Барабашка

      Они орали, не помня себя. Их крик пугал скорее внезапностью, но во всем остальном звучал жалко и комично. Анатолий жалел, что выпил лишь бокал шампанского. Тот стремительно выветрился, обрушивая реальность происходящего. Вот оно, чудовище с видеозаписи. Пришло-таки за ним! А потом он как-то неловко взмахнул руками — и все еще льющаяся вода брызнула на свечи. Те и погасли. Он ожидал, что сейчас ему точно вцепятся в горло огромными клыками. Или маленькими бивнями, это как посмотреть. Но нет. Он услышал лишь удаляющийся топот. Возможно, шампанское испарилось не до конца. Потому что ему пришла странная идея. Такая, что достойна головы лишь очень пьяного человека.       Он хотел покончить с этим. Со своим страхом, с ожиданием. И решил сам призвать монстра. А там — будь что будет.       В просторной комнате горели свечи, выставленные в круг. Раньше он танцевал здесь. Здесь же и играл. Но то — репетиция. Техническая тренировка его навыков. Пришло время выступления. Он сидел в круге света. Надеялся, что сам имеет вид мистический, инфернальный. И что не подпалит свои длинные волосы. Не без этого. Лицо он таки отмыл. Но под расстегнутой спортивной кофтой блестел железный обвес. Сойдет. Украшения помогали чувствовать себя настоящим шаманом. Верить, что все получится. А обычная одежда — чуть меньше ощущать себя идиотом. На колене лежала дарбука. Она осязалась как-то ново, непривычно. Тот же инструмент, сколько раз играл на ней. Но нынче совершенно иная цель.       А что если аюб правда призывает духов? Что если в ночь Хэллоуина грань миров действительно размывается? Что если получится?       И впервые этот ритм звучал так тревожно.       Да, она узнавала мелодию. Перед глазами вспыхивали костры. Извивались люди, сами так похожие на трепещущее пламя. Когда-то давно для нее играли нечто подобное. В самих звуках не было мистики, лишь простота. Когда-то музыка и танцы существовали не для веселья, а для ритуала. Для общения с такими, как она. И сейчас тот прежний смысл наконец вернулся. Спустя века он переродился, как и она. И сейчас… Она уже ничего не теряла. Он видел ее краем глаза, слышал ее крик. И не сбежал. Более того. Он пытается ее позвать. Древним, давно забытым способом. Голос мира духов и суеверий звучит в мире смартфонов и Интернета. Так может, отозваться? Она не знала, что ожидать. Что он ожидает. Как себя поведет. Испугается? Умрет на месте? Швырнет в нее барабан? В общем, надо попробовать. Она бессмертная. Она ничего не теряет.       Он играл и растворялся в музыке. Инструмент вибрировал. Тело била мелкая дрожь. Он чувствовал звон холодной навески на животе. То накатывал жар, а то по спине бежали мурашки. Ощутимые, будто по нему и впрямь ползали настоящие муравьи. Хотелось проверить. Но он продолжал играть. Он закрыл глаза, зажмурился. Кольцо свечей стало желтым маревом под веками. Пульсирующим и безумным. Наполненным силуэтами.       Он открыл глаза. Он увидел ее.       Она стояла за пределами круга. Не дракон, не кентавр и точно не человек. Существо. Тонкое и белое. Радужка зловеще горела из темных глазниц. Черная грива стекала на плечи. Ему пришла беспокойная мысль, что надо было посыпать вокруг себя солью. Но разве это поможет? Только полы лишний раз подметать. Если он переживет эту ночь. Он боялся ее разглядывать, но не мог оторваться. После стольких фильмов странное существо не казалось ему впечатляющим. Он уже видел ее на той записи. Даже Дима принял ее за дешевый спецэффект. Только это не было фильмом. Она — настоящая.       Именно она. Не он и не оно. Это определенно была женщина. Фигура, хоть и деформированная своей хищностью, обладала талией и широкими бедрами. Или для кентавра это место было грудью? Анатолий всерьез озадачился этим вопросом и даже как-то перестал бояться. А затем решил, что шампанское все же не выветрилось. — Ну привет! Я — Толик!       