Они убили наше завтра

Это не война. Не называют же войной битву людей и мух. Это истребление.

— Герберт Уэллс. «Война миров»

Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным запахом стерильности и чего-то чужого. Магнето стоял у длинного стола, сложив руки на груди, его пальцы слегка подрагивали, но не от слабости — от усталости. Когда двери открылись, он уже знал, о чём пойдёт речь. — Мы нашли одного из тех солдат. — Голос Мистик был ровным, но с едва уловимой ноткой напряжения. Её жёлтые глаза, непривычно яркие в полутьме коридора, блуждали в недоверии от Чарльза к Магнето. Словно специально она не смотрела на столы. Магнето закрыл глаза на мгновение, позволяя себе короткий вдох. Он знал, что это значит. — Нужно допросить его, — произнёс он медленно. Это не был вопрос. — Да. Повисает тишина, которая должна завершиться или фразой, или чужим понятливым уходом. — Я могу заняться этим. Магнето качнул головой. В какие-то моменты лучше все делать самому. — Свободна. Мистик задержалась на секунду, будто собиралась что-то сказать, но лишь понятливо чуть склонила голову и скрылась за дверью. — Она не самый надёжный союзник. — Чарльз наблюдал за тем, как дверь мягко закрылась за ней. — На Братство мутантов тоже напали, — сухо ответил Магнето, словно это объясняло всё. И это действительно объясняло. Если люди и хотели разбить малейшие объединения мутантов, то, возможно, добились прямо противоположного — заставили уцелевших искать друг друга, словно поисковые собаки, изрывая и снег, и землю. — Кто ещё? — Чарльз задал вопрос, прекрасно понимая, что ответ ему не понравится. — Морлоки. Клуб Адского Пламени. Может, и кто-то ещё. — Мозг скрипел, поспешно перестраиваясь с этого душащего сокрушения на тактические рельсы. — Сейчас опасно выходить на связь, мы полагаем — нас могут прослушивать. Об остальных мы знаем преступно мало. — И ты идёшь это узнавать. Эрик снова вдохнул — глубже, дольше. Затем повернулся, ловя на себе взгляд Чарльза. В голове обычно вертелся тысяча и один аргумент и столько же вариантов их высказать, но сейчас в мозгу гудит абсолютное ничего. — Я знаю, что ты никогда не одобришь мои методы, но… Его голос прозвучал твёрдо, но без вызова. Просто как факт. Как неизбежность. Чарльз смотрел внимательно, его взгляд был сосредоточенным, но лишённым осуждения. Как будто он уже всё решил задолго до того, как Магнето заговорил. — Нет. Делай, что должен. Это были простые слова, но Магнето почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Лёгкое замешательство мелькнуло в его глазах. Он ожидал возражений. Уговоров. Попыток остановить его. Может, даже упрёков. Но их не было. Он поднял взгляд на Чарльза, чуть прищурился, словно пытаясь разобрать скрытый смысл. Магнето не сразу ответил. Только смотрел на него, на знакомые черты, на усталость, глубже засевшую в морщинках у глаз. Он хотел спросить: «Почему?» Но уже ведь знает ответ. «Почему» Чарльза лежало на столе, накрытое простынёй. — Хорошо. — Позволь мне сначала поговорить с ним. Магнето чуть заметно наклонил голову в сторону Чарльза, внимательно изучая его лицо. В голосе друга не было ни капли колебаний — только что-то неопределённое, скрытое за внешним спокойствием. В другое время он бы, возможно, позволил себе усмешку. Что ж, мистер «Я люблю людей», в этом мире осталось хоть что-то стабильное. В иное время это, может, вызвало бы даже подобие снисходительного удовлетворения. И сейчас Магнето не усмехнулся — только кивнул, медленно, обдуманно. — Говори, — произнёс он, скрестив руки на груди. — Только донеси до него, что после тебя к нему приду я. Его голос звучал ровно, почти спокойно, но воздух в комнате будто сгустился. До человека должна была дойти угроза. — Думаю, это не понадобится. Эрик кивнул, не спрашивая больше ничего. Он вышел в коридор, чувствуя, как за его спиной Ксавье тягуче оборачивается на морг. Магнето сделал вид, что не заметил этого движения и того вздоха, преисполненного тяжести. Возможно, Чарльз надеялся, что его собственные методы окажутся достаточно эффективными. Возможно, он уже смирился с тем, что случится дальше. Когда дверь открылась, первое, что он почувствовал, был