Глава 7 (Виктор)
2 февраля 2025 г., 15:25
Четыре года назад…
Олимпийские игры Рунтерры 2020
— А я не выгляжу, м-м, глупо? Мэл крепко зажала подбородок Виктора между своими проворными пальцами, чуть наклоняя его голову по мере того, как она наносила на его веки подводку. Он ничего не мог поделать с тем, что его глаза дёргались. Она раздражённо прорычала. Виктор понимал, из-за чего. — Конечно нет, — хмыкнула Мэл, после чего облизнула подушечку пальца, чтобы убрать лишнее. Она провела по его веку, опуская вниз, отчего он моргнул, убирая её палец. — Да стой ты. Я пытаюсь нарисовать такую же стрелку, как на том глазу. Уже в четвёртый раз ей приходилось всё стирать из-за нервных тиков Виктора. Оба его глаза дёргались. За последние четыре года, сколько они дружили, и сколько она этим занималась — добавляла дополнительные детали к его образам или делала подходящий под них макияж, чтобы он выглядел ещё более драматично — он так и не привык к тому, что кто-то был к нему так близко. И не важно, что это была его лучшая подруга. Он вздрогнул, когда она нежно положила руку на его щёку и начала сначала. Опять. Виктор тяжело выдохнул носом, который был частично закрыт её рукой. — Честно говоря, сомневаюсь, что кто-то обратит внимание на то, что у меня на лице. Все будут сосредоточены на программе. — Это не для зрителей, Вик, а для твоего удовольствия, — объяснила она. — Разве тебе не нравится, как ты выглядишь? — Нравится, конечно, но… — Виктор прикусил губу, чтобы держаться ровно, как только она вновь стала проводить кисточкой по глазу. Он пробормотал тихо, чтобы ненароком её не отвлечь. — Разве не ради этого красятся все остальные? Чтобы другим было приятнее смотреть? — Нет, — сказала она так, будто это было что-то очевидное. Виктор красился очень редко, можно даже сказать, что он не делал этого почти никогда. Не считая тех дней, когда Мэл убеждала его прихорошиться перед выступлением. Так что откуда ему было знать? Она захватила всё внимание Виктор, когда наклонила его голову так, как было удобно ей. Открыв глаза, он поймал её взгляд. — Не всегда люди делают что-то для других, Вик. Что-то они делают и для себя, в том числе и макияж, — голос Мэл был таким успокаивающим, что Виктор перестал резко вздрагивать. Он внимательно её слушал, уже с закрытыми глазами. — Прямо как фигурное катание. Это — искусство. Способ самовыражения, возможность поделиться с людьми той частичкой себя, которую мы хотим показать. А соревнуемся мы уже ради всех остальных, если не считать золотые медали и титулы победителей. Но на соревнованиях мы демонстрируем себя всему миру, чтобы показать, из чего мы сделаны. Дождавшись, когда Мэл с щелчком закроет подводку, Виктор нерешительно открыл глаза, надеясь, что ничего не смажется. Посмотрев через зеркало гримёрки на её ярко-карие глаза, отражающие мерцание ламп, он едва заметно улыбнулся. — А что демонстрируют миру эти стрелки? Лицо Мэл озарилось довольной улыбкой. На её веках мерцала подводка, также, как золотые акценты и веснушки, которые она нанесла на лицо ещё раньше, чтобы дополнить свою гладкую тёмную кожу. Это был её узнаваемый образ, то и дело мелькающий на рекламных баннерах. Образ, которым она безмерно гордилась. — Что сегодня ты поразишь весь мир. Откровенно смущённый таким вниманием, Виктор повернулся к зеркалу и взглянул на себя. Он выглядел практически… неузнаваемо. Подводка глубокого фиолетового цвета, напоминающего грозовую тучу, сочеталась с надетой на нём такого же цвета блузкой с длинным рукавом. А тёмные, почти чёрные переливающиеся вкрапления, вышитые на ткани, сочетались с россыпью блестящих звёздочек на скулах. С ними почти что сливалась родинка под глазом. До встречи с Мэл Виктора совершенно не волновали дополнительные составляющие фигурного катания: внешность, дизайн, образ. Он, совершенно не сопротивляясь, надевал то, что за него уже решил его тренер, Синджед, и его команда. Ему было абсолютно всё равно, лишь бы костюм был удобный и не сковывал движения. Большая часть его привлекательности пришла