Porolon Production представляет

Мне снится беспокойный сон о том, как люди прыгают с крыши высотки. На их лицах эйфория, и я знаю, что они под кайфом. Прыгают, разбиваются, а затем поднимаются по ступеням вверх и прыгают снова. Я вижу спину Лёши, пытаюсь остановить его, но у меня не выходит — мои пальцы царапают воздух. Он падает вниз и разбивается, а на лице, как и у других — тошнотворный экстаз. Я вздрагиваю всем телом от прикосновения и просыпаюсь. Тимур сидит рядом со мной на кровати, его правая рука сжимает моё плечо. — Прости, не хотел тебя испугать, — говорит он. — Ты спал. Его мама стоит невдалеке, отвернувшись, не в силах смотреть на нежности между нами. — Мы приехали за вещами. — Чёрт, я уснул, — я сажусь на кровати и тру глаза, пытаясь включиться. Лёша выглядит больным и тусклым, но лучше, чем вчера. Левая рука в слинге, он в другой мастерке, а по лицу то и дело пробегает гримаса боли. Я пытаюсь ему улыбнуться, но и сам чувствую, что получается плохо. Я рад его видеть, но во мне ещё не улеглись переживания прошлой ночи: страх, злость, тревога. Я отвожу взгляд, вспоминая его лицо в своём кошмаре. — Поедем в рехаб, — произносит Лёша, отпуская моё плечо. — Если ещё не поздно. — Не поздно, — говорю я, пытаясь придать голосу бодрости. И несмотря на присутствие его мамы, которой явно некомфортно рядом с нами, порываюсь его обнять. Лёша прижимает меня к себе здоровой рукой. Он утыкается носом мне в шею, а я касаюсь ладонью его затылка. Тату ”Human” едва различима за отросшими волосами. Чувствую себя натянутой струной, которая вот-вот лопнет. Лёшина мама, все так же избегая на нас смотреть, уходит на кухню, открывает холодильник, занимая себя делами. Нас разделяет не больше трёх метров, но так всем нам спокойнее. — Прости, — шепчет Тимур, прижимая меня к себе сильнее. — Прости меня. Я... блядь... я не знаю, что мне сделать, чтобы ты простил меня... Его голос прерывается. — Всё ты знаешь, — я так злюсь на него, что мне хочется стиснуть его до боли. — Езжай в рехаб и вытащи себя из этого дерьма. И постарайся больше в него не вляпываться. Я нервно облизываю губы. Сейчас мне кажется, что другой дороги у нас нет, но я знаю, что всё может измениться, как только станет чуть лучше. Или чуть хуже. — Я смыл в унитаз весь твой меф и выкинул ствол. Деньги и телефоны в сумке, сам решай что с ними делать. Я надеюсь, что не сделал хуже, но я не хочу, чтобы ты имел дело с наркотой. Если нужно что-то сделать, достать деньги, только скажи, — я чувствую, как Лёша напрягается в моих объятьях, едва я упоминаю меф. — Я не буду стримить, мы придумаем что-то другое. Он отстраняется. — Родители оплатят рехаб, — говорит он. — Остальное решу. — Только не закладки. — Да понял я. Мы сидим друг напротив друга. Я ёжусь от холода в одних трусах, он в чёрной олимпийке на голое тело: я вижу бинты на его груди в разрезе молнии. Его мама хлопочет на кухне. Тимур с заебанным видом смотрит на меня исподлобья и, как обычно, разыгрывает из себя крутого. От его «я всё решу» у меня бегут мурашки, хотя я знаю, чего стоят слова наркомана. — Кто в тебя стрелял? Я вижу, как Лёша меняется в лице и отводит взгляд. — Ограбить хотели, забей, — он врёт, но я решаю не упорствовать. Я узнаю это выражение: я задеваю то, о чем ему стыдно вспоминать. — А ты в кого-то стрелял? Я проверил, не хватает одного патрона. Он криво усмехается, всё так же избегая моего взгляда. — В меня стреляли из моего, никто не умер, — нехотя говорит Тимур и морщится не то от боли, не то от воспоминаний. — Давай не будем об этом сейчас. Он проводит ладонью по моему бедру до колена и обратно, будто забывшись. По квартире распространяется запах борща, который согрела для нас Лёшина мама. Мне хочется, чтобы он продолжил ласку, я почти решаюсь его поцеловать, чувствуя, что утренний стояк перерастает в полноценное возбуждение. — Хватит шушукаться, иди умывайся, Данил. Поедим и нужно ехать, — не выдерживает Надежда Андреевна, а я краснею до корней волос. Кидаю злой взгляд на Лёшу, который тут же убирает руку, и, хватая по пути вещи, скрываюсь в ванной. Лёшина мама права. Нужно ехать сегодня, пока он в адеквате и не передумал. Пока ему стыдно и хуёво, но ещё не началась ломка. Потому что, согласно откровениям бывших наркоманов на форумах, когда становится действительно плохо, человек перестаёт быть собой и сделает всё, чтобы это прекратить. Мне достаточно красочных описаний из интернета и того, каким я уже видел Лёшу под мефедроном. Я не хочу быть рядом в этот момент. В этом нет ничего романтичного. И всё же меня слегка переклинивает от поведения Тимура и собственной реакции. Рехаб — это надолго, доходит до меня, впереди недели воздержания. Испытание не только для него, но и для меня. Пока я чищу зубы и пытаюсь донести своему отражению мысль о том, что иногда нужно думать головой, а не головкой. Особенно после того, что нам довелось пережить. Дверь в ванную открывается и заходит Лёша с полотенцем. — Мне нужно помыться. Поможешь? Только осторожно, — я понимаю, что в его словах нет подвоха. Что учитывая его похождения, ночь в больнице и предстоящее путешествие, это разумная идея, но