Porolon Production представляет

Несколько часов уходит у меня на то, чтобы разрезать долбанный матрас на куски, ещё полтора на то, чтобы вытащить его из квартиры. Приходится мотаться к мусоркам с десяток раз, причем не к ближайшим, а подальше, чтобы не привлекать внимания кучей вонючей ваты и пружин. У меня паранойя, так что я решаю перестраховаться. В конце этого действия я вымотан настолько, что хочу умереть. Мне звонит Надежда Андреевна и говорит, что Лёшу прооперировали, извлекли пулю, сухожилия не задеты, но, возможно, останется хроническая боль. Поставили капельницу, пока чтобы очистить организм от мефедрона, потом назначат курс антибиотиков. Обезболивающие ему не колят, так как он в группе риска. На ночь они остаются в больнице, завтра будут решать о выписке. Есть вероятность осложнений, но мест в больнице нет, так что держать наркомана они не будут. — Спасибо, — говорю я. — Меня они бы и слушать не стали. Я почти уверен, что за лечение, капельницы и ночь в больнице маме Лёши пришлось доплатить из своего кармана. И только она, строгая деловая женщина, могла добиться отношения к Тимуру, как к человеку, а не отбросу общества. Я сжимаю телефон и не могу открыть рот, так как боюсь, что тупо начну реветь в голос. — И тебе спасибо, Данил, — тихо говорит она. — Послушай, мне сказали, что о подобных травмах они обязаны сообщить в полицию. — Да, я знаю, — говорю я, проглатывая ком в горле. Вот мы варим борщ и говорим о достойной профессии, а вот мы уже в преступном сговоре. — Не говорите им ничего, пожалуйста. Только, что он пришёл раненным. Ни о пистолете, ни о... матрасе. Ни о нас, ну, о том, что вы видели. Сейчас это ему только повредит, — Я не вчера родилась, Данил. Конечно, я всё понимаю, — говорит она устало. — Я приеду утром в больницу, я собрал вещи для него. В какую вас отвезли?.. — Не нужно, — отрезает Лёшина мама. Вздыхает, а я холодею, ожидая услышать, чтобы я вообще больше никогда не звонил и не появлялся в их жизни: ни в Лёшиной, ни в её. — Я оставила машину на парковке у твоего дома, — вместо этого говорит она. — Я приеду утром забрать её. Мы можем поехать вместе. Я выдыхаю. Чувствую, как у меня взмокли ладони. — Я знаю один хороший реабилитационный центр. Там работают очень хорошие люди, волонтёры, которые сами через всё это прошли. Я звонил туда сегодня, мне сказали приезжать, когда Лёшу выпишут из больницы. Я не знаю, согласится ли он... — Хорошо, значит завтра поедем туда. Я не знаю, что ещё сказать, кроме как попросить прощения непонятно за что, поэтому молчу, повисает неловкая пауза. И Лёшина мама повторят: — Хорошо. Значит увидимся завтра. — До свидания, — бурчу я и слушаю гудки в трубке. Могу представить, каково ей сейчас. Наверное, Лёша всегда был не подарок, если только их не ослепляла родительская любовь, но в одночасье обнаружить, что твой сын: наркоман, барыга с пулевым ранением и настоящей пушкой, так ещё и гей-извращенец — от этого перевернётся картина мира. Да и психика пошатнётся. И во всём этом фигурирую я; почти уверен, что рано или поздно она меня возненавидит просто из-за страха за Лёшу. Кто-то должен быть во всём виноват. Я складываю деньги, пистолет, телефоны и пакет с мефедроном в спортивную сумку, туда же набиваю одежду Лёши, документы. Если меня остановит полиция, хуй знает зачем, им часто и поводов не нужно, и мне, и Лёше — пизда. У меня начинают дрожать руки, так что в голову приходит попробовать мефа, чтобы успокоиться. Я начинаю нервно посмеиваться. Охуенная идея, чо. Открываю контакт Игоря. И снова посреди ночи, долбоёб. Ясно было сказано, чтобы