как-то сама, всё благодаря его команде. Тем не менее, музыку Виктор мог выбирать сам, и это нравилось ему больше всего остального. Он всегда катался под драматичные классические симфонии. Это было его отличительной чертой, он завораживал публику своими трогательными номерами, и они жаждали увидеть больше. Но над хореографией всегда трудился Синджед. Виктор едва ли когда-нибудь принимал участие в организации своей карьеры. Успех — всё, что было нужно, чтобы он оставался довольным. И Синджед тоже. Виктор смотрел в глаза своему отражению в зеркале, разглядывая черты лица. Даже такой сценический грим не мог полностью скрыть мешки под глазами, или то, насколько впалыми казались его глаза и щёки. Хронический недосып, строгие диеты и физическое утомление, с которыми он ежедневно сталкивался, начинали на нём сказываться. Разглядывая себя в зеркале и наклоняя голову из стороны в сторону, чтобы рассмотреть все тончайшие черты образа, он чувствовал, будто выглядит, словно какой-то самовлюблённый идиот. Прочистив горло, он откинулся на спинку стула. Мэл стояла за ним, держась руками за стул, и тоже любовалась результатом своей работы в зеркале. — Боюсь, как бы всё от пота не размазалось, — мягко сказал Виктор, скрывая удовлетворённость проделанной ей работой. Стоя в центре комнаты, Мэл пожала плечами. — Она водостойкая, — убедила она его, гордо улыбнувшись. Виктор хотел было съязвить, но вдруг раздался стук в дверь и перехватил всё его внимание. Они оба напряглись, Мэл отошла от стула и принялась расхаживать по комнате, а Виктор прислушался. — Виктор, твой выход через десять минут, — он сразу же узнал скрипучий голос Синджеда. — Выйди, обсудим кое-что перед разминкой. — Иду, — отозвался он. Виктор поднялся со стула, используя в качестве опоры туалетный столик и здоровую ногу. Но даже так больную ногу свело судорогой. Ничего необычного, но от неожиданности он чуть не споткнулся. Он глубоко вдохнул, собрался с мыслями и выпрямился, после чего взглянул на свою подругу. Мэл уже смотрела на него с явным беспокойством, отражавшимся в прекрасных чертах её лица. Он знал этот взгляд — взгляд, полный жалости, волнения, страха. Как же сильно он это всё ненавидел. — Вик, — она протянула руку. — Не надо, — прервал он её, зажмурив глаза и рассекая рукой воздух. Даже не нужно было на неё смотреть, чтобы понять, как сильно изменилась обстановка в комнате. — Не нужно мне твоё беспокойство. Все прекрасно видели, как тяжело было Виктору. С каждым годом становилось всё труднее и труднее даже просто ходить. Ещё с самого своего рождения он страдал от постоянной боли в ноге, но будучи сиротой, живущим в бедном районе, он не мог получить помощь, необходимую, чтобы как следует адаптироваться. Виктор жил со своей инвалидностью сам по себе, надеясь, что сможет, не развалившись, добраться из одной точки в другую. И всю жизнь ему с этим везло. К счастью, со временем тренировки с Синджедом под руководством врачей помогли ему стать сильнее и подвижнее. Он носил ортез, совершено незаметный под форменными брюками, но он почти не помогал. Куда больше пользы было от обезболивающих, но в самые тяжёлые дни дозировка повышалась и повышалась. Ничего не помогало полностью справиться с болью. Такова была жизнь Виктора, на протяжении которой приходилось терпеть нежеланные факторы: своё тело и постоянную боль, и при этом идти к своей мечте о величии. — Но это не жалость, — начала оправдываться Мэл, но Виктор косо посмотрел на неё. — Что бы то ни было, ты меня душишь. Мэл, уже привыкшая к его твёрдой позиции в этом вопросе, расслабила и опустила напряжённые плечи. Разжав бархатную ткань своей белоснежной формы, она стала перебирать пальцами. Виктор замечал, что она часто так делала, когда нервничала. — Ты подумал над предложением Хеймердингера? — тихо спросила она. — Присоединиться к его команде? — Виктор остановился у столика, вырисовывая пальцами на его поверхности утончённые фигуры, круги и спирали. — Конечно. Я думал об этом время от времени. — И что ты решил? — она подняла