Валежина

Таинственный Незнакомец появился на утро, если подобное понятие могло существовать в этом месте: казалось, что над лесом навечно застыли вечерние сумерки, сгущающиеся на несколько часов, в которые в нормальном мире проходит ночь. Ветви, облепленные зеленью, перестают покачиваться, и Злата понимает, что шум лиственный стал до жути привычным, словно постоянно был рядом, преследовал, ни на минуту не оставлял. С момента встречи девушка не переставала оглядываться через плечо, всё шла и шла по тропе, порой поддаваясь какому-то порыву необъяснимому и срывалась на бег, пока легкие не сводило болезненно. Тогда останавливалась, вдох делала глубокий, чувствуя, как голову кружит от чистоты и свежести непривычной, если с самого рождения живешь в пыльном городе. Злата силилась понять, к какому виду животных, известных ученым, увиденных ею самой в книжках, можно отнести тех тварей, что теперь беспрестанно по сторонам в страхе высматривает, до дрожи в коленях опасаясь повторения встречи. А когда совсем устала, то поняла, что нужен отдых, кой не будет безопасным на земле, поэтому и забралась на дерево, устроившись на толстой ветви. Блеклыми красками в памяти вырисовываются воспоминания, вызывающие легкую улыбку, как во время беззаботной поры с ребятами со двора любили изучать ближайшие окраинные улочки, собирали стекло цветное битых бутылок да соревновались в том, кто заберется на самую высокую ветку и завяжет шнурок с кроссовка своего, оставляя воспоминанием тонким, трепещущимся на ветру. Родственнички, что собираются пару раз год за столом раскладным, любят припоминать, что в детстве она была озорным ребенком, шустрым и бойким, а затем непременно спрашивают, отвратительно отыгрывая искреннее беспокойство, что же случилось, куда делся огонек из глаз. Злата только пожимала плечами, улыбку натягивала, не видя смысла продолжать чужие размышления, брала тарелку салата и скрывалась в спальне, зная наперед, что приехавшие сейчас примутся рассказывать о своих отпрысках, что медали золотые получают, как по расписанию, за успехи учебные и не только. Ей было неприятно находиться в кругу подобном, где из разговоров вынужденных родственной кровью лишь перемывание косточек да пустословие, потому предпочитала уходить, так же зная, что родители не станут приписывать достижения единственной дочери себе: им было это ни к чему. Устраивалась перед ноутбуком, подхватывая кусочки овощей ложкой, и думала, правду ли говорят собравшиеся в соседней комнате или только наговаривают, выставляя своих детей в лучшем свете. Злата, не пропускающая школьных занятий, с которых исправно приносила в основном "отлично" , и в редкие случаи "хорошо", кроме как по причине болезни, без лишних просьб и напоминаний помогающая с уборкой и готовкой, радовала своих родителей, не нарушала их доверия, поэтому они не имели серьезных опасений насчет дочери, гуляющей подолгу с друзьями или сидящей в квартире одного из них, если на улице было чересчур холодно. Ей нравилась размеренность, отсутствие вороха проблем, что как коллекцию фантиков собирали сверстники; она не стремилась достать всех звезд с неба, но пару-тройку ухватить всё же намеревалась. — Кто ты? — Важнее то, чем я могу тебе помочь, пока ты веселишь меня своей беготней. Спасителя вчерашнего удается рассмотреть получше в обстановке, лишенной рыков и жара телесного, когда он проворно цепляется ладонями за ветки, подтягивая тело вверх, и оказывается рядом, но не усаживается, а остается на ногах, касается ствола спиной. У него волосы короткие, взлохмаченные, медью вылитые. Он улыбается мягко, Злата даже сказала бы "дружелюбно", если бы не глаза, темным изумрудом сверкающие, ехидные, шустро бегающие по лицу и одежде, цепляющиеся каждой мелочью. Похлопывает