До завтра и навсегда?

      Он не хочет, но слёзы сами по себе скапливаются в уголках глаз, раздражая слизистую резью. Тэхён смаргивает почти незаметно, бледные из-за болезни щёки тут же увлажняются солёными тропинками, но он не стремится утереть их. Сил на это попросту нет. Голова тяжелеет, новая порция влаги срывается вниз, но Тэхён не может взять себя в руки.              Перед ним бельчонок.       Его бельчонок.              Он ведь даже не надеялся на то, что ещё когда-либо сможет увидеть его.              Пальцы нервно дёргаются сами по себе, и он хочет вытереть лицо и шею, потому что чувствует неприятную липкость от пропитавшейся влажной сорочки, холодящей ключицы. Но не получается — словно пришили к постели, онемел и даже вдохнуть боится. Вдруг Чонгук — галлюцинация? Болезнь прогрессирует, такое не исключено на фоне нестерпимых болей, он знает. Видел уже любимый образ не один десяток раз. И потому страшно, что этот сгорбленный силуэт родного существа сейчас растворится в густом больничном воздухе, оставив привкус разочарования.              Руки не слушаются. Не владелец им больше. Зато истинный их хозяин здесь.       Чонгук неуклюже и слишком медлительно, словно боясь, протягивает дрожащие пальцы к чужому лицу. Подушечками одну за одной утирает дорожки, а после всеми костяшками проходится по подбородку Тэхёна, забирая себе все эти крупные бисерины, что ещё не успели сорваться на вымокшую сорочку, ненавистный тусклый цвет которой слепит глаза.              Тэхён всем своим ослабевшим существом хочет сейчас к этой руке прижаться, потереться и запахом её напитаться. Снова. Чтобы щёки его опять могли пахнуть Чонгуком и только. Но он по-прежнему обездвижен и рассеян, а потому ему остаётся лишь не моргая вглядываться в своего бельчонка, сидящего перед ним с поникшей головой и плечами.              — Откуда ты мог знать, — Чонгук всё же решается заговорить, но собственного голоса пугается, когда слышит его сухим и неестественным, перетёртым в пыльную крошку, — что я приду? Наивно надеялся на это?              — У меня нет больше права возлагать надежду на это, — тон Тэхёна не лучше: зацарапанный металлический люк. — Но сердце глупое, — нервный смешок. — Оно ждало тебя…              — Тц, — фыркает Чонгук, неспособный слышать такое. — У тебя нет права даже на то, чтобы произносить подобное.              Его защитная реакция всегда была особенно агрессивной и грубой. И сейчас, несмотря на то, что он сидит почти не двигаясь и смотрит прямо себе под ноги, не поднимая обезумевших глаз на собеседника, Тэхён по ледяной стали в голосе улавливает всё это. Он знает его наизусть, и, кажется, что Чонгук не изменился.              — Знаю. Можешь тыкать меня носом в это столько, сколько пожелаешь. Буду терпеть.              Невыносимый.       Как и раньше.              Кажется, что делает из себя жертву, но на самом деле всего лишь принимает заслуженное, не стыдясь. Всегда таким был, таким и остался. Спустя время, лежа в этой мерзкой больничной палате, пронизанной резкими запахами лекарств и впитавшей в себя безысходность этих стен, Тэхён готов терпеть ещё больше, если Чонгук всё же решится говорить с ним о том, о чем оба хотят и не хотят одновременно.              От этих мыслей, дырявящих голову, Чонгука ведёт, а идиотская тошнота подкатывает довольно скоро. Но он сглатывает шершавый ком в горле и решается на то, чтобы поднять голову к…              Подснежнику.       Его, такому же нежному и кристально чистому как и раньше.              Чонгук ни на день, ни на миг за весь этот год не забывал глубоких радужек с невозможно прекрасными узорами вокруг зрачков. Пытался, честно. Как только мог, пробовал, но не вышло. Не смог стереть из памяти ни одного взгляда этих карих, принадлежащих только ему одному с такой любовью и преданностью, от которых до сих пор в жилах кровь может стыть.              