависимости от пола, расы, класса и фракции.       — Кил’джедан повержен! — кричат глашатаи из каждой улочки Даларана. — Зло кануло в Бездну!       Эти возгласы гуляки встречают радостным гулом и улюлюканьем. Атмосфера общего сплочения после сегодняшней победы настолько скрепляет, что всем вокруг просто нет дела до старых обид и былой вражды. Все просто хотят хотя бы на этот вечер забыть о печальном прошлом, о тяжёлых временах, о предшествующих этому великому дню потерях.       Майев этого хочет особенно.       После четвёртой кружки фирменного эля лучшего трактирщика Даларана в глазах начинает немного плыть. Командир довольна — именно этого она и добивалась. Мягкая улыбка посещает вечно суровое лицо, и эльфийка, позволив себе расслабиться, прикрывает глаза, а затем упирается щекой на согнутую в локте руку. Песнь Теней с удовольствием растворяется в окружении — в благодарных речах, в счастливых возгласах, в красноречивых тостах перед очередным бокалом. Майев старается влиться в общий поток, поднимая кружку вверх вместе со всеми и выкрикивая победные кличи. Но как бы алкоголь не туманил её разум, как бы счастливые бойцы не радовали своим беспечным видом, как бы широко уголки губ не поднимались вверх, в душе всё ещё царят тоска и смятение. Командир лучше многих знает, что эта победа является малой каплей в океане бесконечной борьбы. Легион не повержен. Он затаился в Круговерти, ждёт лучшего момента и жаждет мести. Аргус, закрывший своим ужасным видом половину неба, служит этому жутким напоминанием. А это значит, что война даже не близка к концу.       Внезапно ближайший гуляка, периодический задевающий Майев локтем, куда-то исчезает со стула. Эльфийка хмурится, заинтересованно приоткрывает глаза и тут же хмурится ещё сильнее — рядом с ней, отпихивая недовольного подвыпившего воина, садится сам Иллидан. Песнь Теней недоверчиво приподнимает бровь, смотря на перевязанные чёрной тканью глазницы. Огоньки Скверны так же подозрительно смотрят на неё в ответ, а накаченная фиолетовая рука наконец-то отправляет недовольного посетителя таверны подальше от столика, предоставив двум эльфам относительное уединение. С минуту оба молчат, угрюмо оглядывая друг друга. Будь бы Майев чуть трезвее — развела бы тираду о том, что наглость Предателя не знает границ и он не имеет права так вести себя с гостями заведения. Но алкоголь делает суровую воительницу чуть лояльнее даже к заклятому врагу. Поэтому спустя некоторое время она кивает головой в сторону полудемона, как бы спрашивая, что он вообще хотел. Тот на мгновение морщится, как будто не находя ответа, а потом и вовсе пожимает плечами. Майев негромко хмыкает и вновь припадает к кружке, делая большой глоток. Иллидан же поворачивает голову к окну.       — Скажешь что-нибудь? — без злости, но строго вопрошает Стражница.       Чёрные когти стучат по деревянному столу, а потом раздаётся низкий уставший голос:       — Это не конец.       — Удивительно, — язвит Майев. — А я то думала, что Азерот теперь в безопасности.       Скверный взгляд врезается в неё, и эльфийка на мгновение застывает. В этих зелёных огоньках нет привычной гордости, решимости и наглости. Там… печаль. Похожая на ту, что гложет и саму эльфийку. Смешанная с осознанием мнимого чувства финала и ещё долгого, практически мучительного продолжения, которое, возможно, никогда и не закончится. И, как бы Майев не была недовольна этим фактом, у Иллидана в этой истории главная роль. Ему ещё долго придётся сражаться с бедами, которые принесли эти несчастные демоны.       — Это только начало, — произносит полудемон непривычно тоскливым голосом, игнорируя выпад Майев. — Начало без конца.       