голову. — Синджед уже предоставляет мне всё то, что предлагает Хеймердингер, — он посмотрел на Мэл. — И он уже потратил на меня много денег. Ещё тогда, когда никто не удостоил бы меня даже взглядом, он взял меня под своё крыло. Когда я был бедным ребёнком с инвалидностью, скользящего на льду на дороге после ночных заморозков. До него я был никем. Нельзя просто так закрывать на это глаза. — Но ты когда-нибудь задумывался, зачем? — Мэл сделала шаг вперёд, сложив перед собой руки. — Зачем он вкладывает в меня столько сил и времени? — Виктор приподнял бровь. Мэл на мгновенье замолчала, прежде чем осмелилась спросить. — Точно ли это ради благой цели? — Да, ради моего успеха. Несомненно, — кивнул Виктор и отошёл от стола в сторону двери. — Без него я бы не смог сделать всё то, что смог с его помощью. — Или он бы не смог без тебя добиться всего того, чего он достиг, — пробормотала она. — Мэл, что ты вообще говоришь? — он остановился и посмотрел на неё. — Буду честна, — начала она мягко и нерешительно, — я не думаю, что он действует в твоих интересах. Причём уже давно. Только не снова. На протяжении последних пары лет, наблюдая, как больная нога Виктора доставляла ему всё больше и больше неудобств, Мэл не раз заводила эту тему. Предлагала Виктору сделать перерыв, чтобы дать ноге отдохнуть, или даже закончить сезон, оставшись непобедимым, и уйти в отставку. Виктор не был до конца уверен, были ли у неё какие-то скрытые мотивы, или она искренне о нём беспокоилась. В любом случае, не было и шанса на то, что он поступит так, как она предлагает. Уж явно не после всех своих достижений: золотых медалей, четверного акселя, всеобщей известности своего имени, которое когда-то знал только он один. И он хотел больше. Намного больше. Просьба Мэл сделать шаг назад звучала так же, как если бы принцу предложили отказаться от престола. Он попросту не мог так поступить. Виктор закатил глаза и покачал головой. — Я, кажется, говорил тебе забыть об этом. Я в порядке. И мне не нужно, чтобы ты со мной нянчилась. — Я не нянчусь, Вик, — продолжала она стоять на своём, следуя за ним до самой двери. — Я о тебе забочусь. Ты ведь мой друг. — Так будь моей подругой, — он обернулся к ней, дойдя до двери — своего выхода, своего побега. — Ни врачом, ни тренером, ни матерью. — Ты ведь можешь пораниться. Вдруг Виктор остановился и ослабил хватку вокруг дверной ручки. — Я боюсь… — голос Мэл дрожал, она с трудом подбирала слова. Виктор боялся обернуться и застать её в слезах. — Я боюсь, что… что ты можешь пораниться, если так продолжишь. Твоя нога слабеет. Ты стал медленнее кататься. Люди всё видят, и они говорят… Она с ещё большей тщательностью обдумывала, что сказать, потому что Виктор так и не повернулся в её сторону. — И если Синджед заставит тебя… если ты сам переусердствуешь, ты поранишься. — Думаешь, я сам не знаю, что обо мне говорят? — спросил Виктор, нарушив нагнетающую тишину. Мягко, но уверенно, продолжая стоять на своём. — Только это я всю свою жизнь и слышу. Нет ничего такого, о чём бы они все говорили, и чего я бы не знал. Так что, при всём уважении, мисс Медарда, я знаю свой предел. А теперь прошу простить. Виктор отворил дверь и ушёл, так и не посмотрев Мэл в лицо. Он был слишком слаб для этого.***
— Тебе стали тяжелее даваться тренировки, — первое, что сказал Синджед, встретив Виктора у катка в отдельно выделенной для фигуристов зоне. Он сглотнул. Синджед всегда говорил всё прямолинейно, так же, как и Виктор. Но это явно были не те слова поддержки, которые так хотелось услышать перед своим значимым выступлением. Виктор заметил, что взгляд тренера был прикован к фигуристке, грациозно катающейся под «Clair de Lune» Клода Дебюсси. Взгляд Виктора устремился туда же, и он стал наблюдать, насколько изящной, быстрой и ловкой была Элора. С тех пор, как её взял в свою команду Хеймердингер, она перестала быть той робкой девчушкой. Виктор знал это, потому что был знаком с остальными своими соперниками. — Знаю, — наконец ответил Виктор, не отрывая взгляда от фигуристки. Своей