запах дешёвого алкоголя. Юность ещё не до конца сгладила его подростковые, худощавые черты, оставив лицо угловатым, будто не до конца сформированным. Кудрявые пряди мелко дрожали на лбу, выдавая напряжение, которого не могла скрыть даже неподвижность его позы. От него пахнет алкоголем. Там, наверное, его и взяли, заливающего свой триумф, но сейчас весь спирт выветрился из его головы точно. Он был привязан к стулу жёстко, намертво — так, что пальцы затекли, а на запястьях останутся отметины. Если, конечно, будет на чём оставаться. Для полного комплекта не хватало только бантика от Мистик — она всегда ценила иронию. Глаза были широко распахнуты, даже с каким то неестественным для человека размахом, словно страх прибил их ко лбу степлером. Этот солдат смотрел прямо на Магнето, неотрывно, как будто уже знал: его смерть будет холодной, с оттенком металла, и последнее, что он увидит в своей жизни — это гвоздь, тихо и обстоятельно входящий в его трахею. Эрик видел таких раньше. Мальчишки, выросшие в трейлерах, с родителями, которым не хватало денег хоть на какое-то образование. У таких нет вариантов. Ни колледжа, ни перспектив — только армия, потому что в армии хотя бы платят и кормят. Магнето ничего не говорил — только смотрел. И солдат ссутулился, пытаясь стать меньше, пытаясь спрятаться в собственной коже. Может, обойдётся сломанным носом и парой рёбер. — Мы… мы не хотели трогать детей… — Его ещё ни о чём не спросили, но он уже судорожно тараторил, пытаясь оправдаться. Голос его был тонким, ломким, слова срывались с языка, запинались, будто он спотыкался о собственный страх. — Мы… мы хотели… Но закончить он не смог. Язык сам предал его, застряв в горле, когда Магнето сделал едва заметное движение — едва подался вперёд. — Мы бы не тронули детей. — Солдат зажмурился и выпалил это быстрее, чем подумал. Как жест отчаяния. Страх сжал мальчишку, как тиски. — Мы пытались сказать им… Просто поднять руки, и их бы не тронули… — Голос солдата срывался, становясь всё тише. — А они… они не послушали… Магнето не двинулся, но воздух в комнате, казалось, стал тяжелее. — Вот как. Ученики Ксавье не собирались просто так сдаваться — они слишком хорошо знали, на что способны. Они бы даже не задумались об этом. На тренировках они делали это тысячу раз. Подростки, воспитанные в идеалах Чарльза, привыкли видеть в мире добро, разумеется, но добро с кулаками. — Д-да… Мы… Мы забрали некоторых, кто сдался… Их никто не тронул… Голос мальчишки дрожал, как осиновый лист, и чем тише он говорил, тем больше его выдавал этот страх. Забрали. Магнето зацепился за это слово. Оно было вырвано из фразы, пульсировало в его голове. Забрали — значит, увели. Быть может, хотя бы кто-то жив. В этой смутной надежде можно попытаться ухватиться за эту гнилую соломинку. «Он говорит правду», — прошелестел в голове голос Чарльза, непривычно ясно после стольких лет молчания. Магнето сжал кулаки. Металл в комнате чуть дрогнул, будто откликаясь на его напряжение. — И где они сейчас? — Голос его звучал ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии таилась буря. Мальчишка сглотнул и замотал головой ещё сильнее, вжался в стул, как будто мог исчезнуть в нём, если постарается. Он не мог сказать. Он знал, что произойдёт с этим центром через пару часов. Слишком хорошо знал. — Где они? — повторил Магнето. Голос был всё таким же ровным, но уже ощущался нажим промышленного пресса. Металл потёк, словно вязкая смола, подчиняясь невидимой силе, и вытянулся в тонкую, безупречно острую иглу. Она приблизилась, ни на секунду не изменяя угол наклона, и зависла прямо у самого глаза мальчишки. Тонкий наконечник уже касается прозрачной плёнки воды на глазах. Ещё миллиметр — и… — Магнус, — голос Чарльза был почти мягким, — не стоит. Магнето даже забыл, что Ксавье всё это время был рядом. Эрик смеривает того тяжёлым взглядом. «Сейчас не время медлить». — Оказывается, он всё ещё помнит, как посылать другу свои мысли. Но с непривычки отщипнул слишком много от своего сознания. Не чёткая сформирована мысль, а просто хаотичный набор образов. Ошейники. Разделение на перспективных и нет. Щелчок взводимого пистолета. Чарльз будто и не