Валежина

Память — вещь ненадежная, ей нельзя доверять. Вот какой вывод он сделал после некоторого времени наблюдений и изучения вопроса, касаемо нейронных связей. Без прочтения чужих статей знал, что воспоминания могут подвергнуться изменениям вследствие физической или душевной травмы, приводящей к амнезии разной степени или серьезным заболеваниям. С интересом неподдельным прочитывал о случаях, когда взрослые пациенты считали, что им всё еще двенадцать лет, или когда недостающие фрагменты люди додумывали сами, и те едва ли были схожи с реальностью, или когда в тюрьме оказывались невиновные по причине чужих ложных воспоминаний. Ошибочно будет полагать, что он читал только исследовательские труды. Отнюдь, равное внимание он уделял трудам и ученых, и писателей. Не зацикливаясь на одном направлении, он охотно прислушивался к рекомендациям, открывая для себя всё новых и новых творцов слова. Особенно ему нравилось упоминание одного автора в работе другого: в такие моменты губы его растягивались в мягкую улыбку, которую кроме как за столом в библиотеке нельзя было увидеть, а взгляд становился особенно теплым, каким обычно бабушки наблюдают за внуками, что запивают чаем третий кусок пирога ягодного после долгих месяцев разлуки. В такие моменты он ощущал трепетную связь между всеми писателями, что когда-либо существовали, существуют и только будут начинать свой путь творческий. Однажды ему в руки попалась книга о Большом Брате, плакаты с изображением которого висели по всему городу, и до того хорошо выполнены, что куда бы ты не встал, всё равно чувствовал на себе взгляд темных глаз. По чужому наставлению историю постоянно переписывали: подменяли имена и даты, перепечатывали книги и газеты, изо дня в день, а большинство не замечало ни обмана, ни пропажи соседа на лестничной площадке. И когда он знакомился с романом, то испытывал нечто подобное страху, что всё ранее изученное может оказаться фальшивкой, дешевым камнем, выставленным вместо драгоценности реальной. Тогда-то он и стал выписывать важные для себя моменты в небольшой блокнот, купленный у старичка с седой бородкой в книжной лавке и помещающийся в широкие карманы пальто. Кожаная обложка сохраняла листы ровными и чистыми, а более и не требовалось для записей ровных и разборчивых с первого взгляда. Среди многочисленных записей была цитата, к которой он любил возвращаться. "Память, офицер Старлинг, — то самое, что заменяет мне вид из окна." Тюремная камера Ганнибала-каннибала находилась в подвале, была лишена солнечного света, но на стенах находились работы с удивительной точностью изображающие Палаццо Веккио и Дуомо — вид с Бельведера. Легко и просто было принять факт, что сам он подобной памятью к архитектуре и природе не отличался, но куда лучше запоминал черты лиц людей, что считал для себя куда более важным качеством. Все прочитанные романы и стихотворения заменяли ему то, чего и быть, наверное, не могло: воспоминания любого периода своей жизни. Стоит упомянуть, что и дня рождения он своего не знал, потому, спроси вы его о возрасте и даже имени, он бы равнодушно пожал плечами. Как влажными от испуга ладонями погибающий хватается за спасательный трос, так он старался задуматься, что случалось с ним довольно редко — между попытками могли проходить недели, а то и месяцы — старался выудить из мыслей хотя бы одно воспоминание, связанное лишь с ним самим, но в очередной раз потерпев поражение в битве с памятью, не предавался философским размышлениям, а просто оставался наблюдателем, переходящем из своих миров в людской, чтобы пополнить запасы сигарет и заметок в блокноте. Он не знал, можно ли вообще курить в тех местах, в которых он появлялся лишь частично по своей воле, но никто не приходил с нравоучениями, а значит, всё не так уж и плохо. Чужие истории наслаивались в сознании, никогда не покидали его — он не помнил ни для, проведенного наедине с собственными мыслями — однако умел, хотя никогда этому не учился, не только