И она стынет, потому что взгляд всё тот же. До смерти влюбленный.              Невыносимо.       Чонгук отворачивается, а Тэхён как одержимый продолжает наблюдать.              — Уходи, раз не можешь смотреть, — тихо-тихо проталкивается сквозь потрескавшиеся от сухого больничного воздуха губы. — Дальше будет хуже.              Нервный колючий смех колышет и без того напряжённую атмосферу, заставляя Тэхёна съёжиться и вжать голову сильнее в подушку. Он знает этот смех. Сейчас Чонгука понесёт.              Но вокруг тихо.       Ничего не происходит. Буря не рушится на голову Тэхёна, хотя он уже приготовился задохнуться в ней, как это бывало. Чонгук просто поднимается со стула. Просто прохаживается по палате. Просто.              Ему запредельно просто.       Ему в петлю лезть хочется.              — Я и не собирался задерживаться здесь, — выплёвывает он. — Блять, я не могу поверить.              Гнев обуревает его с головой, которую он тут же роняет вниз и проходится по тыльной стороне шеи нервной ладонью. Гладит сильно, долго, затягивая возникшее молчание, которое Тэхён не осмеливается нарушить и, вжавшись отлежавшейся спиной в жёсткий матрас, не смотрит на бельчонка в ответ. Пустым взглядом сканирует выцветший принт на застиранном пододеяльнике, хотя провёл уже в этих стенах столько времени, что этот нелепый абстрактный рисунок врезался в память давным-давно.              — Клянусь, я не могу поверить в то, что ты решил всё за нас.              Тэхён давится выдохом, который застревает в глотке одним огромным шипом, норовящим вспороть. Чонгук всего одним предложением поднимает со дна залежавшееся чувство вины и раскаяние за содеянное. Да, это именно Тэхён был инициатором расставания. Да, это именно Тэхён солгал о том, что сердце его давно глухо и больше не любит. Да, это именно Тэхён смотрел прямо в глаза не ведя бровью и ровным голосом врал о том, что ему повстречалась истинная любовь всей его жизни. Да, это именно Тэхён в ту ночь разрушил всё, что сейчас спустя время из-под обломков проглядывается, усыпанное пылью.              Да, это именно Тэхён.              Чонгук не ждёт ответа на свою реплику, более того — страшится услышать что-то в ответ. Поэтому снова открывает рот в ту самую секунду, когда подбородок невольно дёргает от эмоций, что планомерно ведут в ловушку буквально за руку.              — Решил за меня, — голос обрастает нескрываемым разочарованием. — Не поделился, мы ничего не обсудили. Ты просто всё решил, да, Тэхён?              Теперь больного подбрасывает. «Тэхён». Как же давно он не слышал собственное неказистое имя, звучавшее из уст Чонгука всегда так… Нежно. Благоговейно. С любовью.              Даже сейчас, ему до истеричного смешка кажется, что он всё ещё может различить в родном тоне прокуренного голоса этот невесомый трепет, пронизывающий каждую букву в двух слогах. Плечи покрываются мурашками, крупными, колючими и неприятными. Тэхён так отчаянно ждал своего бельчонка, но сейчас, слыша своё имя, сорвавшееся с потрескавшихся губ, ему до одури страшно.              Чонгук сейчас — его каратель.       Пришел спросить за самую громадную ошибку в его жизни. Спросить и не получить ответов. Потому что спустя мучительный год Тэхён понятия не имеет, почему осмелился на то, чтобы принять решение в одиночку. Ведь такого у них никогда не было. Всегда всё вместе.                     «Помнишь?       Хочу верить, что да. Каждый раз, когда в своих строчках я спрашиваю тебя об этом, как пятилетний ребенок надеюсь на искреннее «Да», хоть и понимаю, что твоё честное «Нет» оправдано от и до.       Помнишь, как спустя неделю после того случая в лесу, мы отправились туда снова? Но уже вместе и за руку.       Ты вёл меня.       