заметил этого посыла — только кивнул. Их безмолвный диалог длился едва ли секунду. Солдат замер, боясь даже дышать. Одно движение хотя бы в миллиметр — и он лишится глаза. — Позволь мне, — сказал Чарльз, и его голос прозвучал почти ласково. Магнето не стал спорить. Игла скользнула от чужого глаза, вновь становясь сегментом перчатки. Он отступил, давая Чарльзу место. Пока что. — Позовёшь меня, когда закончишь, — бросил он почти раздражённо, отойдя ближе к двери. Чарльз проводил его взглядом. — Ты можешь остаться. Магнус уже собирался отвернуться, но почувствовал, как разум Ксавье потянулся к чужому. Это было почти неуловимо — лёгкое движение, будто невидимые пальцы иллюзорным ветерком пробираются в самые глубины сознания. — Это будет быстро, — спокойно сообщил Чарльз. — Что вы?.. — Солдат не успел договорить. А потом закричал. Не от боли физической — но от ощущения, как что-то чужое сминает его мысли, распутывает воспоминания, выворачивает наружу все страхи. — Прекратите! — Сквозь плотную до этого толщу страха прорвались истинные эмоции. Гнев. Голос был тонким, надорванным. Он бился на стуле, но тело не слушалось. Магнето смотрел. И не вмешивался. Это казалось каким то сюрреализмом. Почти противоречащим законам мироздания. — Чарльз- Солдат орал. Орал так, будто его режут заживо, медленно, вдумчиво, наслаждаясь каждым движением лезвия. Чарльз даже не отводит взгляда от солдата, которого начинает бить почти видимая дрожь. Лишь на секунду переводит взгляд на друга. Наверное, для него чужое смятение звучит в ушах погромче крика. — Ментальное вмешательство. — Его голос остаётся безупречно ровным, лишённым эмоций. — Не самая приятная вещь. Это был бы мягкий способ сказать: «Я знаю, что делаю». Голос солдата срывался в хрип, затем — в сдавленный всхлип, но он всё равно продолжал кричать, захлёбываясь собственным страхом. Судорожно дёргал руками, пытаясь вырваться, хотя никто даже не держал его физически. — Пожалуйста… пожалуйста, хватит… Я всё скажу… Магнето наблюдал за этим со стороны, и у него по затылку пробежали мурашки. Холодные и совершенно неуместные. Он видел такое. И не раз. Видел и гораздо хуже. Намного грязнее. Но никогда прежде не видел Чарльза таким. Ни разу. Лоб Ксавье был сосредоточенно нахмурен, его пальцы едва заметно шевелились, будто он перебирает что-то мелкое в руках. Он не произносил угроз. Не повышал голоса. Он просто был. И этого оказалось достаточно. Магнето моргнул — и мир перед ним дрогнул, сдвинулся, обрушился чем-то чужим. Но на мозг настойчиво, до головной боли, давит воспоминание, сжимающее виски. Грохот взрыва, крики, треск рвущегося металла. По рации орут приказы, но их уже никто не слушает. Воздух щиплет нос, настолько он наэлектризован от этого горячечного сумбура. Им говорили брать детей, и тогда это казалось чем-то простым, но здесь он едва отличает своих от чужих. Где-то слева раздаётся глухой удар, крик, и тут же — сдавленный, полный боли всхлип. Магнето на секунду теряет собственные мысли в потоке этих чужих и сбивчивых. Эрик не знал, делает ли Чарльз это намеренно или просто не сдержал воспоминание. Но чужая память разворачивалась перед ним, и оторваться от неё было невозможно. Хотя известно, какой будет финал. — Руки вверх, пацан. Солдат держал его на прицеле, пальцы крепко сжимали винтовку. Подросток стоял, не двигаясь, будто не слышал приказа. Или не хотел слышать. — Я сказал — руки вверх. Но тот не реагировал. Его взгляд был прикован к телу, что лежало на полу. Слишком неподвижное. Поза с неестественно вывернутой ногой делает тело лишь подобием человека. Подросток напрягся, его пальцы медленно сжались в кулаки. Голова одним тягуче медленным движением поворачивается к нему. Его нога едва заметно скользнула по полу, будто он собирался шагнуть навстречу, поднять руки, сдаться… — Твари. Но в следующий миг воздух вокруг похолодел, и из пола стремительно взметнулась стена тонкого льда. Глаза монстра до странности заплаканы. Солдат судорожно всхлипнул, глаза его закатились, пальцы вцепились в край стула до белых костяшек. Солдат захлёбывается судорожным вдохом, когда его разум, наконец, отпускают. Но ненадолго. Он качается