Porolon Production представляет

Просыпаюсь от того, что кто-то настойчиво звонит в дверь. Первая мысль о Тимуре — у него есть ключи, но он мог их посеять, так что, обернувшись в одеяло, шлёпаю к двери, ещё надеясь доспать с ним в обнимку, но на пороге вижу незнакомую тётеньку. То есть знакомую, но спросонья я не очень понимаю откуда я её знаю. Соседка за солью зашла? Почтальонша принесла повестку для нашего мальчика? Нет, вряд ли, слишком приятно выглядит: зимнее пальто, надушенный шарфик, тёмные завитые волосы выглядывают из-под шапки, неброский макияж. Я вглядываюсь в её лицо, и вдруг бледнею. Фак, а я — в трусах и одеяле. — Здравствуй, Данил, — говорит она, — Я ищу Алексея. Я его мама. Ты не знаешь, где он может быть? Я звоню, но телефон недоступен. И вот ещё, — она поднимает пакет, зажатый в руке, — мама твоя передала. Тебе я тоже звонила, но ты не ответил. — Здрасьте, — лихорадочно соображаю, что же мне делать. Ловлю себя на желании прилизать слюнями всклокоченные волосы, но только сильнее кутаюсь в одеяло. Времени, наверное, обед уже. — Нет, не знаю, но... Вы проходите. Я сторонюсь, пропуская маму Тимура в квартиру. Никаких камминг-аутов Лёша, конечно, не совершал, и маму я его видел лишь однажды, когда она приходила на разбор полётов с Шахтой туеву кучу лет назад. Почему она решила искать Лёшу именно у меня, я понятия не имею, вероятно, у себя она его не нашла, и слава богу. — Он вчера был со мной. Точнее в баре, где я работаю, а потом ушёл, я думал, что домой, — привираю только самую малость. — Вы были у него? Забираю у неё пакет и запоздало обозреваю срач в квартире: разбросанные вещи, невыброшенные упаковки из под еды, пустые банки на столике перед теликом, гора грязной посуды в раковине, неубранная кровать. Я этого не видел ещё пять минут назад, но взгляд Лёшиной мамы высвечивает все косяки как тюремный прожектор беглых преступников. Ну хоть гондонов не видно и на том спасибо. Сгребаю одежду с дивана, часть из которой принадлежит Лёше, но я надеюсь, что она подумает, что всё моё. — Да, заходила, но там его нет, — Лёшина мама снимает пальто, вешает на вешалку у двери и садится на краешек дивана полубоком, лицом ко мне. — Твоя мама дала мне твой адрес. Мы общаемся с ней иногда, с тех пор как познакомились у Шахтиной. Звони ей почаще, Данил. — строго говорит она. Я и правда звонил маме в последний раз ещё до возвращения Тимура. Как-то не до того было: порно снимал, в щи получал, из депры выкарабкивался — одним словом: закрутился. — Лёша мне ничего не рассказывает. «Нормально» — на любой вопрос. Обещал приехать, но разве вас дождёшься, — говорит она с раздражением, пока я суетливо мечусь по комнате, хватаясь за всё и сразу с дурацким пакетом в руках и при этом придерживая на себе одеяло. — А я весь этот год места себе не находила! Ты знаешь, что он был там? Я на мгновение замираю, смотрю на неё пару секунд и киваю. Многозначительное «там», без того, чтобы называть вещи своими именами, меня бесит. В начале войны я впадал в состояние берсерка, когда кто-то или я сам не мог или не хотел назвать войну войной, но теперь сам себя ловил на том, что мне требуется усилие, чтобы говорить об этом прямо. И дело не только в цензуре сверху, но внутреннем ограничителе, оберегающем мою психику: я просто боюсь, что в ответ на меня хлынет такой поток пропагандистского безумия, что исказит образ симпатичного мне человека до неузнаваемости. По крайней мере для Лёшиной мамы это повод для беспокойства, а не для гордости. Мой отчим, к примеру, предпочёл бы видеть меня мёртвым героем, чем живым пидором — вот это действительно удар под дых! Ну а батя — тем более. — Лёша в порядке. Жив-здоров, — уверяю её я на автомате, и только потом понимаю, что нет. Нихуя он не в порядке. Вообще ни разу. Я отвожу взгляд и перевожу тему. — Хотите кофе? — Не откажусь. Наскоро натягиваю домашние шорты и футболку, и иду на кухню готовить кофе. У меня для этого есть навороченная кофе-машина, которая шла в комплекте с квартирой. — Американо