Стражница понимающе кивает, поджимая светлые губы. На мгновение Иллидана становится жаль. Может, она даже хочет сказать ему об этом, или вымолвить пару приободряющих эпитетов, но её прерывает счастливый голос хозяина таверны:       — Танцы! Какой же это праздник, если на нём нет танцев? Вперёд, друзья мои, не стесняемся — проходим в центр зала!       Стражница кривится. Во-первых, из-за прерванных размышлений, а во-вторых, из-за нелюбви к общественным танцам. Когда-то ей были по душе изящные движения тела, которые она позволяла в одиночестве под звуки зачарованной лунной арфы, а сейчас…       А сейчас когтистая рука тянется к ней, приглашая присоединиться к общему веселью. Майев поднимает недовольный взгляд на лицо Иллидана и отрицательно мотает головой.       — Да брось, тюремщица, — говорит он с умиротворённой улыбкой. — Раз в десять тысяч лет можно и развеяться.       В глазницах, наполненных Скверной, всё ещё плескается печаль, которая очень плохо компанирует с его острозубой улыбкой. В моменте Майев кажется, что она полностью понимает своего бывшего пленника — он подавлен и устал, смирился со своей судьбой и ищет силы, чтобы двигаться дальше. Ищет везде, где это только возможно, и даже не против закружиться в потоках музыки с той, с кем обычно даже находиться рядом не может. И Песнь Теней даже согласна утопить свою грусть в активном веселье.       Залпом допивая содержимое кружки, Майев небрежно стукает её донышком о стол, и, принимая приглашение, хватается за широкую ладонь. Иллидан доволен, и даже одобряюще кивает; подхватывая Стражницу за плечи, он ведёт её за собой, сквозь толпу, в самый центр зала. Из кармана холщовых брюк острые чёрные когти выцепляют несколько золотых момент, которые тут же летят в сторону трактирщика.       — Memento mori! — на старом языке громко объявляет Иллидан своё пожелание о следующей песне, и никто не смеет его ослушаться.       Майев усмехается — выбор идеальный. Мелодия, что льётся из объёмных динамиков (пожалуй, лучшее изобретение этих пронырливых гномов), совсем не подходит озвученному названию. Она весёлая, звонкая, бодрая, словно существует только для того, чтобы ноги пустились в пляс. Иллидан, схватив Майев за обе руки, тут же рвётся в танец, увлекая маленькую тюремщицу за собой. Мысль о том, что она будет стесняться, остаётся где-то около столика с пустой кружкой. Там же остаётся и привычная угрюмость. Широкая улыбка посещает её лицо, и тут же отзывается взаимностью в поведении полудемона. Музыка звучит громко, тело само подбирает нужные движения, а сильные руки с демоническими наростами необычайно аккуратны и доброжелательны. Майев искренне радуется, отдаваясь такту и чувствуя поддержку своего партнёра. Всё ещё время от времени она натыкается на взгляд, в котором читаются совершенно не подходящие окружающей атмосфере чувства, но кто как не она понимает и принимает их. И прижимается к накаченному телу сильнее, словно пытаясь объятиями и танцем вытащить из души всё, что её гложет. И чувствует, что он пытается сделать то же самое в ответ, хоть и сам не понимает, возможно ли вообще это сделать.       Но в целом, им обоим наплевать. И на косые взгляды, и на удивлённые лица, и на обсуждения и перешёптывания. И даже на то, что завтра она вновь будет ненавидеть его, а он огрызаться в ответ, тоже наплевать. Завтра всё вернётся на свои места, лица снова станут угрюмыми, взгляд снова наполнится решительностью. Но сегодня… Сегодня музыка должна играть громче, а эмоции — быть искренними.       Поэтому Майев, из-за маленького роста с трудом дотянувшись до шеи Иллидана, обхватывает её и, чувствуя поддержку его сильных рук, продолжает кружиться в печальном и одновременно счастливом танце.

В моих глазах разлилось море,

Тревога давит на виски.

Я утопаю в своём горе

Общему счастью вопреки. Я набью тату на шее,

Может быть, «memento mori», Чтоб ты понял глубину моей тоски.