Вёл в святилище, что было по праву моим, но это не я тащил тебя, скрестив наши пальцы, а ты. Потому что с того самого момента взял ответственность за меня и считал правильным давать мне быть слабым. Но знаешь что? Тебе не понравится то, что я скажу сейчас, но я улыбаюсь, пока пишу это, представляя твое выражение лица: надменное и вместе с тем скучающее. Такое, каким ты всегда смотрел на меня, когда я пытался казаться важным и деловым, смелым и хитрым. Хотя мы оба знали, что я — такой, каким только ты смог меня увидеть.       Мягкий. Нежный. Ранимый. Чувствительный и… Твой.       Только ты смог показать всё это во мне, а я сразу же принял, не подвергая твоё видение сомнению ни на секунду.       Так вот, о чём я хотел сказать? Я никогда не был слабым рядом с тобой. Потому что, когда я тонул под твоим плечом в уютном объятии, что непременно давало мне ощущение безопасности и спокойствия, я чувствовал себя сильнее всех.       Самым сильным.       На всем белом свете, бельчонок!       Я знал, что мне подвластно всё, словно я всемогущий. И это потому, что я смотрел на тебя снизу вверх, выглядывая из-под твоего плеча птенцом. Всё потому, что ты был рядом. Со мной. Всегда и везде.       Я был сильнее всех.       Был. Пока зараза не подкосила меня. Прости, что именно она пошатнула мою веру в нас. Ты не подумай, я в тебе не сомневался ни капли. Знал, что если расскажу, ты не оставишь. Не ушёл бы, я знаю это по сей день. И сейчас, пока всё тело режет нестерпимой болью, я точно уверен в том, что в такие моменты ты был бы ещё внимательнее ко мне. Оберегал бы, как тогда, когда я всего лишь простыл и слёг, а ты день и ночь не отходил от меня, забывая поесть и приложить голову к подушке.       Я всё знаю, ведь ты открылся полностью только мне одному.       И я — ты, а ты — я. Знаю, что у тебя в голове и даже то, что ты бы сказал, если бы я после визита к врачу приехал к тебе и вывалил на тебя эту тяжесть.       — Ничего, мой подснежник, мы справимся. Я здесь, с тобой. До завтра и навсегда, да, Тэхён?       Я бы ответил привычное «До завтра и навсегда», пряча улыбку в ладонях, а ты бы поцеловал костяшку над указательным пальцем. Ответь, было бы так? Знаю, что да.       Прости, мне нужна передышка, хочу на свежий воздух. Но как и всегда — вернусь к тебе сюда, обещаю.       Твой цветочек, твой подснежник».                     — Подумать не мог, что ты окажешься таким эгоистом, — плевок в душу с короткого расстояния и без сожаления. — Я считал, что мы — одно. Целое. Верил в это как последний идиот, — Чонгук снова испускает нервный смешок, сочащийся горечью.              — Мы и были… Целым. Бельчонок, мы…       — Не смей! — рявкает Чонгук, резко вздымая голову и впиваясь обезумевшими глазами в худощавую жалкую фигуру, потерявшуюся в ворохе одеял и подушек. — Не смей даже произносить этого обращения. Ненавижу.              Дверь позади него резко распахивается, металлическая старая ручка бьётся о стену, и щелчок скачет по палате. Чимин встревоженно бегает взглядом от одного к другому.              — Что за крики? Тэхён, он пугает тебя?              Он подходит ближе к Чонгуку, хватается за замызганные полы мешковатой куртки и тянет к себе, наплевав на то, что это выглядит несколько комично: крошечный Чимин, нападающий щенком на бультерьера в виде Чонгука, возвышающегося над ним неприступным айсбергом. Агрессивно вглядывается в почерневшие от боли радужки и тут же отшатывается.              Такого внутри чужих кратеров Чимин не наблюдал никогда. Друг, пусть и бывший, таким пред ним никогда не представал, и то, что сейчас взрывается шипучими вспышками на дне мёртвых зрачков — пугает. И заставляет… Жалеть его до сердечного скрипа. В груди тяжелеет, Чимин сглатывает, пытаясь увести взгляд в сторону. Боится, что Чонгук считает в них жалость.              — Ненавижу… — шепчет Чонгук, больше не владея даже голосом. — Тебя ненавижу, — швыряет он Чимину, а после переводит взгляд на подобие человека, с головой накрывшегося одеялом. — А тебя… Сильнее всего.              И выбегает из палаты, скрипя толстенной подошвой своей грубой грязной обуви, от которой тянутся пятнистые следы.                     «Моё первое письмо, которое я пишу в больнице.       После последнего моё состояние ухудшилось. Значительно и уже не поправимо для того, чтобы я находился дома. Когда меня прошибло очередным приступом невыносимой рези в животе, Чимин тут же повёз меня к моему лечащему врачу, а после он сказал «Ложимся». Я не сопротивлялся. Честно? Я даже был несколько рад, пусть и не показал этого никому.       Потому что дома — ты.       Ты, бельчонок. В каждом уголке, в каждом шорохе занавески, в каждом сувенире, в каждой отражающейся поверхности. Сколько бы я ни пытался отдраить квартиру — ты не исчезаешь. Сколько бы Чимин не ругал меня за это — я не переставал. И только поэтому я наотрез отказывался съехать и вернуться к матери с братом — там ты. Как я мог бросить наше гнездышко? Не смог.       Правда, когда состояние стало ухудшаться, я стал острее воспринимать твои силуэты. Стал громче слышать твое дыхание где-то за спиной. Стал сходить с ума, пытаясь ухватиться за твою невидимую ладонь и тут же намереваясь оттолкнуть. Меня во все стороны, бельчонок, рвало. Прости, я вернусь сейчас».                     Чонгук скидывает промокшие ботинки и отпихивает куда-то в сторону, хлопая за спиной входной дверью. Как добрался до своей крошечной однушки — не помнит. Нёсся как угорелый, не разбирая дороги и часто переходя на красный в неположенных местах. Где-то подсознательно ему до бредового смеха хотелось, чтобы его насмерть сбили прямо сейчас.              Не раздеваясь, в кожанке, облепленной снегом, он уваливается на жёсткий, потасканный временем матрас и сжимает его боковины пальцами так сильно, что через время кончики пальцев немеют, а кости будто больше не разогнутся. Чонгук загнанно дышит в прелость ткани, уткнувшись лицом так сильно, что дышать почти что и нечем. Если не автокатастрофа, то хотя бы удушиться ему положено?              Блять.              Естество выворачивается наизнанку, хочет выползти наружу, чтобы хотя бы где-то полегчало, но не проходит. Чонгук кричит. Громко, надрывно, срывая связки. Крик не смолкает, а лишь выжигает глотку, утопая в матрасе, который пропитывается агрессией и беспомощностью, выраженных в горячих слезах.              Плачет.              Это на него совершенно не похоже, но сил сдерживаться больше не осталось. Кто знал, что этот, ещё с утра довольно обычный день сможет стереть с лица земли одного человека? Оставить живым, но не в живых.              «Мы и были… целым».              Сознание на повторе гоняет одно и то же, не щадя хозяина. Чонгук скулит, вспоминая высохшего и больше не наполненного жизнью Тэхёна, теряющегося в больничных текстурах. Это не его подснежник. И его одновременно.              «Бельчонок».              Они потеряли столько времени. Блядство, больше года утеряно, а осталось… Чонгук содрогается всем телом, пытаясь прикинуть, сколько же ещё времени отмерено. Он даже не спрашивал, есть ли шансы? Вдруг есть?       Шероховатый смех наполняет неосвещённую комнату, когда Чонгук осознаёт, что нет. Чимин бы в жизни тогда не позвонил ему и не попросил прийти.              Надежды нет.              Чонгук проводит в своём смятом убежище очень много времени, то проваливаясь в забытие, то выныривая из него ненадолго. Но заснуть крепко не получается. Да и сможет ли он вообще теперь спать? Он последний раз втягивает носом запах ткани и набивки, которые напоминают о самом необходимом, а после в коридоре ищет отпихнутые ботинки, что так и не успели высохнуть.              «Не буду извиняться за то, что прошлые предложения немного размыло, а я, дурак, пытался оттереть ногтем эти кривые пятна и по итогу испортил страницу. Всё равно ты не прочтёшь этого, так что мне не о чем переживать.       Мои мысли хаотичны, и всё чаще я теряю нить разговоров с кем-либо. А в своей голове монологи и вовсе превращаются в кашу, всё очень спутано. Каждый раз я пытаюсь распутать этот огромный клубок из выводов, сплетённых с причинами, среди которых иногда приходится и тугие узелки эмоций разматывать.       Сегодня я вспомнил, что ещё в прошлом послании писал о нашем осознанном путешествии в наш лес.       Я это воспоминание на полочке обнаружил совсем случайно, когда хотел достать старую шапку, потому что ни одна новая так и не смогла заменить мне ту, синюю в рубчик. И когда я, наконец, нащупал её на верхней полке, под ней обнаружились снимки. Я и забыл, что когда-то сложил их туда специально, чтобы обязательно к ним вернуться, если вдруг надумаю снова всколыхнуть память своей шапкой, в которой я впервые тебя встретил.       Прикреплю их сюда, вложу в конверт, пусть хранятся лучше здесь, вдруг в шкафу обнаружится моль? Смеёшься, знаю. Но посмейся ещё раз, бельчонок. Я так хочу услышать ещё хотя бы разок твой смех.       Хотя бы раз. Прошу.       Я помню, что делал копии этих снимков и дарил тебе на крошечную годовщину наших отношений. Месяц. Самый сладкий и невообразимый, помнишь? Вроде каких-то несчастных тридцать дней вместе, а для меня это было вечностью, в благодарность за которую я смог преподнести тебе лишь скромные фотографии. Но помню, как ты радовался им. Твои глаза так сильно горели, когда ты вглядывался в моменты нашего первого похода в лес с ночёвкой. Листал их, поглаживая каждую с нежностью, я видел. И не отпирайся, я точно-точно всё видел. Кончики указательных пальцев задерживались на каждой карточке, а губы ласкала едва заметная улыбка. Ты пытался скрывать её от меня, по-прежнему чувствуя себя неловко передо мной, ведь мы всего ничего узнавали друг друга. Но я всё видел. И жалею лишь об одном. Жаль, что не сфотографировал тебя и в тот момент. Клянусь, бельчонок, это было бы лучшее фото.       То самое, что можно хранить в нагрудном кармане у сердца и знать, что ничего лучше туда уже не положить.       Жаль, что сегодня я не увидел и подобия этой улыбки. Не знаю, откуда во мне силы взяться за ручку и очередное послание без адресата после того, как я сегодня увидел тебя спустя столько времени.       Не буду скрывать, да и от кого? От человека, ставшего моей кровью и естеством моим? Глупо что-то скрывать. Так вот, меня часто посещали мысли «А что будет, если мы снова вдруг свидимся»? Как я смогу пережить это? Смогу ли в глаза тебе взглянуть.       Не смог.       Я смотрел на тебя только тогда, когда ты сам отворачивался. Бельчонок, я до одури боюсь в твои глаза провалиться. Боюсь того, что могу встретить там. Мне так страшно, что они уже будут не твои…       Но я так счастлив, что ты был здесь. Боже, жаль, что я умею лишь криво-косо писать, а рисовать не умею. Иначе я бы смог перенести в рисунок то, что сейчас меня переполняет.       Я так сильно скучал. Господи, как же сильно! Я всё ещё пытаюсь надышаться твоим запахом, стоящим в палате. Руками машу время от времени, чтобы твой тающий аромат и мнимое присутствие к себе поближе притянуть. Смотрю на дверную ручку, которой ты касался и так хочу встать с постели, чтобы погладить холодный металл, хранящий твои касания. Но сегодня вставать нельзя, капельница. Утром, как только из меня вынут шприц, я обязательно прикоснусь к тебе через эти отпечатки, бельчонок. Обещаю.       