пойдёт? Мама Лёши кивает. Я вспоминаю, что зовут Надеждой Андреевной, она работает в какой-то строительной компании вместе с мужем — у них свой небольшой бизнес, который, как и все бизнесы в наше время, переживает не самые лучшие времена. Это всё, что я знаю от Лёши о его семье. Еще что у него есть сводная старшая сестра по отцу, которая живет не то в Питере, не то в Казахстане. В сравнении с многими и, к примеру, с моей семьей, которая даже в лучшие годы была на грани нищеты и алкоголизма, у Лёши всё очень даже неплохо, но почему-то именно этот везучий сукин сын стал наркоманом. Равнодушной его маму тоже назвать нельзя, вон даже прикатила повидаться с сыном, не дождалась, когда он сам соизволит явиться. — Ты живёшь тут один? — спрашивает Лёшина мама, принимая из моих рук чашку кофе. — Снимаешь? — Да, — я забираюсь на диван вместе с ногами. Мне ужасно неловко в её присутствии, так что я деградирую до состояния подростка. С одной стороны, хочется начать оправдываться, с другой — заслужить её одобрение. Я отпиваю кофе, кидаю на неё взгляд и решаюсь. — Лёша иногда остаётся у меня. У него в квартире разруха. — Могу представить, — говорит она сердито. — Но это не дело — сбегать, вместо того, чтобы просто убраться. — Уборка там уже не поможет, — я смотрю куда угодно, только не на Надежду Андреевну, пытаясь не встречаться с её озадаченным взглядом. Она явно не понимает, к чему я веду. Не то чтобы я сам это понимал, просто мне хочется сказать, хоть немного правды, но из-за бесконечного умалчивания деталей выходит такая вот пространная херня. Я хотел бы рассказать ей обо всём, но боюсь, что ни Тимур, ни его мама этого не оценят. — Что ты хочешь сказать? — Квартира была брошенной год, там очень неуютно... — мне наконец приходит спасительная идея. — Пока Лёши не было, её выставили, сломали замки и практически устроили наркопритон. Лёша поменял замки, но... сами понимаете: жить там неуютно. Поэтому он часто ночует здесь. — Я бросаю взгляд на незаправленную кровать размером в полкомнаты и поясняю: — на диване. Внезапно, несмотря на всё напряжение и неловкость, ситуация начинает мне казаться комичной, и я прячу идиотскую ухмылку за кружкой кофе. Надежда Андреевна, наоборот, тяжело вздыхает и мрачнеет. — Это не дело, — повторяет она и качает головой. — Взрослый лоб уже, пора бы и головой думать. Надо было жильцов найти. Тебе, в конце концов, ключи дать, чтобы проверял время от времени. Мне сказать, чтобы я сдала квартиру. Вариантов масса, а вы как дети, ей-богу. Квартира не игрушка, чтобы сломать и выбросить, и новую попросить! У него хоть есть работа? Девушка? Как вы девчонок сюда водите? По расписанию? Носок на дверь вешаете, как в общаге? Вон ложе любви какое! Чем больше Надежда Андреевна распаляется, тем больше меня пробивает на ржач — это нервное, так как вообще-то я с ней полностью согласен. Может, и Тимур — такое быдло, потому что всегда получал желаемое? Я вечно голодный от нищеты, а он от избытка и вседозволенности? Начинаю жалеть наших родителей, как нас не воспитывай, всё одно выходит говно. — Ну что ты смеёшься? Разве я не права? — почти беспомощно обращается она ко мне, и я с готовностью киваю. Я мог бы признаться ей, что я гей, но это только ухудшит ситуацию. Я не могу ей ответить ни о Лёшиной «работе», ни о «девушке», поэтому приходится надеяться, что она эти вопросы задавала чисто риторически и больше к ним не вернется. — Нет, вы правы. Мы и правда дебилы. — И почему мне от этого признания не легче? — Простите. Она отмахивается. — Ты тут не причём. Я рада, что знаю, хотя бы одного Лёшиного друга, который мне может хоть что-то о нём рассказать. Потому что от него самого ничего не добьёшься. Он раньше был себе на уме, а сейчас и подавно. Вы с ним разговариваете? — Ну... да, наверное, — Тимур не склонен делиться своими проблемами, в этом она тоже права. Он всегда выглядит так, будто у него всё схвачено и под контролем, даже если происходит полный сюр. А если это у него не выходит, он просто