лучшей подруге он в этом признаться не мог. А вот тренеру… эх, это был другой разговор. — Сегодня у тебя нет права на ошибку, — предупредил Синджед, положив руку на середину спины Виктора и провожая его к катку. — Они ожидают от тебя ещё более грандиозного выступления. Жюри ждут, что ты поразишь их. Расслабляться нельзя. Перед встречей с тренером Виктор позволил себе вольность и надел ортез. Он чувствовал, что ему он понадобится, тем более учитывая, с каким трудом он вышел к катку. Долго возиться не пришлось, ведь он знал, как эта конструкция устроена. Как хорошо, что его не было видно под брюками, и никто не видел, чего стоило ему величие. Всей той боли и самопожертвования. Под руководством Синджеда Виктор шёл в медленном темпе. — Мне ещё есть, что показать, чтобы удивить их, — мягко сказал он. И сколько пределов он мог преодолеть, чтобы порадовать их всех: тренера, команду, фанатов. — Всегда есть, куда расти. — Постараюсь выложиться на полную. — Ты должен быть самым лучшим. — Превосходное выступление Элоры Роуз. А сейчас, на лёд выходит не кто иной, как величайший Виктор Арканов! От лёгкого приободряющего толчка в плечо Виктор сделал шаг вперёд и уставился на лёд. — Сделай всё возможное, чтобы победить. Никаких колебаний, — хрипло прошептал Синджед ему на ухо. По спине пробежала неприятная дрожь, но он списал всё на холодный воздух. Несмотря на боль в ноге, он вышел на лёд. — Мы ожидаем от Виктора великолепное исполнение программы под «Charms» Абеля Коженёвского. В предыдущих прокатах Виктора работы Коженёвского стали символом его элегантности. Его хореография, разработанная Синджедом и его командой, всегда будет горячо любима поклонниками. Резко вдохнув холодный воздух, под восторженные возгласы фанатов он оттолкнулся и сделал круг по периметру. Их голоса заменяли ему кислород, от них в крови бушевал адреналин. По рядам прошлась ещё одна волна возгласов, выкриков восхищения и поддержки, когда на него направился свет прожекторов. Он плавно скользил по льду, разглядывая лица тех, кто поддерживал его, в том числе членов его команды, стоящих за ограждением. Рядом с ними он заметил Мэл, на плечи которой был накинут плед, и возвышавшуюся за ней её суровую мать, Амбессу. Несмотря на то, на какой ноте завершился их разговор, Мэл никак не могла на него обижаться. Взволнованное выражение лица сменилось лёгкой подбадривающей улыбкой на её лиловых губах. Она показала ему два пальца вверх, и Виктор едва заметно кивнул, дав знать, что он заметил этот жест. — Жду не дождусь увидеть, что он сегодня подготовил, — подключился второй комментатор. — Как и все остальные. Слышите, что происходит на трибунах? Похоже, все пришли ради Виктора Арканова! Он встал в свою начальную позицию в самом центре катка и начал ждать, когда свет вокруг него станет более приглушённым. С резкой вспышкой свет прожектора направился на Виктора, подчёркивая острые черты его лица и блестящие детали его образа, напоминающие звёзды в ночном небе. Толпа затихла, и слышались разве что тихие перешёптывания, и Виктору начало искренне казаться, что на арене он был один. И всё было для него. Свет, музыка, лёд, люди — всё. Он был один. Слова Мэл не отпускали его куда дольше, чем он этого хотел. Но в глубине души Виктор понимал, что его тренер никакой не кукловод, а сам он — не марионетка, которую тот мог наряжать, как ему угодно, и отправлять танцевать на лёд. Виктор сам полностью контролировал ситуацию. В любой момент он мог сменить курс своей карьеры, жизни, своего наследия, которое ещё не успело закрепиться. Он действовал по собственному желанию. И сейчас он желал показать всему миру, кто он такой. Что он — Виктор, мать его, Арканов. Золотой медалист и титулованный чемпион. Он путешествовал по всему миру, нога его ступала на тысячи катков, чтобы в итоге сегодня он оказался здесь. Он четверной аксель прыгал, в конце-то концов! И он снова это сделает. Сегодня. Он был полностью в себе уверен. Он покажет Синджеду, что он способен быть самым лучшим. Зазвучала музыка, и Виктор