Они убили наше завтра

Солдатами не рождаются, Солдатами умирают.

— «Гражданская оборона»

Чарльз, погружённый в эту звенящую, почти осязаемую пустоту, не сказал больше ни слова с той ночи. Сидит, словно застыв в вечности, и эта тишина, это безмолвие, говорили всё лучше всякого расстрела или даже ядерной войны. Эрик держит его в поле зрения, словно боясь, что стоит отвернуться — и всё рухнет. Магнето не уверен, чего он боится больше: того, что оставит Чарльза наедине с этой звенящей пустотой, или того, что, вернувшись, обнаружит его сломленным. Просто куклой, телом, оставшимся в кресле. Магнето, наверное, должен ему что-то сказать. То, что он знает. Всё то, что за эти годы пронеслось через них обоих вихрем потерь, разочарований и редких искр надежды. Но единственное оставалось неизменным. Чарльз Ксавье. Это имя звучит как тепло. Как любовь. Любовь, которая всегда была больше, чем кто-либо из них мог понять. Любовь, которая обнимала мир с его грязью и враждой. Она принимала всё — боль, ненависть, тёмное прошлое, скрытые шрамы. Любовь, которая отказывалась сдаваться даже тогда, когда каждый шаг вперёд был по острию лезвия или вовсе в пустоту. Этим всем был Чарльз. Домом в пыльных стенах школы, где каждый находил своё место. Но Эрик не скажет этого. Не посмеет. Ноша, взвалившаяся на чужие, сутулые от горя плечи, и так кажется неподъёмной. Сейчас перед ним не лидер, не идеалист, не телепат, а человек, израненный до самой сути. И этот образ пугает Эрика сильнее, чем он готов признать. — Я хочу увидеть их. — Неожиданная фраза после суток молчания. На какую-то долю секунды позвоночник пронизывает игла тревоги. Магнус видел, как сходят с ума люди, которым глаза застило горе. Им хватает даже факта, а что будет, если пропустить каждую смерть через себя? Ксавье вообще понимает, что все его ученики мертвы? Но лишь взгляда в чужие глаза хватает, чтобы понять. Нет. Чарльз понимает. И помнит. Помнит всё до последней мелкой детали. Каждую утрату, каждую потерянную жизнь. Все эти образы навсегда остались в его памяти. Их нельзя забыть. — Я не думаю, что это необходимо. — Эрик произносит это твёрдо, но отводит глаза от чужого лица. На него смотрят долгим взглядом. — Магнус. — Голос кажется даже меланхоличным. — Я знаю, в каком виде увижу их сейчас. Я просто хочу попрощаться. Теперь очередь Магнуса смотреть в чужие, почти выцветшие от времени глаза. — Как знаешь. Проститься. Позволить себе принять необратимое. Ему правда это нужно. Не просто желание — необходимость, жгущая изнутри. Но он пойдёт с ним. Просто откажется уходить, если это понадобится. Он даже не знает сам, чего бояться — ментального выброса огромной мощности переставшего себя контролировать от горя друга? Вряд ли. — Но я пойду с тобой. Здесь уже черед Чарльза соглашаться. — Как знаешь. — Отдаётся будто эхом собственных слов. В импровизированном морге не пахнет ни кровью, ни разложением. Пока. В воздухе витает лишь смог дыма, бетонной крошки и спирта. Ещё пахнет холодом, и отчего-то он кажется невозможно тошнотворным. Хэнк, наверное, даже в самом страшном сне не мог вообразить, что его лаборатории когда-нибудь будут использоваться так. Магнето выпроваживает тех немногих, кто здесь был, изгоняющим жестом. Колёса коляски гулко дребезжат по железному полу, останавливаясь перед первым телом, накрытым простынёй. Нет ни бирки на ноге, ни снующих туда-сюда работников — тут нечего изучать или производить вскрытие. Можно представить, что всё это — всего лишь игра в прятки несмышлёных детей в собственных спальнях. Сейчас они прекратят дурачить профессоров, скинут с себя простыни, как шаловливые привидения, и пойдут в столовую, подгоняемые псевдосуровыми взглядами. Они ведь правда взяли простыни из спален, чтобы чем-то накрыть тела. Но здесь было слишком холодно для спальни, а ткань не вздымалась над чужой грудью. — Скотт. — Чужой, обычно громогласный и ментальный зов теперь потерянно разлетается сдавленным шёпотом по железной коробке. Уже не было того разума, который мог откликнуться. Чарльз стягивает часть