мы не грузили его своими проблемами. Листаю другие контакты: никому из них не нужны чужие проблемы. Задерживаюсь на номере Катюши, но понимаю, что не могу. Не могу говорить ни с кем из той, прежней жизни. Я возвращаюсь к контакту Игоря и нажимаю на вызов. Пусть он меня пошлёт, всё лучше, чем быть тут одному с этой сумкой. — Даня? — слышу сонный, усталый голос. — Прости, что снова посреди ночи, — говорю я. Как бы ни складывались наши отношения, я рад его слышать. — Лёша в больнице с огнестрельным ранением в плечо, он под мефом пришёл ко мне уже раненный и наставил на меня пушку, — я начинаю хихикать, — а мы с его мамой борщ варим. Представь себе картину. Короче, теперь она знает, что мы трахаемся. — Даня, давай ещё раз по порядку, — говорит Игорь, просыпаясь. — Что с Лёшей? — В больнице, — я размазываю сопли по лицу. — А ты? — А я в его квартире. — Один? — Да, я выносил матрас, — я снова начинаю истерично хихикать. Почему я с Игорем не могу вести себя так же адекватно, как с Лёшиной мамой? Вместо этого несу пургу и как будто намерено его запутываю? Снова разыгрываю из себя придурковатого двоечника, завалившего тест. Игорь Александрович, сделайте что-нибудь, вы же учитель, вы же взрослый! А я просто долбоёб, который только и умеет что пробивать дно. — Даня, не молчи, какой матрас? Я делаю над собой усилие и беру себя в руки. — Тимур прятал в матрасе наркотики. Врачи сообщили об огнестреле в полицию, его будут проверять, поэтому я пришёл, чтобы вынести ебучий матрас, — я тру глаза. На смех меня больше не пробивает. — У меня тут сумка, в которой его ствол, наркота и деньги. Я не знаю, что с этим делать. Есть одна самоубийственная мысль, но она слишком идиотская, поэтому я позвонил тебе. — говорю я. — Кто в него стрелял, знаешь? — Игорь оставляет мои последние слова без внимания. — Нет, он сбежал вчера из бара, где я работаю, пропадал всю ночь, заявился вечером в кровище и с пушкой. Наставил сначала на меня, но я смог... эм.. его убедить, чтобы он не стрелял. Его мама стояла рядом. Такой себе каминг-аут. Игорь матерится в полголоса. — Ты сам как? В порядке? — Да нормально. Просто очень боюсь снова натворить глупостей. — Мне приехать к тебе? Впервые за весь вечер я улыбаюсь. Конечно, я хочу, чтобы он приехал, обнял, наорал и решил все мои проблемы, но я не хочу, чтобы он об этом потом пожалел. Не хочу быть причиной разногласий с Андреем, не хочу быть эгоистичной скотиной, которая вспоминает о нём, только когда нужна помощь. — Я просто хочу поговорить, хорошо? — Хорошо, — я слышу, как чиркает зажигалка, и он затягивается. — Мне нужен совет, что делать с пушкой и наркотой. — Наркоту смой в унитаз, пушку утопи в море, — говорит он без запинки. Я снова улыбаюсь, сажусь на пол, вытаскиваю сигареты. — Сейчас зима, всё замёрзло. — Закопай в лесу. — Земля мёрзлая. — Блядь. Вроде и морозов толком не было, может, не до конца замёрзло? Я растягиваюсь на полу. Теперь в комнате нет даже матраса, только пара клочков ваты носится по углам. Сигареты так и остаются в руке. — Я поищу прорубь, — смеюсь я. — Потесню рыбаков, если что: «Ну чо, мужики, как улов? У меня тут ствол, отвернитесь, пока я его выкидываю». — А что за самоубийственная идея? — возвращается Игорь к прежней теме. Я вздыхаю, собираюсь с силами и рассказываю. — Я боюсь, что Лёша может задолжать поставщикам, если я просто всё выброшу. Поэтому я подумал, что я мог бы это попытаться продать или, как минимум, возместить убытки, если отдам эту сумку одному неприятному человеку, который сам как бы крупный воротила в этом бизнесе. — Звучит и правда не