уверенно двинулся вперёд. К его удивлению, публика оставалась тихой, несмотря на то, что он рассекал лёд с такой грацией, которую можно было сравнить разве что с лебединой. Его катание было воплощением утончённости и красоты. Вращался и исполнял прыжки Виктор, балансируя на здоровой ноге, а вторую изящно вытягивал. И каждый раз зрители восторженно вздыхали. Но каждый раз, когда он приземлялся, по ногам проходила боль, и колени еле заметно подкашивались. Приходилось держаться, чтобы не показывать, насколько было тяжело. Нужно было продолжать. Какая-то боль никогда его не останавливала. Да если бы он бросил всё в тот момент, когда она возникала, он бы никогда не зашёл так далеко. — А вот и наш Виктор! — радостно воскликнул комментатор. — Пускай он и стал кататься медленнее с началом этого сезона, он всё ещё держит планку. Это всё, что мы только можем от него требовать. Все это замечали. Но Виктор не мог остановиться. Не сейчас, когда он откатал практически половину, а они сидят и утешают его, словно ребёнка, проигравшего в игре. С последствиями, с которыми придётся столкнуться его телу, он разберётся потом. А сейчас нужно закончить начатое. Ещё один лутц перед грандиозным завершением — тем, в чём он всегда был хорош. И пускай сам прыжок исполнить получилось, при приземлении нога дрогнула, и пришлось выставить перед собой руки, чтобы при падении быстро выпрямиться. Блять. По трибунам прошёл почти синхронный гул охов, и сердце Виктора сжалось. Почувствовав, как вес тела переносится на правую ногу, он сжал зубы, но всё равно продолжил. Он сдерживал слёзы, готовые вот-вот собраться у уголков глаз, когда зрители затаили дыхание вместо того, чтобы, как всегда, выкрикивать его имя и поддерживать его. Нужно было закончить, причём закончить эффектно. Виктор принялся набирать скорость, чувствуя, как обдувает лицо и развевает волосы прохладный ветер. Зрители, ограждения, тренер и команда, стены и баннеры — всё беспорядочно смешивалось из-за острой боли. Но он превозмогал. Не время сдаваться. Виктор вдохнул полной грудью, готовясь зайти на аксель. Нужно продолжать. Оторвавшись от поверхности льда, он начал вращаться, прижав руки к груди и зажмурив глаза, чтобы не проронить слезу. Он должен довести начатое до конца. Когда Виктор приземлился, нога хрустнула, нет, треснула, и он рухнул на жёсткий лёд. Тишина. Вокруг воцарилась оглушающая тишина. Его крик отскочил ото льда и эхом пронёсся по всей арене. Громкие всхлипы вырывались из груди, когда он приподнимался на руках. По правде говоря, он не до конца понимал, где он находится и что произошло, пока руки не обожгло холодом, и он устало не поднял голову. Тысячи людей с ужасом смотрели на него сверху вниз, разинув рты и привстав с сидений. Словно присяжные, собирающиеся вынести приговор преступнику. Или, того хуже, толпа скорбящих, оплакивающих его смерть. Позади послышались бурные обсуждения, и Виктор повернулся к источникам звука. Опираясь на руки, он попытался перевернуться на спину, но ногу словно пронзило молнией, и он упал на локти. Он снова закричал, на этот раз уже точно от боли. Посмотрев вниз, Виктор почувствовал, как внутри всё упало. Колено было вывихнуто и сильно смещено, а лодыжка… о боже, она пострадала сильнее всего. Она была так сильно искалечена, и ортез, который должен был помочь, только подвёл его. Он не чувствовал ничего, кроме пронзающей всё тело жгучей боли. Виктор снова вскрикнул, и звук пронёсся по всему помещению, эхом отражаясь от стен. Медики распахнули двери катка и бросились к нему. Виктор держался за ногу, дрожа и раскачиваясь взад-вперёд, глядя на это месиво. Это была самая неизмеримо сильная боль, которую можно было себе представить. Часть врачей принялись раскладывать содержимое аптечек прямо на льду, а остальные — расспрашивать Виктора о боли. Они просили описать и оценить её, чтобы понять, что чувствовал Виктор. Но он совершенно не мог думать. Не мог даже дышать. Не способный ничего сделать, он ждал утешения, что кто-нибудь скажет, что с ним всё будет в