простыни с тела, и то под собственным весом скользнуло на пол. Но Ксавье этого и не замечает, впиваясь взглядом в неестественное бледное лицо. Красные моноочки ярко блеснули в свете искусственных ламп единственным ярким пятном в комнате. Но отчего-то даже огненно-алые стекла здесь, в этой комнате, кажутся поблёкшими. Эрик встаёт сбоку от Чарльза, закрывая часть комнаты, чтобы другу было сложнее бросить туда взгляд и пройти. В том конце комнаты лежали дети. Наверное, ему стоит называть их «старшими курсами», чтобы это не звучало так душераздирающе. Но они были детьми, пусть и мутантами, и физически прочнее любого человеческого ребенка, и самыми старшими в академии. До совершеннолетия кому-то не хватало пары месяцев, кому-то — лет. Мутанты в нынешнее время взрослеют не по годам, но некоторым лицам Эрик не дал бы и тринадцати. Быть может, так и было. В последнее время дети рано проявляют свою мутацию. Двоих Магнето сам отнёс в морг, и он сделает всё, что угодно, чтобы эту картину не увидел в его сознании Ксавье. Ни за что. Никогда. Жёлтый плащ резал взгляд. Был кричаще ярким на фоне крови. Как же много было крови… Хотя не так и много, наверное. Лазер прижигает раны. Но одежда больше не впитывала кровь, и та растекалась дальше, а когда-то старинный и пыльный ковёр хлюпал под ногами болотом. Двое лежали там, прижавшись к друг другу. Их лбы соприкоснулись будто в жесте прощания. Позы казались замершими в моменте — неестественно-отчаянно непобеждённые для тех, кто лежал сейчас здесь. Упрямо несломленные. Их руки, выгоревшие почти до мяса, сжимают чужую одежду, цепляясь или просто не желая отпускать. Девчонку сложно было не узнать, хоть образ и исказился остатками розовых очков, которые оцарапали лицо. Джубили. «Джубилейшен Ли», как иногда называл её профессор, когда был зол. Когда-то праздничный макияж давно растёкся, превратившись в грязные разводы, что слились с копотью и сажей, покрывавшими её лицо. Следы сделали её лицо странно детским, словно на несколько лет младше. И мальчишка. Из новеньких, но его имя Магнето тоже знал. Роберто. Парень прижимал её к себе даже сейчас, тело замерло в последнем, инстинктивном, порыве защитить, но его кисти были почерневшие, обожжённые, разрушенные собственной силой. Кожа на его руках треснула обугленными венами, и прожилки тянулись от ладоней вверх, почти до плеч, оставляя следы критического выброса энергии. Кисти девочки не лучше. Покрасневшие от натуги разрядов, которые проходили сквозь тонкие девичьи запястья. Ниже, где перчатки когда-то плотно облегали её руки, теперь оставались лишь обугленные клочки латекса, превратившиеся в жалкие жёлтые пятна, сгоревшие прямо на коже. Люди всегда дерутся яростно, не щадя тело, когда защищают близких. Если бы это хоть когда-то помогало. Роберто сжимал в руках подругу, защищая или просто не желая отдавать этим тварям её уже бездыханное тело. Его руки застыли напряжённо потрескивающими мышцами, как будто это было единственное, что он мог сделать. Как инстинкт. Прижать ближе к себе, понимая, что ничего уже не сделать. Чтобы хотя бы она не увидела яркой вспышки, что объявила их смерть. Они лежали почти в проходе в комнату самых младших мутантов. Дети защищали детей, как последний бастион. Наверное, лежали прямо в проёме, но через тела было неудобно переступать, и их просто отшвырнули с собственного пути, как мусор. Тела спеклись вместе, словно сама смерть зафиксировала их последнее желание не отпускать. Они и сейчас здесь, рядом, укрытые одной простынёй, словно юные влюблённые, которым удалось обвести строгих учителей и довелось заснуть вместе. Но это не сон. Никогда им не был. — Они долго с Джин хотели ребёнка. — Внезапная фраза Ксавье посередине тишины вырвала Эрика из собственных мыслей — Они шутили с командой, что назовут его одним из тех мест, где чуть не погибли, или родится девочка. Почти на соседнем столе лежит и Джин. Прямо рядом с мужем. Прямо как должно. И в горе, и в радости, и в жизни, и в смерти. Тонкая простыня хоть и скрывала тело, но через неё пробивался