сбегает, как вчера. Но мы разговаривали тогда, у него дома, когда я решил со всем покончить. Может, я и решил потому, что почувствовал, что он мне открылся. — Ему важно выглядеть сильным. Наверное, разговоры, особенно о каких-то проблемах, кажутся ему проявлением слабости. — Да, это с детства, — Надежда Андреевна допивает кофе и ставит его на столик. — Даже будучи совсем маленьким он стремился защитить меня от его отца, когда мы ругались. Ого, какая откровенность. Мне очень приятно узнать о Лёше что-то, чего я не знаю. — Не беспокойтесь по поводу квартиры, мы что-нибудь решим. Найдем деньги и сделаем ремонт, — возвращаюсь я к своим мечтам в стиле кино Ксавье Долана, где покраска стен заканчивается красивым сексом двух перепачканных в краске парней. Даже не сразу понимаю, что говорю «мы» вместо «он», как будто имею к этому какое-то отношение. — Дайте нам время. А пока Тимур может пожить тут. Лёшина мама смотрит на меня со скепсисом, и я снова замечаю в её взгляде озадаченность, от которой мне хочется куда-нибудь скрыться. Я встаю с дивана и беру пустые чашки. — Хотите ещё? — То есть он правда живёт здесь? — отвечает она вопросом на вопрос. — Ну, да. — Но ты не знаешь, где он и когда вернётся? — Нет. — Вы поругались? Это начинает напоминать допрос, отчего мне становится неуютно. Я стою перед ней с пустыми чашками в руках и хочу ретироваться на кухню, но никак не могу на это решиться. — Нет, но... — хуй знает, что сказать после этого «но». — Просто он не отчитывается, куда и насколько уходит, — наконец, пожимаю плечами я, и иду на кухню, вознамерившись помыть посуду. В конце концов, раз мы только друзья и «соседи по квартире», Тимур не обязан мне говорить, куда уходит. На самом деле, меня невъебенно злит, что несмотря на наши реальные отношения, я действительно не знаю, где он. — Вы можете подождать его, но иногда он и у себя ночует, как припрёт. Чувствую, как на меня наваливается усталость, от всех этих попыток сказать правду и одновременно ничем его и себя не выдать, лучше уж врать напропалую, чем так. Нахера я сказал, что он живёт здесь? Чтобы показать, что я не просто друг? А кто тогда? Лицо нетрадиционной ориентации, подвергающее опасности её сына? Она никогда не одобрит наших отношений, не в этой стране, не в наше время. Я стараюсь заткнуть открывающийся во мне портал в ад, откуда так и несёт непроглядной тьмой и отчаянием. И решаю раз и навсегда закрыть эту тему для себя: никаких каминг-аутов, никаких фантазий о принятии и прочего дерьма из BL-фильмов. Сам не замечаю, как перемываю всю посуду, вижу мамину передачку на столе и заглядываю внутрь: внутри конфеты, пакет с пирожками, любовно обернутый кухонным полотенцем, футболки-носочки, и совершенно идиотские остроносые туфли на дне, которые я ни в жизнь не надену. На душе теплеет. По крайней мере моя мама приняла меня таким как есть и больше не пытается переделать. Даже подружилась с мамой моего парня. Это мило. Лёшина мама всё время моего позорного бегства на кухню сидит с телефоном, видимо, решая, что делать — воспользоваться моим предложением или поехать домой. Я выкладываю пирожки на свежевымытую тарелку и ставлю на столик перед диваном. Один уже у меня в руке наполовину откушенный. С повидлом. — Не берёт? — спрашиваю я и киваю на телефон. — Или выключен? — Выключен. — Наверное, батарея села, — не успев дожевать один пирожок, я беру в другую руку второй и подвигаю тарелку к краю стола. — Угощайтесь. Может, всё-таки еще кофе? — Давай лучше я обед приготовлю? — вдруг предлагает Лёшина мама, глядя на меня с сочувствием. Я и так весьма стройный, а за последнее время ещё больше схуднул, так что с двумя надкусанными пирожками в руках выгляжу, должно быть, как голодный детдомовец. Хотя я всего лишь хотел проверить, все ли пирожки одинаковые. — Не ешьте небось нормально, только фастфуд. Если вообще едите. Давай собирайся, пойдем за продуктами, — вдруг произносит она самым решительным образом и поднимается с дивана. У меня наворачиваются слёзы от