ладонями по карманам, выуживая пачку сигарет — марку не успевает рассмотреть — по колесику ребристому зажигалки щелкает раз, второй, пока кончик курева, зажатого губами, не загорается алым. Его прикид не совсем подходит для прогулок в подобных местах: под пальто расстегнутым видит рубашку светлую — ни единого пятнышка — да брюки темные, под стать ботинкам шнурованным. — Как тебя зовут? — Имя ничем не поможет тебе. — Куда я попала? Наклоняется вперед без всякой опаски, совсем не боясь упасть — Злата в этом уверена; ладонь опускается на голову, застывает на макушке, прежде чем пройтись по всей длине волос рыжеватых и остановиться на плече. И пока она всматривается в зрачки чужие, видя отчетливо собственное отражение, в памяти почему-то возникает еще одна деталь последнего вечера, проведенного дома: пока детективы на светящемся мониторе ловили очередного преступника, она не переставала утирать слезы, коих было так много, что каждый уголок подушки успел вымокнуть и стать неприятным для щеки. И голова была до того тяжелой и больной, что она сжимала виски ладонями, будто это могло помочь справиться, моргала часто-часто, чтобы развеять марево перед собой. — Сама как думаешь? — Девушка вздрагивает, пугаясь вспорхнувшей из кустов птицы, следит за ленивыми взмахами крыльев, пока та не пропадает из поля зрения; Незнакомец лишь руку себе возвращает, не реагируя на внезапный шум среди временной тишины. — Ты не сможешь бегать от них постоянно. Однажды они настигнут тебя, вцепятся так сильно и крепко, что мои песенки не помогут. — А тебя они не трогают? — Он смеется звучно и раскатисто, и Злата как-то сразу понимает, что челюстей таких у людей не бывает: зубки уж большеваты для представителей хомо сапиенс. Ей вдохнуть сложно, душно и страшно разом, и не деть себя никуда, и не спрыгнуть, потому что слишком высоко, обязательно конечность сломает, если не все разом, и не слезть, потому что Незнакомец путь преграждает. — Мои зубки не менее острые, чем у тварей, что преследуют тебя, — Незнакомец проходится кончиком языка по выточенному белому, усмехается, довольный произведенным впечатлением, и ладони вверх как в знак поражения вскидывает поспешно, — однако я не стремлюсь убить тебя. — Так ты не человек? — Смотря с какой стороны посмотреть. — Чуть помедлив, стряхивая пепел, добавляет: — Как думаешь, это — человек? И кивком указывает вниз, где среди листвы Злата выискивает взглядом серую фигуру — они все здесь появляются из ниоткуда? — медлительно шагающую, как если бы пробиралась сквозь трясину, похожую на запылившийся манекен, висящие лохмотья на котором лишь отдаленно напоминают одежду. Лица никак не разглядеть: голова опущена так, словно на затылке невидимая тяжесть, не позволяющая поднять взор дальше тропы. — Здесь таких потерянных и блеклых много. Они когда-то попали сюда, бегали, старались выбраться, как и ты. — Затягивается лениво, выдыхает в сторону. — Одним сил не хватило, вторые были неосторожны, другие — сдались. Существа их не трогают: из них уже ничего не взять, и им никогда не выбраться отсюда, а у тебя еще есть шанс, воспользуйся им. — И что ты предлагаешь? — Подпустить их ближе. — Они меня загрызут живьем, — его предложение кажется ей до ужаса нелепым и глупым; воображение моментально из обрывков случившегося накануне выстраивает картину красочную, как те твари вгрызаются в её плоть, разрывают на куски, а вокруг крови столько, что захлебнуться можно, — даже косточкой не подавятся. — Откуда такая уверенность? — Незнакомец клацает зубами напоследок и спрыгивает легко, совершенно не задумываясь о высоте, а когда Злата осматривается, то не находит силуэта в пальто — наверное стоит уже привыкнуть — только та выцветшая молчаливая фигура отдаляется, сливаясь с растительностью.