яркий цвет рыжих волос, раскинувшихся веером у головы. — Наверное, хорошо, что у них всё не получалось с ребёнком. Эрик стоит молча, не в силах выдавить из себя ни предложения, ни слова сочувствия. Магнето знал, что смерть шла за ним по пятам. Возвращалась, раз за разом выбивая из-под ног равновесие и оставляя его в живых будто в издёвку. Ей будто было забавно видеть самого сильного мутанта на планете абсолютно бессильным перед ней. Эрик не привык к смерти. К ней нельзя привыкнуть. Её тень всегда рядом, и всё, что остаётся — это жить с этим. Может, подпитывать за счёт этого силы. Он не знал, что ему сейчас стоит сказать. Что вообще можно сказать, когда видишь смерть тех, кого видел ещё детьми? Наверное, Чарльз так их и видит. Эрик понимал это так отчётливо, будто ему даже через шлем могли транслировать чужие эмоции и мысли. Магнето разделяет будто склеившиеся между собой губы. Рука, помешкав, опускается на чужое плечо с такой осторожностью, будто, чтобы переломить Чарльза окончательно, хватит и малейшего прикосновения. — Ты не представляешь, как я бы хотел сказать, что мне жаль. Но я понимаю, насколько жалкие это слова. Жалкие. Отвратительно жалкие слова, неспособные выразить и толику всего. Неспособные хоть на секунду даровать человеку, потерявшему всё, облегчение. Всё, что Магнето может — подцепить пальцами ненужный уже шлем, снимая его с головы. Всё, что он может — это не отгородиться от чужих эмоций, как раньше. Как столькие годы до этого. Хотя бы здесь и сейчас не проявлять эту трусость. В виски сразу прописывается чужое сознание. Образы тонкие, как белое кружево. Хмурый и серьёзный не по годам мальчишка. Красные стекла очков слишком большие для его лица, будто сверстникам не хватает повода его дразнить. Аккуратный и педантичный, отчего неожиданно смотрится девочка, которую он держит за руку. Рыжие волосы вроде и заплетены в косички, но всё равно кажутся растрёпанными. Коленки стёсаны о грубый асфальт, а улыбка чуть щербатая из-за недавно выпавших молочных зубов. Она щебечет и что-то не переставая рассказывает ему, а он внимательно слушает её с важной складкой между бровями. Эрик лишь сильнее сжимает чужое плечо, будто можно было силой выжать из чужого мозга мысли, которые драли душу. Невооружённым глазом можно было и раньше заметить, насколько Чарльз заменил Скотту пропавшего отца. Но, кажется, никто и не задумывался, насколько Скотт заменил Чарльзу сына, которого у него никогда не было оттого, что он всю свою жизнь посвятил мутантам. Чужим детям. Хотя некоторые хотели бы звать его отцом. — Как вы будете их хоронить? Отвратительный вопрос. Не здесь. Не сейчас. Им стоит говорить о том, как они закопают в землю бездыханные тела. Тела, что когда-то были братьями, сёстрами или даже детьми. Но он говорит. Говорит, пока может. — Братские могилы. — Проталкивать слова через горло отчего-то чертовски сложно. — Как только найдём всех — начнём. Некоторые уже начали копать. Это звучало до рвоты отвратительно. Как будто он не хочет умершим хотя бы дать возможность уйти нормально. Назвать это «по-человечески» не поворачивался язык. Но он говорит. Потому что слышит, как Чарльз перестаёт транслировать воспоминания, которые рвут разум, и его внимание, наконец, сосредотачивается на другом, на чужом голосе. Он не замкнут в себе, не прячется от боли и утраты, а хотя бы пытается слушать, что ему говорят, пытаясь найти в этом хоть что-то, что будет иметь значение. — Мы отмоем, что сможем, в здании. Только ковры… — Они были пропитаны кровью почти полностью. Большинство мутантов были в большем зале, когда на них напали. Их невозможно будет отмыть. — Думаем проложить между телами ковры. Если- Когда. Когда мы сможем похоронить их отдельно, так будет проще отделить их друг от друга. Но у них нет земли на персональные могилы. И времени. Как бы до отвращения цинично это ни звучало, но Магнето предпочтёт думать о живых, а не о мёртвых. — Да. — Ксавьер кивает с таким сломленным равнодушием, будто они обсуждают какие-то бытовые вопросы. — Это хорошая мысль. Было что-то