вперёд, опуская голову, хватая ртом воздух, будто только что вынырнул из-под воды. Плечи вздрагивают, мокрые от слёз щеки пылают, кожа покрыта липким потом. Он не сразу осознаёт, что всё закончилось — инстинкты требуют продолжать умолять о пощаде, даже когда боль уже ушла. — З-зачем вы это делаете? Чарльз не двигается. Смотрит на него долго, по чужим ощущениям, хотя в реальности прошло едва ли десять секунд. — Есть одна весьма веская причина, помимо гуманизма, — голос его ровный, идеально поставленный годами преподавания, — по которой в большинстве развитых стран при следствии не применяются пытки. Солдат поднимает на него мутные от страха глаза. Они кажутся пьяными из-за сетки лопнувших капиляр. — Человек скажет что угодно, лишь бы прекратить боль. — Ксавье делает паузу, словно позволяя этой мысли осесть в тишине. — А в некоторых делах недопустимы осечки. Слова звучат холодно. Гладко, без упрёка, без обвинения. Но именно это делает их ещё более неоспоримыми. Вновь грубое движение в чужом разуме. Лицо солдата уже искривляется гримасой боли, а воздух просачивается в лёгкие, как всё внезапно прекращается. Как взрывы и выстрелы на войне затихают в ушах, вытесненные писком контузии. Солдат застывает, будто выключенный. Голова опадает на грудь. Он всё так же сидит, напряжённый, скованный, с дрожащими пальцами, вцепившимися в края стула. Всё так же выглядит так, словно готов в любую секунду сорваться, выломать дверь и бежать без оглядки. Но он не двигается. Только широко распахнутые глаза с крошечными чёрными зрачками смотрят в пол. Чарльз будто потерял к нему интерес, отъезжая в сторону и предъявляя уже бесполезное тело Эрику. — Я узнал то, что нам нужно. Он очнётся через пару часов и даже не вспомнит, что был здесь. — Он словно просто зачитывает отчёт, а не говорит сейчас о живом человеке. Магнус подходит к солдату, приподняв его подбородок, чтобы заглянуть в лицо. Глаза были стеклянными и глядящими не то что сквозь Эрика, а вообще в никуда. Из носа тонкой вязкой струйкой текла кровь. Он дышит — судорожно, неглубоко, — но всё ещё смотрит в одну точку, ни на что не реагируя. Эрик не знает, очнётся ли он действительно через пару часов. — Дай мне полчаса, — продолжает Чарльз, будто не замечая чужого смятения, хотя точно его слышит. — Я думаю, смогу набросать тебе план здания. Он смотрит на Магнето, и взгляд его твёрдый и изучающий. Теперь, когда шлема нет, Эрик чувствует этот взгляд не только физически — чувствует его и у себя в голове, в сознании. Или это Эрик в чужом сознании… — Ты осознаёшь, что ты делаешь? — наконец, произносит Эрик. Магнето сам слышит, насколько глупо звучит этот вопрос. Как будто он не знает. Как будто не видит, что происходит прямо перед ним. Его удивляло не это, нет. Мальчишка ещё легко отделался. Чарльз чуть приподнимает голову, и уголки его губ дрожат в намёке на улыбку — не радостную, не насмешливую, скорее усталую. От неё у Эрика загорчило во рту, будто после рвоты. — Ты удивлён? Магнус молчит. Он не удивлён. Он… Он должен был почувствовать удовлетворение. Должен был сказать: «Наконец-то». Должен был ощутить какую-то, пусть даже холодную, но победу. Но внутри только тишина. Он отводит взгляд, а Чарльз не сводит с него глаз. — Это не значит, что я согласен со всеми твоими методами, — продолжает Чарльз. — Но иногда даже я не вижу другого выхода. — Ты имеешь в виду… Чарльз смотрит на него — внимательно, почти изучающе. Будто в очередной попытке что-то сказать. Эмпатам не нужны слова. Так он сказал Магнусу когда-то настолько давно, что уже не вспомнит не то что год, а десятилетие. И, кажется, сейчас он понял. Эрик вдруг осознаёт, что не только его разум открыт для Чарльза, но и он сам улавливает отголоски чужих мыслей. Горечь на языке — это не его собственное чувство, но он не может его распознать. Туман ощущений, далёкий, но давящий, почти такой же, какой сгустился у него в груди. — Я теперь на твоей стороне, Эрик. Между ними повисает пауза, которую нужно было чем-то заполнить. Эрик знает даже — чем. «Я предупреждал, что всё так и закончится» буквально ложится на язык вертлявой змеёй. Но там и остаётся. — На нашей. Другой у меня не осталось.