порядке. Пожалуйста. Боже, пожалуйста. Пусть хоть кто-то скажет, что всё будет хорошо. Сняв ортез и вправив колено, они переместили Виктора на носилки. Но травма лодыжки требовала более тщательного вмешательства. Когда его подняли со льда и понесли к каталке, Виктор лишь плакал, прикрыв ладонью лицо, закрываясь от людей с камерами. — Виктор! Виктор! — послышались крики Мэл. В её лице читалась боль, словно она разделяла травму с ним, хоть на ней и не было ни единой царапинки. — Виктор, ты… Мэл быстро шла рядом с Виктором, практически переходя на бег, пока его везли прямо к выходу. Пытаясь не отставать, одной рукой она держала его руку, другой — поручень, крепко-крепко. Взгляд на её лицо окончательно добил Виктора. Это стало последней каплей. Ком в горле ощущался, словно камень, и мешал говорить чётко и ясно. — Ты… ты была права, — прохрипел он. Он попытался взять её за руку в ответ, но его рука сильно дрожала. — Мне так… так… жаль. — Нет… нет! Вик, я не… — она ахнула, голос задрожал. — Я не хотела… — Мэл, — окликнула её Амбесса через весь коридор. Мэл и Виктор посмотрели в сторону суровой женщины, держащей руки на талии. — Выходишь сразу же, как очистят лёд, — всё, что сказала она своей дочери. — Мама, да что ты…? Виктор, он… — поморщилась Мэл. — Мэл, ты следующая, — сорвалась Амбесса, крикнув так, что её слова отозвались и в груди Виктора. Не дождавшись ответа Мэл, она вышла через двойную дверь. — Собери волю в кулак и надень коньки. Медики продолжали везти Виктора к машине скорой помощи несмотря на произошедший конфликт. Но Мэл, милая Мэл отвернулась от матери и смотрела лишь на ослабшего Виктора. Он бы предпочёл потерять сознание там, на льду, чем смотреть на то, что ей всё же пришлось остановиться и отпустить его. К тому моменту, как они добрались до машины, десятки зевак уже ждали снаружи. Вспышки камер ослепляли его, пока он пытался сосредоточиться на дыхании — сейчас это было самым важным. Но Виктор почти сразу же лишился чувств, то ли от боли, то ли от лекарств, то ли от горя — сказать было сложно. Когда он очнулся от аромата роз, увядающих на ярком свете, и сильного больничного запаха, он пожалел, что вообще пришёл в себя.***
Настоящее время…
Ледовая Арена Пилтовера, 2024 год
Блестящий лёд манил Виктора. Его завораживало яркое сияние отражения света ламп. Это было единственное, что он видел, смотря вниз. Холод пощипывал лицо, открытые участи кожи чуть краснели от прохладного воздуха. Держась одной рукой за борт, пока трость лежала на ближайшей скамье, он стоял прямо у края катка. Ему это всё было давно знакомо: свежесть, исходящая от белой поверхности, гладкость льда, обдувающий холодный воздух. Казалось, что лёд — единственное, что знал Виктор. Жёсткая, холодная поверхность, которая когда-то доставляла ему утешение на протяжении стольких долгих лет жизни. Тогда он даже подумать не мог, насколько резко всё переменится. Когда-то эта прохлада разжигала в нём огонь страсти, но сейчас всё, что он чувствовал — пустота на душе. На костях осел холод, напоминая о том, что так тепло не будет больше никогда. Перед глазами всё ещё мельтешила фотография Мэл, изображённая на вывеске. Её утончённая аура, очаровательная наружность, элегантная фигура. Объявление о предстоящем соревновании — только полбеды. Виктор знал, чего стоит ожидать, прожив в Пилтовере несколько лет, тем более всего в паре улиц от катка, но новость, что Мэл примет в участие в этом самом соревновании… Его будто бы окатили ледяной водой из ведра. С тех пор, как повесили этот несчастный баннер, Виктор полностью погряз в мыслях, вспоминал ушедшие дни своей карьеры. Чувства, которые он похоронил на самом дне своей души и поклялся не ворошить, вырвались наружу из-за этого объявления. Он не до конца понимал, почему вообще так себя чувствует. Было ли это из-за возвращения Мэл в Пилтовер, напоминающего о том, что она продолжила преследовать его мечту, или из-за того, что от встречи с ней, вероятно, больше бежать не получится? Он был в ужасе от мысли о вообще любого рода беседе