неправильное в том, что они говорят об этом так. Будто организаторы похорон, они знают, как всё должно быть. — Тебе стоит подготовить речь. — Чарльз с какой-то трепетной нежностью стал подтягивать сползшие простыни на место. Эрик и сам это знает. Лидер не может сломаться посередине штурма, как и полковое знамя. — Да. Должен. Должен-должен-должен. Сделать вид, будто он из железа. Будто он не хочет рухнуть на колени, как все остальные, захлёбываясь воем. Как будто наяву не предстают его самые страшные кошмары. Вновь геноцид, вновь люди. И вновь будто издёвка, что он остаётся живым и невредимым. Они стоят так какое-то время. Эрик всё держит чужое плечо, как будто он последний якорь, который удерживает Чарльза в этом мире живых людей. Или это он сам цепляется, боясь провалиться в холодные воды собственного сознания. На весь этот огромный зал только два сердца бьются, а лёгкие дышат. — Я не знаю, что им сказать. В этой комнате, наверное, сейчас единственный человек, которому он может это сказать. Само это признание будто ломает что-то внутри. Тело охватывает странное чувство опустошения, которое не заполняют ни гнев, ни боль, ни даже привычное чувство сопротивления. Металл в комнате, да и в здании, не дрожит от плохо скрываемой ярости. Голос не готов срываться в призывающей речи, от которой задрожат стены. Там, где прежде было место для слов, способных потрясти стены и сердца, теперь зияет пустота. Воздух не искрит от напряжённого ожидания нового боя. Ничего из этого просто нет. Ему нечего им сказать. Даже в нём самом, кажется, не осталось угля, чтобы распалить старый, как он сам, механизм. Даже оно, это отсутствие, тяготит, словно намеренно вытягивает из тела остатки сил. Но он знает, что от него ждут. Крик ненависти. Оглушительный. Он будет обращён в слова, но это не меняет сути. Горе должно сгореть и превратиться в ярость. Оглушительную ярость животного бешенства, которая позволит дать отпор. Захлебнуться в чужой, сладко-металлической, испитой крови, в неистовой наркотической эйфории. — Это не так и важно. — Ксавье осторожно, будто чужое, уже давно холодное, лицо, ставшее странно твёрдым, теперь было хрупким как стекло, касается губами чужого лба, убирая топорщащуюся прядь. — Просто не позволь им опустить руки. Тонкие губы тела поджаты трупной маской, но кажется, будто Саммерс горюет вместе с учителем. — Скажи, что впереди новая эра, и вы навсегда запомните то, что произошло. О том, что наше будущее неизбежно, как бы люди ни противились. Он как будто хочет убедить самого себя в этом. Будто всех этих мутантов можно представить, как жертву для светлого будущего миллионов других. — Люди сделали свой выбор. — Ксавье сглатывает, будто что-то невидимое, но горькое застряло в горле, закрывая лицо Скотта тканью. — А значит, и к последствиям должны были быть готовы. Говорит Чарльз будто машинально — и то, о чём Магнето знает и сам. Прекрасно всё знает, только вот здесь, в холодном морге, эти слова звучали неимоверно пафосно и пластиково. Сценарий, который проигрывался тысячу раз, и его снова просят на бис, пролив на сцену начальную приветственную кровь. Он стоят ещё какое-то время в тишине. Звенящей тишине, в которой так отчётливо слышится дыхание двоих. Единственных в этой комнате, наполненной людьми. Любимцы смерти, которые по её капризу были оставлены в живых. Молчат отчётливо, кажется, намного больше, чем за все эти года слышат друг друга. Почти чувствуют, хотя телепат из них только один. Это усталость. Усталость, которую невозможно скрыть. Глубокая, невыносимая, которая пронизывает их до самой основы, пропитывая кости и даже больше. Эта усталость, кажется, всегда была с ними. Годы войн, потерь, компромиссов, что ломают душу отвращением, ненависти, что горит в чужих глазах. Она всегда была, но сейчас впервые накрывает так, что уже невозможно притворяться. И в этой комнате, где дыхание двух живых тел почти растворяется среди молчаливых теней, усталость становится общим знаменателем. Единственным, что у них осталось. — Я устал хоронить мутантов, Чарльз.