из-за возбуждения я не могу не видеть в этом сексуальный подтекст. Лёша стягивает олимпийку, под которой только бинты. Я помогаю ему раздеться, судя по выступившей на лбу испарине, ему очень больно. — Мне неловко перед твоей мамой, — говорю я, стягивая трусы и забираюсь вместе с ним в душевую кабину. У меня красноречивый стояк, хотя я понимаю, что секса сегодня не будет. Я покладисто выдавливаю гель для душа на мочалку и принимаюсь его намыливать. — Будет ещё более неловко просить её помыть меня, — он стоит, прислонившись к стенке, подальше от струй воды, чтобы не замочить бинты. Вода заливает только часть его обнаженного правого бока и меня. Не удержавшись слизываю капли с его плеча. — Она что-нибудь говорила по поводу.. ну... меня и наших отношений? Лёша с закрытыми глазами качает головой. — Она не говорит вообще ничего. Только что мы едем в рехаб, который они оплатят. Этот долг мне тоже нужно будет отдать. Если подумать, я так мало знаю о его семье, кроме того, что со стороны она выглядит благополучной. И что они не говорят друг с другом. Я опускаюсь на колени и обвожу мочалкой его пах, в котором едва теплится жизнь. — Даня, я не смогу. — Знаю, не дурак. С дырой в плече без обезбола в «серотониновой яме» после мефедронового марафона — он и стоит-то с трудом. Но это не мешает мне хотеть его. Тем более что я знаю, что это наша последняя близость перед долгой разлукой. Я намыливаю мочалкой его мягкий член и яйца, проталкиваю руку между его ног и массирую промежность. Снимаю лейку душа и аккуратно смываю с него пену. — Я рад, что к тебе вернулась твоя озабоченность, — говорит Лёша, я поднимаю на него глаза и беру в рот его мягкий член, обсасываю и выпускаю. — Идиот, — комментирует он. — Мне нужно подрочить, — признаюсь я, пока Лёша морщась от боли выбирается из душевой кабины. — Сможешь вытереться сам? Он кивает и, прислонившись задом к стиральной машине, берет полотенце. Пока он вытирает голову, я встаю на ноги и, упираясь в стеклянную стенку плечом, беру в руку свой член. Нас разделяет не более полуметра и открытая дверь душевой кабины. — Посмотри на меня. Я сам скольжу взглядом по его влажной груди, перебинтованной ране, рельефам мышц и пресса, задерживаюсь взглядом на чуть затвердевшем пенисе. Как ни странно, такая «вялость» меня даже больше заводит. Я представляю его член у себя во рту и увеличиваю темп, тяжело дыша. Тимур смотрит на меня, опустив полотенце. — Мазин, ты пиздец. — Я романтичная порношлюшка, — говорю я, прогибаясь, — которая вчера сварила тебе борщ, а ты, уёбище, всё проебал. Я вспоминаю о его маме за стенкой, меня охватывает стыд и страх быть пойманным, из-за чего я возбуждаюсь ещё сильнее и меня накрывает лавина удовольствия. — Смотри на меня, Тимур, — шепчу я. — Я больной на голову, грязный извращенец, и я вот-вот кончу. И он смотрит, не краснея, не отводя взгляда и даже толком не возбудившись. Мой ёбнутый наркоман, которому я зачем-то такой вот нужен. — Я люблю тебя, — внезапно говорит он. И меня скручивает в охуенном оргазме. Я кусаю губу, чтобы сдержать стон, и спускаю на стенку душа ещё и ещё, выгибаюсь под струями воды. Это могло бы быть офигенной прелюдией, но большего мне не светит. Когда мы выходим из ванной, вид у меня ещё более пристыженный, чем когда я туда убегал. Я не знаю куда деть глаза, хотя формально секса не было и, вообще, я у себя дома. — Садитесь ешьте, остыло всё, — Лёшина мама тоже старается на нас не смотреть. Бросает быстрый взгляд и тут же отвлекается на тарелки. Подвигает нам хлеб, а сама берет чашку кофе. — Извини, Данил, что хозяйничаю тут, как у себя дома. — Ничего, — тушусь я. — Наоборот, спасибо. Я сажусь подальше от Лёши, насколько позволяет общий стол, намереваясь не прикасаться к нему и никак не компроментировать наши отношения в присутствии Надежды Андреевны. То, что они приехали сюда, а не в его квартиру, или не поехали прямиком в реабилитационный центр, уже много стоит, хотя наверняка такие мысли у неё были. Может быть, её просто пугает наркопритон, который она может обнаружить в Лёшиной квартире, а я — наименьшее из зол. Впрочем, о чём она думает, понять так же сложно, как и мысли Тимура. Он столько скрывал наши отношения, а сейчас ведёт себя так, как будто мы были вместе всегда. Хотя и в данном случае я тоже наименьшее из зол. Не самый плохой расклад, если подумать. После обеда мы в том же тревожном молчании выходим из дома и направляемся к машине. Я набираю в навигаторе адрес реабилитационного центра и отдаю свой телефон Надежде Андреевне. Лёша распахивает дверцу переднего сидения, но после секундного колебания, захлопывает и забирается ко мне на заднее. Что ж ты делаешь, стону я мысленно, замечая раздражение на лице его мамы, но когда он, усевшись, находит и сжимает мою руку, я понимаю, что ему просто нужна моя поддержка. Мы смотрим каждый в своё окно на мелькающие городские пейзажи и держимся за руки всю дорогу. Мама Лёши включает музыку: простые гитарные переборы, низкий мужской голос поёт по-английски. I hurt myself today To see I still feel I focus on the pain The only thing that's real. — и я сам не замечаю, как начинаю плакать.