с ней на протяжении вот уже четырёх лет, и он был готов на всё, дабы и дальше её избегать. И конечно, себе он скажет, что всему виной старые воспоминания о прошлом, которые он так усердно пытался забыть. Но при этом он прекрасно понимал, что лишь пытается себя обмануть. И вот он здесь, стоит прямо перед выходом на лёд, так и зовущим его продолжить следовать за мечтой своей прошлой жизни… Виктор совершенно не понимает, что происходит. Пару минут назад он вошёл на арену, пройдя мимо мозолящей глаза вывески, а сейчас уже во всю размышляет о том, что сначала сыграло первую роль в становлении его личности, а затем эту личность разрушило. Дыхание Виктора обрывисто, руки охватил тремор, стоило только отпустить стенку. Стоя на обеих ногах без опоры, он чувствовал, как вес нагружал больную ногу, но боль прекращалась, когда он стоял, совершенно не двигаясь, как вкопанный, как будто её вообще никогда не было. Предвкушение, затрепетавшее в груди, давило на лёгкие, выжимая из них весь воздух. В глубине души промелькнула искорка, которую можно было бы считать, как предвкушение, или, возможно, как принятие своего поражение. Всего лишь один шаг. Один единственный шаг. Настолько он был близок. Что, если хотя бы один раз Виктор позволит себе действовать так, как он хочет? Понятно, что он выдавал желаемое за действительное, но… — Не помешаю? Услышав нежный голос, заполнивший каток, Виктор вздрогнул. Даже оборачиваться не пришлось, чтобы понять, что это был Джейс, тем более после смешка, раздавшегося после того, как он поспешно сделал шаг назад. Опустив голову, словно его уличили в чём-то постыдном, он прохромал к деревянной скамье, с краю от которой стояла трость. — Знаешь, было бы куда проще, если бы ты надел коньки. — Надевай свои коньки и приступай к разминке, — проворчал Виктор, усевшись и взяв блокнот. — Даже не поговоришь со мной? — тяжело вздохнул Джейс. — Болтать некогда, у тебя отбор уже через две недели, — процедил он, даже не отрывая взгляд от ежедневника, перелистывая страницы и достав лежащую между ними ручку. Боковым зрением он заметил, как Джейс печально опустил плечи. Но, не желая накалять обстановку, Джейс бросил сумку и принялся рыться в ней. Виктор почувствовал облегчение, но не мог не заметить, как сильно они отдалились друг от друга.***
Время, проведённое вместе, пролетело быстро, но Джейс утомился так, как на пятничной тренировке. А Виктор так и не взглянул ему в глаза. Джейс попытался завести хоть какой-то разговор, но попытка пресеклась отговорками тренера, мол, нужно ещё кое-что записать. Чувствуя себя покинутым, хоккеист прогнулся под настойчивостью Виктора и, кивнув, тихо ушёл. Оставшись совершенно один, если не считать персонал в коридоре, Виктор совершил самый глупый поступок, на который только был способен. Дрожащими пальцами он ловко зашнуровал взятые напрокат коньки. С последнего раза прошло уже несколько лет, но руки помнили всё, все петли и узлы, так, будто это было чем-то естественным. Убедившись, что обе ноги были надёжно зафиксированы, он попробовал пошевелить пальцами ног, вспоминая ощущение тесноты. Трость Виктор оставил у ограждения. Он шёл медленно и осторожно, скованный несвойственной для него неуверенностью. И вот он снова стоит у льда, снова смотрит вниз на белую гладь. Медленно и с осторожностью он держал одну ногу в паре сантиметров надо льдом, словно ребёнок, боязливо окунающий кончики пальцев в воду. От соприкосновения лезвия со льдом его отделял лишь момент, доля секунды, но вдруг резко снизошло осознание. Он резко отпрянул, запнувшись об мягкую поверхность пола. Как же глупо. Просто невероятно глупо. Прошло целых четыре года. Подумать только, сколько всего за это время успело забыться: все те знания и богатый опыт, погребённые в самых дальних уголках сознания. Он уже никогда не станет тем самым Виктором, которым когда-то был — вот он, тот факт, который он должен был давным-давно принять. Так почему же он всё ещё пытается? Глубокий вдох. Левой, более крепкой ногой, он сделал шаг вперёд и встал на