Знаешь, Чимина я даже не стал обвинять. Не буду лгать, поначалу я злился на него. Он не должен был тебя звать, ведь это то, от чего я отгородился, разрушив наши отношения. Это то, чего я добивался и к чему шёл сквозь собственные терзания. А брат взял и на всё наплевал, обесценив. Сдался, позвал тебя. Хотя я ещё держался. Не мог без тебя, но пытался держаться.       Но сейчас я понимаю, что не могу ругаться на Чимина. Ведь он не тебя мне привел. Он преподнёс мне возможность влюбиться в тебя ещё раз. И это лучшее, что могло случиться со мной перед тем, как я умру. Я же обещал тебе, помнишь?       «Бельчонок, я тебя до самой смерти любить хочу. Хочу, могу и буду».       Ты смеялся, когда я так говорил, а я хохотал в ответ, и мы оба знали, что я не лгу. Кто же мог подумать, что это случится так скоро?       Прошу, ты тоже не злись на него. Он ведь по-прежнему твой близкий друг, пусть и ты для него — нет. Он хотел как лучше. Прости ему его слабость. И мою мне прости тоже, пожалуйста.       Я оказался слишком слаб перед тобой тогда, в парикмахерском кресле. И оказался ещё слабее, когда выбрал за тебя твоё будущее без меня.       Бельчонок, пришла медсестра, потому что пищат аппараты. Но я приду завтра, ты только жди меня тут. Хотя бы тут.       Твой цветочек, твой подснежник».                     Тэхён знает, что не уснёт, поэтому даже уже не пытается. Бродит уставшими глазами по тёмной палате, в которой выключили свет уже как два часа назад. Но даже сейчас он различает во мрачных тенях ту самую, что сегодня днём была здесь кровью и плотью. Чонгук тут, ходит из угла в угол неторопливо, словно страж, охраняющий сон и покой больного, отчего Тэхён ощущает себя комфортно и хорошо. Ему и вправду хорошо только лишь от неосязаемой дымки, которую он сам себе придумал.       И когда он, наконец, прикрывает глаза, чувствуя, что неспособен уже сопротивляться усталости, дверь со скрипом неспешно открывается, впуская внутрь узкую полоску жухлого света и…              Тэхён тут же на постели приподнимается, когда даже на расстоянии ощущает свой любимый аромат чужой кожи.              — Бельчонок…              — Я же сказал тебе не сметь называть меня так, — глухо отвечает Чонгук, ногой сильнее распахивая дверь и проталкивая коляску, колёса которой неприятно скрипят.              — Что происходит? — Тэхён в изумлении пялится на огромную скалу, которая шуршит кожаной курткой и хлюпает мокрыми ботинками.              Чонгук уже у постели, и теперь можно заметить, что на нём больничный белый халат врача. Он осторожно тянет ледяные руки к худым плечам, режет внезапным прикосновением, от которого сердце ухает вниз у обоих, и помогает переместиться в коляску. Заботливо накидывает одеяло на босые ноги и стремительно выкатывает наружу, где от яркого света приходится морщиться. На посту старшей медсестры не наблюдается, и Тэхён даже не задаёт вопросов, доверяя полностью как и всегда до этого. Даже если Чонгук сейчас укатит его в морг и лично обезглавит — он доверяет.              Но они минуют пустые спящие коридоры, а после оказываются в узком и тёмном, предназначенном для персонала. За несколькими дверьми, ведущими в подсобные помещения, распахнута одна, ведущая на задний двор. Чонгук останавливается недалеко от неё, чтобы из прохода на Тэхёна не дуло, тянется к высокой тумбочке в углу и вынимает оттуда теплую куртку, шапку и смешные до ужаса ботинки, напоминающие лапти с торчащим изнутри мехом. Всё, что успел найти за такое короткое время.              — Чонгук? — Тэхён позволяет одеть себя, не двигаясь, но язык упрямо зовёт по имени. — Что ты делаешь?              — Краду тебя, — шепчет сбито Чонгук, поднимая голову вверх к Тэхёну, пока аккуратно суёт его ступни в ботинки.              Тэхён с бешено бьющимся сердцем заглядывает в самое сокровенное, спрятанное под ресницами. И понимает, что больше не боится.              Там всё то же.       Как и прежде.