Porolon Production представляет

Когда раздается скрежет ключа в замочной скважине, я иду к двери, жестом останавливая Лёшину маму, и прислушиваюсь. Прежде чем радоваться приходу Тимура я замираю, пытаясь по повороту ключа в замочной скважине определить его настроение. Эта, если хотите, суперспособность формируется у каждого ребенка из семьи алкоголиков, которого оставляли дома одного: по ударам в дверь и скрежету ключа определять не только, кто пришел, но и его настроение, чтобы испугаться и зашухериться или все же обрадоваться. Радость, конечно, есть всегда, потому что даже бухой батя лучше полного одиночества, но выбрать линию поведения заранее тоже не бывает лишним. Так что сейчас я шестым чувством угадываю, что к нам в гости несётся пиздец, даже раньше, чем он заходит в квартиру. По моему поведению Надежда Андреевна догадывается, что что-то не так, отходит вглубь квартиры, наверное, думая, что нас собираются ограбить. Но нет, это всего лишь ваш сынуля вернулся, хотя кто его знает, под кайфом, может, он и вынести что попытается. Люблю наркоманов — жизнь с ними никогда не будет скучной! Когда Тимур заходит в квартиру, я буквально ощущаю, как душа уходит в пятки. Выглядит он даже хуёвее, чем я себе представлял в своих самых страшных фантазиях. Серый, как смерть, запавшие бегающие глаза, он еле стоит, но при этом как-то странно подёргивается. Его дикий взгляд скачет с места на место, задерживается на матери, которая, зажав рот рукой, выдыхает: «Лёша, о Господи!» — и перепрыгивает на меня. Я невольно пытаюсь не то закрыть от него, не то оттеснить назад его маму, чтобы она не бросилась к нему. Потому что хуй знает, что можно от него ожидать, не факт, что он нас узнает вообще. — Где он? — спрашивает Тимур и поднимает, не сгибая в локте, правую руку, и тогда я замечаю в его руке ствол. Ситуация настолько сюрная, что мне хочется орать. Мой парень, едва стоит на ногах, угандошенный в хлам и наставляет на меня пистолет, как какой-то нью-йоркский нигга-наркодилер, а я пытаюсь закрыть собой его маму, наварившую нам борща. Потом я замечаю его вторую руку, потемневшую и прилипшую к груди олимпийку в распахнутой куртке, и у меня плывет пред глазами, так что даже кажется, я вот-вот бухнусь в обморок. Я отвожу взгляд, судорожно втягивая, как можно больше воздуха через ноздри, и пытаюсь справиться с дурнотой. — Здесь никого нет, Лёша, — отвечаю я, снова встретившись с ним глазами. Делаю шаг в сторону, и дуло криво повернутого пистолета следует за мной. — Только я и твоя мама. Он снова смотрит на замершую в ужасе мать, и, кажется, никак не может взять в толк, что она тут делает. Странно дёргает головой, будто пытаясь избавиться от наваждения. Я читал, что от долгого употребления могут быть галлюцинации, и, видимо, он думает, что это они. — Где Поклонский? — снова гнёт своё Тимур и смотрит на меня. Меня этот вопрос не удивляет, но всё равно хочется начать биться в истерике. — В душе не ебу, — говорю я как можно спокойнее. — Тебя подстрелили? Можно посмотреть? Лёша дёргает головой и морщится, но пистолет не опускает. На свой страх и риск делаю к нему шаг. Дуло его ствола практически упирается мне в грудь, и не то чтобы я уверен, что он не выстрелит, но мне очень хочется в это верить. У меня подгибаются от страха колени, я вот-вот рухну в обморок или напружу в штаны, но я протягиваю руку и дрожащими пальцами касаюсь его предплечья и сам опускаю руку с пистолетом. Лёша не сопротивляется, просто смотрит на меня загнанным взглядом. И тогда я шагаю к нему вплотную и обвиваю руками, крепко прижимая к себе. Глажу его по обтянутой кожей спине, и он кладет мне голову на плечо. Чувствую, как он обнимает меня рукой с пистолетом, тогда как вторая, багрово-синяя, так и остается висеть. Меня потряхивает от напряжения, но я продолжаю его обнимать, слегка массирую шею и затылок, чтобы почувствовать, что это он, Лёша, и чтобы он почувствовал меня. — Я люблю