такой щедрости, не к месту вспоминается давняя мечта о кексиках, а следом приходит фантазия о том, как удивится Лёша, когда мы встретим его с кастрюлей борща. Так что дважды просить меня не надо. Запихивая на ходу один за другим пирожки в рот (второй, как я и думал, оказался с капустой), я бегу одеваться. Остаток дня проходит в приятной домашней суете. Мы закупаем продуктов на неделю вперёд. Лёшина мама хвалит мою кухню и руководит процессом, обучая меня премудростям готовки борща, решив, что это полезнее, чем приготовить его самой. И я лезу из кожи вон, чтобы показать, какой я способный ученик, и просто ей понравиться. Посылаю дурацкие фотки перемазанных в свёкле рук и секси-селфи с поварёшкой борща Лёше, но они так и остаются непросмотренными. — Ты работаешь в баре? — спрашивает меня Лёшина мама, а я бросаюсь ей наперерез, когда она, уже совсем освоившись, собирается взяться за складывание вещей, сваленных на кровати. Я не знаю, что она может там найти, так что принимаюсь за это дело сам. — Да, но я уволюсь. Там... ну... не очень, — сегодня не день, а праздник косноязычия. — Твоя мама говорила, что ты закончил филфак. — Ну да, — бормочу я, чуть ли не краснея. Моя мама, окончившая только средне-специальное, почему-то считает это поводом для гордости, но у остальных это скорее вызывает сомнения в моей адекватности. Я и сейчас ожидаю вопросов, почему филфак, а не что-то «нормальное»: IT там или юридический, как будто это зависит только от моего выбора, а не результатов долбаного ЕГЭ. Но Лёшина мама задает другой вопрос, куда более неожиданный. — Почему бы тебе не пойти работать по специальности? — В универ? — подвисаю я. — Вряд ли меня там ждут. — Нигде не ждут, пока не спросишь. — резонно замечает она. — В универ или в школу. В школах нужны молодые люди. Толком так ничего и не сложив, я засовываю всю кучу в шкаф и подпираю его дверцы задом. — В школу? Учителем? Я? — Зарплата, конечно, небольшая, но профессия хорошая. Нужная. Всё лучше, чем в баре. И так алкоголики кругом одни. Да что ты смеёшся? Я серьёзно говорю! Подумай. Деньги — это ещё не всё. Учителя всегда нужны будут. Психологи, социальные работники. Люди помогающих профессий. На самом деле я даже не смеюсь — я в ахуе оттого, насколько эта идея мне внезапно нравится. Она кажется абсурдной от начала и до конца, ну сириосли — где я, и где школа? Еще месяц назад я поднимал хорошие деньги, снимаясь в порно, так вы себе учителя русского и литературы представляете? Что если это всплывёт? Что если всплывёт, что я гей? Но если уж на чистоту, если что-то из этого всплывёт, где бы я ни работал, будет херово. А в школе, так даже замнут, чтобы спасти репутацию. Зато чему я там могу научить, в разговорах о важном-то, аж руки чешутся. Игорь Александрович, я вас не подведу! — Мне кажется, детей должны учить молодые люди. Вы лучше понимаете друг друга. Я помню с каким восторгом отзывался Лёша об учителе истории, хотя он и преподавал-то у вас всего ничего. — Игорь Александрович, — улыбаюсь я. — Дааа, он был хорошим учителем. — Вот видишь, какое влияние он на вас оказал,— подхватывает она, и я опускаю взгляд закусывая губу, чтобы сдержать похабную улыбку. Бля, у меня даже теплеет в паху от воспоминаний о школьных годах. — Мы мало на что можем повлиять глобально, Даня, мы не можем изменить систему, — продолжает мама Лёши самым серьёзным тоном. — Но будучи учителем можно попробовать помочь кому-то индивидуально, и это дорогого стоит. Я киваю. — Я подумаю, — говорю я весело, действительно собираясь это сделать. Почему бы и нет в конце концов? Это минимизирует возможность встреч с Поклонским и всем, что нас тянет обратно на дно, особенно, если съебать в другой город. Не факт, что я уже не в каком-нибудь реестре, и что меня вообще возьмут, но как ещё узнать, кроме как попробовать? С одной стороны, школа — это ад на земле, с другой, это может быть забавным. Как говорил один бывший учитель истории: лучший способ подорвать порочную систему — работать в ней по совести.