очень, Даня, — говорит Игорь. — Кто этот человек? — Поклонский, — говорю я. — Его хотел убить Лёша, он искал его в моей квартире, когда наставил на меня пушку. Потому что до этого Поклонский разбил мне ебало и заставил меня снимать тот стрим. Он оставил мне визитку вчера. Пока я это говорю, до меня и самого доходит, насколько хуёво всё это звучит. — И ты серьёзно считаешь, что этот человек тебе поможет? — Но иначе у Лёши будут проблемы. — У Лёши проблемы в любом случае, он не скажет тебе спасибо, если ты свяжешься с этим типом снова. Если я правильно понял, этот Поклонский — последний, кому Лёша хочет быть должным. Ты правда думаешь, что поможешь этим? — Не знаю, иначе бы не звонил, — сникаю я. — Просто... — Тогда послушай меня, не делай этого, смой наркоту в унитаз, а пушку кинь в прорубь — куда угодно, где она придёт в негодность и её не смогут легко найти. — Но это всё стоит кучу денег. Я боюсь. — Если у Лёши будут долги, мы найдём способ их заплатить, хорошо? — Мы? — Да, мы. Я не буду с вами спать, но вы были и остаётесь важными для меня людьми. Просто... не злоупотребляйте этим. — Спасибо, — говорю я, и правда испытывая огромную благодарность, как будто Игорь разрешил все мои проблемы и сомнения. Только что я был один на один с этой неподъемной сумкой, а теперь всё кажется разрешимым, потому что есть тот, кто сможет и захочет мне помочь. — Знаешь, у меня есть и хорошая новость, но я расскажу об этом потом, когда всё станет понятно. А пока мне нужно найти прорубь. — Обещай, что не пойдёшь к этому Поклонскому. — Не пойду, обещаю. — Позвони мне завтра. — Хорошо. Я отключаю звонок и ещё какое-то время смотрю в потолок. Я не один, повторяю я про себя, не один. Эта мысль настолько меня расслабляет, что я едва не засыпаю, а когда пробуждаюсь — с гулко бьющимся сердцем, рывком поднимаюсь, копаюсь в сумке, достаю пакет с мефедроном и иду в туалет. Наверное, Тимур меня убьёт, но иначе это убьёт его. Домой я приезжаю только под утро. От недосыпа и ебанутых приключений в поисках «проруби» я чувствую себя пьяным и больным. Иду в душ, а когда выхожу, врубаю музыку и в одних трусах трясусь под бит, как будто меня ебануло током. You’re flying, You’re flying, You’re flying… — повторяет в трансе женский голос из колонок, и я действительно чувствую, что меня подхватывает воздух. You’re falling, You’re falling, You’re falling… Не могу поверить, что эта ночь закончилась, а в спортивной сумке — только кэш и шмотки. Нужно поспать, но пережитый стресс, не даёт мне расслабиться. В окна бьёт рассвет. You’re born, You’re born, You’re born… Я валюсь на кровать без сил. Ещё в Лёшиной квартире, мне приходит на ум разрядить пистолет с помощью видео на ютубе, благо таких завались, и, к счастью, я не отстреливаю себе пальцы, зато обнаруживаю, что не хватает одного патрона. Понятия не имею, что это значит, но в итоге топлю пистолет и магазин в разных местах, потому что параноик. Я ухожу так далеко по льду в черно-серую пустоту, что на обратную дорогу у меня уходит минут двадцать. В какой-то момент я думаю, что было бы охуенно вот так посреди ночи, после всего, что мы уже пережили, провалиться под лёд, и едва не накладываю кирпичей, когда лёд под ногами действительно начинает трещать. Идея с прорубью уже не кажется мне такой уж классной, но других у меня нет, так что я останавливаюсь и кидаю пистолет туда, где, как мне кажется, слышен плеск волн. Помимо этого звука стоит такая тишина, что мне начинает казаться, что я оглох. Я вглядываюсь в чёрное небо, в копошащуюся тьму открытого моря перед собой и поворачиваю обратно.