лёд. Глубокий выдох. Теперь вторая нога, куда более слабая и доставляющая столько неудобств. Глубокий вдох. Поставив её рядом с левой, он отпустил одну руку от бортика и выпрямился. Выдох. Вот и всё. А теперь нужно сдвинуться с места. Правой ногой Виктор задавал направление движения, а левой отталкивался. Он всё ещё крепко держался за ограждение, катаясь почти вплотную к нему. Выдыхаемый им воздух превращался в облачка пара. Он смотрел на ноги, по очереди их перемещая. Каждый вдох сопровождался толчком, выдох — облегчением от того, что ему удалось сделать ещё один шаг. Виктор катался, словно ребёнок, впервые вставший на лёд и хватающийся за ограждение, как утопающий за соломинку, колени которого дрожали от каждого движения. Совершенно не хотелось знать, было ли это из-за длительного перерыва, или из-за охватившего его страха. Он остановился, чтобы привести мысли в порядок. Он стоял на холоде совершенно один. Не было ни камер, ни журналистов, ни публики. Никого, что мог бы раскритиковать каждое его движение или помыкать им. Никого, кто напоминал бы ему о призраках прошлого. Лишь только он один. Впрочем, так ему всегда нравилось куда больше. Виктор вспомнил чувство свободы, которое возникало, когда он парил на льду и позволял ногам вести его в совершенно любом направлении. Чувство, возникающее в моменты истинного единения с самим собой, когда время как будто останавливалось, и он мог спокойно быть собой. Тем самым человеком, которого он так тщетно пытался забыть на протяжении последних четырёх лет. Глубоко внутри он понимал, что именно по этому он так долго скучал. По этой связи с самим собой, чувству умиротворения, приходившему только в моменты предания себя единственной страсти. Вновь стоя на льду, чувствуя, как холод пробирает до костей, и как он балансирует, стоя на тонких лезвиях, Виктор словно впервые вдохнул свежий воздух. Оттолкнувшись от стены, Виктор полностью доверился мышечной памяти, и вот, скользя на одной ноге, выставленной перед другой, он снова катался. Виктор снова катается. Он держал размеренный темп, чтобы не перенапрячься слишком рано. Лёгкий ветерок развевал волосы Виктора, освежающий холодный воздух бодрил. Всецело отдавшись нахлынувшей ностальгии, он, движимый знакомыми ощущениями, прикрыл глаза, и его губы изогнулись в улыбке. Впервые за долгое время Виктор задумался, почему же он забросил это дело. По законам вселенной, долго ждать ответа не пришлось. Резкая боль, пронзившая ногу, вмиг нарушила нахлынувшее на него спокойствие. И как он вообще мог вновь испытать это абсолютно нереальное для него чувство? От боли, распространившейся от лодыжки и до самого бедра, Виктор потерял равновесие. Не успев вовремя среагировать и замедлиться, чтобы смягчить удар, он резко упал прямо на колени и шумно ахнул. Боль поразила его в один момент. Зажмурившись, Виктор упал на четвереньки, сдерживая полный агонии стон. Упираясь руками об лёд, он пытался не проронить ни одной из подкрадывающейся слезинки. Виктор был прав с самого начала — как же это всё глупо. Наивно было полагать, что он когда-то сможет стать тем самым Виктором Аркановым. Даже звучит смехотворно. Лёд обжигал своим холодом. Сжавшись, Виктор ссутулился и закрыл лицо руками, пряча наполнившиеся слезами глаза от всего мира. Пронзающая боль в ноге и боль от падения смешались воедино, только усугубляя его ничтожность. Ну прямо вишенка на торте. Жалкое зрелище. Поистине жалкое. Бывший, уже никому ненужный фигурист, несмотря на все те явные знаки, так и кричащие ему забыть обо всём, продолжает обеими руками хвататься за несбыточную мечту. Виктор заслуживал всё то, что с ним происходило: заслуживал был сломленным, брошенным на обочине мечты всей его предыдущей жизни. Как же иронично. Эмоции нахлынули на него волной. Плечи вздрагивали, горячие слёзы, капля за каплей, медленно падали на лёд, пока он не подставил под них руки. Виктор не был уверен, когда к нему вернутся силы, чтобы уйти, но пока что он никуда не торопился. Поле разбитых надежд — вот, где ему самое место.