тебя, — шепчу ему в самое ухо, хотя и ежу понятно, что мы спалились по полной, но аутинг сейчас кажется наименьшей из наших проблем. — Только тебя, Лёша. Тебя одного. Никогда и никого не любил так, как тебя. Нам обоим тяжело стоять, поэтому я заставляю его опуститься на пол, он наконец выпускает ствол из пальцев и обхватывает мою голову, чтобы притянуть к себе и поцеловать. Мы целуемся, сталкиваясь зубами, без страсти, но в нервном исступлении. Мне почти что больно от его напора, но я пытаюсь отвечать тем же, потому что меня колбасит от пережитого ужаса и того, что я понимаю, что это ещё не всё. Он кривится от боли, моя футболка пропитывается его кровью насквозь за считанные секунды. — Я только твой, Лёша, только, пожалуйста, не умирай, — шепчу я, когда он наконец отпускает меня и валится спиной на дверь ванной, рядом с которой мы оказались. Он закидывает голову назад и закрывает глаза. Мне кажется, что он теряет сознание, и по мне снова прокатывается волна парализующего ужаса, но я вижу, что по его искаженному от боли лицу текут слёзы. Я поднимаю его пистолет и отдаю его застывшей изваянием Надежде Андреевне. — Принесите мой телефон, и какие-нибудь полотенца, — прошу я, — чтобы остановить кровь. Наконец она оживает, берет пистолет двумя пальцами и относит подальше на кухню. Роется в шкафу в поисках полотенец, пока я пытаюсь стянуть с Тимура куртку. На рану я смотреть не могу, просто прижимаю к ней что есть мочи сложенное полотенце, принесённое Лёшиной мамой, и оно начинает окрашиваться кровью. — Я... я вызову скорую, — Надежда Андреевна опускается на колени рядом с нами, в её руках мой телефон. — Лучше подержите полотенце, я сам позвоню. Мы меняемся местами, теперь она прижимает полотенце к плечу Тимура, а я беру телефон. Я вижу, как она гладит его по щеке, вытирая слёзы. — Лёшенька... боже мой, как?.. Он открывает глаза, и, кажется, на этот раз всё-таки верит, что перед ним действительно мама. В скорую я звонить боюсь, так как почти уверен, что об огнестрельных ранениях они сообщают в полицию, а у меня на кухне заряженный ствол, и я хуй знает, стрелял ли из него Лёша. Остается только надеяться, что раз он искал Поклонского здесь, значит, не нашёл раньше. О том, что он мог кого-то убить (например, меня, хахах), я стараюсь не думать. Я звоню по номеру, сохраненному, как раз на этот случай. Очень долго мне никто не отвечает, и я уже отчаиваюсь, когда трубку всё же поднимают. — Реабилитационный центр «Выжившие», чем я могу помочь? — Здравствуйте, моему другу нужна помощь. Он под мефедроном. — Он в сознании? — Да, но ему очень плохо. — Хотите вызвать нарколога на дом? — Не знаю, да, наверное. У него огнестрельное ранение в плече, кровь не останавливается. Вы можете с этим помочь? — мой голос срывается, и я начинаю всхлипывать. Убегаю за кухонную стойку и прячусь от Тимура, его мамы и голоса в трубке. Женщина несколько секунд молчит, потом вздыхает и говорит таким же ровным и спокойным голосом: — Как тебя зовут? — Даня, — всхлипываю я. — Сам не употреблял? — Нет. Никогда. — Хорошо. Слушай меня, Даня. Есть рядом ещё кто-то неупотреблявший, кто может тебе помочь? Я думаю о Лёшиной маме и отвечаю: — Да. — Отлично. Сначала твоему другу нужно в больницу, там ему помогут с ранением. — Но... — Там ему помогут с ранением, — с нажимом говорит она. — Звоните в скорую и следите, чтобы он не принимал больше наркотик, иначе есть риск передозировки. Медикам тоже скажите, что он наркоман. Это важно. Потеря сознания, пена изо рта, кома — это симптомы передозировки. Пока он в сознании, ваш первый врач — хирург и травматолог. Потом приезжайте к нам. Всё понял, Даня? Я киваю, а когда она повторяет вопрос, отвечаю: — Да. — Всё будет хорошо, Даня. Действуй. Мы вас ждём и поможем. Но сначала сделай так, как я сказала: скорая, больница, потом мы. Она отрубается. И я тупо смотрю на телефон ещё несколько секунд. Мне представлялось, что всё будет как-то иначе, что