различать их, но и находить правильный момент для появления. Встречи вызывали в нем приятное волнение и, в редких случаях, интерес, ведь есть простая истина: люди разные, а значит, одинаковых встреч и их исходов никогда не будет. Его просили, а порой и умоляли, о помощи, но он не мог дать ответы, сам задаваясь теми же вопросами. Он не знал, кого зовут люди, срывая голос до хрипа, и по выражению лиц мог догадываться о важности названных, кого, конечно же, не могло быть здесь ни при каких условиях. Места не повторялись: одни бродили по сырым улицам города, другие терпели жар знойного солнца где-то в пустыне, третьи — боролись с наполняющей комнату водой. Каждого поджидало личное испытание, но все сводились к проверке воли и желания спастись. И всегда были разные помощники, не только звери, выходцы из рассказов Лавкрафта, как в случае златиного леса, в котором ему действительно нравилось находиться. Он врал, — и не только Злате — говоря, что потерянные не могут вернуться в обыкновенный мир: то было частью проверки на выдержку, каким-то неписанным и никем никогда не озвученным правилом. Так нужно было сказать, и он говорил, не задаваясь лишними вопросами. Сквозь тонкую грань миров порой проникали голоса, и было несколько вариантов развития событий. Он с улыбкой невольной наблюдал не раз, как фигуры оживали постепенно, плечи расправлялись и поднимались головы, внимая зовущему, чьи слова становились всё громче и громче, помогая выбраться из личного кошмара. Закуривая очередную, выдыхал белесое и оставлял в одиночестве тех, кто не справился и руки опустил, смирившись и не желая больше попытки предпринимать. У него были проблемы с конвертацией дней человеческих и проведенных в таких местах, но некоторые застревали на слишком долгое время даже по его меркам. Для себя он уяснил, что выбравшиеся не запоминают его — он остается тенью, вскоре вовсе позабытой — потому мог спокойно наблюдать со стороны за чужим счастьем, не опасаясь быть обнаруженным. Не озвученные правила не запрещали ему следовать тихой поступью за людьми в их мир, чем он охотно пользовался не раз и не два, осознавая, что никак не навредит им, ибо способностью затаскивать их обратно не отличался. Ему доставляло удовольствие проводить время с книгами, не переставая питать свой мозг знаниями, а затем наблюдать за людьми и давать им подсказки, пускай их понимали единицы, а большего он и не желал. Ему понравились светлые глаза Златы. "Без испуга, — поймал он себя на мысли, когда касался мягких волос, напоминающих ласковые язычки пламени, и старался по-своему помочь девушке, — наполненные радостью, они еще краше." Приятно было ощущать внимательный взгляд, которым она старалась выцепить из его образа деталь, способную помочь разобраться, даже при понимании, что не поможет ей ни марка сигарет в ладони, ни манера разговор вести. Те существа, что преследовали Злату, действительно не испытывали интереса к нему, позволяли загривка коснуться и шерсть между пальцев пропустить не из страха перед его собственными острыми зубами или необъяснимого животного уважения, а скорее из своеобразного понимания, что все они — часть большой декорации, которую не следует портить. А когда девушка поникла, перепачкав руки в своей же крови, так и не усмотрев его среди деревьев, то он не смеялся, даже улыбки не позволял себе: ни с ней, ни с другими, потому что уважал их страх и отчаяние, хотя они были знакомы ему только при очередном провале в личных поисках. Так и получалось, что тот, кого Злата для себя окрестила Незнакомцем, был, несомненно, умён и рассудителен благодаря наблюдательности и тяги к чтению, но вместе с тем казался себе слабым и бесцветным, не имея представления об имени и происхождении. Некого было спросить, на магазинных и библиотечных полках не найти книги, что способна была дать ответы, потому он смирился: как ученые не могут с точностью сказать, как зародилась жизнь на планете, так он никогда не узнает своего происхождения.