кто-то приедет и нас спасёт, но жизнь похожа на кино только в худших её проявлениях: тебя могут запросто избить, но спасать приходится себя самостоятельно. Ещё секунду я думаю о пистолете на кухонном столе, о статье за распространение и возможных причинах Лёшиного ранения, но всё же решаюсь и звоню в скорую. Хотел бы я, как в ебучем кино, внезапно оказаться неплохим хирургом и вытащить пулю самостоятельно, но меня мутит уже от одного вида его крови. Может, в своей ране я бы ещё покопался, рискуя занести инфекцию и лишиться руки, но в Лёшиной — нет. Ни за что. Пока мы ждем скорую, я обыскиваю куртку Тимура и его карманы в поисках наркоты, но ничего не нахожу. Видимо, он не передознулся только потому, что снюхал всё, что у него было, и этого оказалось недостаточно. Прячу его ствол в кухонный шкаф. Лёшина мама кутает его в одеяло, меняет полотенце у раны и рассказывает ему какие-то домашние новости: о семье, сестре, каких-то родственниках и нашем родном городе. Лёша почти не реагирует, кривится от боли, смотрит тусклым взглядом. — Даня, дома... — говорит он вдруг и даже порывается подняться. — В матрасе бабло и меф. Привези. Он бессильно валится обратно. И я радуюсь его ебучей ране, потому что иначе хуй бы его кто остановил. Я бросаю взгляд на Надежду Андреевну, она отвечает спокойным и печальным взглядом. Скользит глазами по моим рукам, и я показываю ей свои вены, чтобы доказать, что я не колюсь. Хотя что это доказывает? Лёша тоже не колется. Пока. Судя по кровавым дорогам у него под носом и на подбородке, носовые пазухи он уже убил в хлам, и следующий шаг: вены. Но дело не в этом, в её взгляде я читаю, что она никогда больше не сможет мне доверять. Я разочаровал её, как разочаровываю всех, даже Игоря. — Привези, — Тимур лягает меня ногой, привлекая к себе внимание. — Или... уничтожь матрас к хуям. Если менты найдут, мне пизда. Вот, сука, думаю я, пока я тут пыжусь, чтобы понравиться его маме, этот торчок просто являет миру худшую версию себя — и ему заебись. Меня даже немного отпускает. Когда наконец приезжает скорая, Надежда Андреевна уезжает вместе с Лёшей в больницу, а я остаюсь. Просто друг там ожидаемо нахуй не нужен. Я слоняюсь по квартире, собираю вещи, которые могут понадобиться Лёше в больнице, а потом в рехабе, если он туда, конечно, поедет. Еще вчера и даже сегодня утром мне казалось, что наша жизнь может наладиться, а теперь опять всё висит на волоске. Чтобы не рыдать дома в одиночестве, отправляюсь на Лёшину квартиру уничтожать улики. Примерно через час я сижу на полу уже в его полупустой квартире. Хлебаю купленное по дороге пиво и смотрю на разложенное передо мной добро: пушка, телефон, который Лёша отдал мне перед тем, как уехать в больницу, второй телефон, пакет «соли», пачка налички в целлофане. И ебучий матрас, который Лёша сказал уничтожить. Я его даже не подниму. А что насчет остального? Тоже уничтожить? Всё это стоит бабла и не малого. Ради интереса гуглю примерную стоимость пушки. Прикидываю вес пакета и умножаю на примерную цену мефа в 2024 году, указанную в одной из статей, заодно нахожу инфу, что дешевле купить домашнюю лабораторию для синтеза. Бля, вот нахуя мне эта информация? Суммы и в том, и в другом случае выходят впечатляющие, и странным образом рифмуются со стоимостью стационара в рандомном рехабе. Отхлебываю пиво и решаю задачку для двоечника: если я всё уничтожу (знать бы ещё как), на Лёше повиснут миллионные долги, даже с учетом кэша в целлофане, если не уничтожу, ему грозит многолетний срок. Первое предпочтительнее, но если умножить на наркозависимость, можно утверждать почти со стопроцентной уверенностью, что Лёша начнёт продавать снова и увязнет в этом дерьме ещё больше. Пересчитываю наличку, и думаю, что, может, и пронесёт. Я иду к кухонному столу, достаю нож поострее и начинаю полосовать им матрас. Если Тимур выживет, я убью его сам, обещаю я себе. Обязательно. Только пусть выживет, сука.