Он подумал, что звучит это глупо. Ну а что еще ему говорить? Существо не реагировало. Анатолий не отчаивался. Он считал себя человеком творческим и часами мог обсуждать свои танцы, были б уши. Это чудовище ко всем прочим ужасам — художница. Потому он решил сделать заход через хобби. — Это ты меня рисовала? Там, на чердаке? Знаешь, а здорово! Мне правда понравилось. У тебя такие красивые штрихи, такая динамика… Теперь понимаю, почему ты так здорово рисуешь. У тебя же четыре передние конечности!       Брови невиданного монстра выгнулись и отчетливо поползли вверх. Анатолий решил, что это уже прогресс. И тут уж начал нести все что приходило на ум. — Слушай! — панибратски начал он. — А ты правда всеми четырьмя лапами рисуешь? Или только руками? А ты амбидекстер? — Кто?! — Ну, амбидекстер. С латыни — «обе правые». Хотя это как-то грубо по отношению к левшам… Я кстати левша, вот… Короче! Когда обе руки — рабочие. У тебя как? — Да я… Я…       Чудовище уставилось на свои лапы с таким видом, будто вспоминало, где находится право и лево. Поток говорения Анатолия иссяк. Еще никогда в жизни ему не было так неловко разговаривать с девушкой. Но он решил мыслить логически. Надо найти какую-то общую, базовую тему, которая была бы интересна абсолютно любому биологическому организму. Творчество — это хорошо, но это не базовая потребность в пирамиде Маслоу. Интересно, а пирамида Маслоу действует на хтонических тварей? А на людей? — Ты это… Скажи мне… Ты кушать хочешь? Я вчера, короче, борща наварил! Вот! Целую кастрюлю! Во-от такую! На три дня! Ага! А с этими перебоями даже не знаю, доживет ли он. Давай по тарелочке, а? — Я… Я особое существо. Вкушаю лишь чистую энергию, что рассеянна по эфиру. Могу употреблять органику, но не нуждаюсь в ней вовсе. — Оно и видно, — запричитал Анатолий, окончательно проникнувшись идиотизмом ситуации, — худющая такая, ужас! Одни кости! И ты хочешь сказать, что твой астрал вкуснее моего борща? На что угодно спорим, что это не так!       Она как стояла, так и присела на задние лапы. Как же это все глупо. Конечно, она представляла разные ситуации. Что если они встретятся? Как он среагирует? Но никак не ожидала, что ее за локоть поволокут на кухню, усадят на какой-то пуфик и плюхнут перед ней тарелку наскоро подогретого на газовой плите борща. Разум ее парализовало, тело до этого двигалось по инерции, а теперь вовсе обессилело. Так и сидели. В темноте, при свечах. Он, она и тарелка борща. — Ты это, кушай, остынет же, — заботливо приговаривал Анатолий. — Тебе это, хлебушка, может? Сметанки? — Какая. К лешему. Сметанка?! — А, так ты с хлебом любишь? Черный? Белый? У меня кстати зерновой есть, а еще… — Постой… Остановись… Сядь!       Голос ужасной твари прозвучал довольно зловеще в кухне, что уже стала уютной. Какая глупость. Какой бред. Какой борщ.       Анатолия то и дело сковывал ужас. Страшное клыкастое лицо парило перед ним в темноте. Живой человек слегка шевелится, дышит, едва заметно покачивается. Предмет неподвижен, но и одушевленным не кажется. А то было оцепенение пираньи, замершей в воде и готовой в следующий миг вцепиться в жертву. Так когда он, этот миг? Страшно даже моргать. Вдруг откроет глаза, а лицо приблизится. Пасть исказится хищной улыбкой. Резкий, неотвратимый рывок. И дальше только боль.       Челюсти медленно разжались. — Сие неописуемо… Хлебушки, супы… Нет здесь разума, лишь суета! Не ведаю я, что происходит, нет во мне понимания. Сызнова бы порешать наши… Дела. Так слушай, отрок. Обретаюсь я в дому сем. Ты вторгся в жилище мое. Намеревалась я выгнать тебя отсюда… — А! Всего-то? Знаешь, я как бы думал, что ты меня убить хочешь, — затараторил Анатолий, все еще пребывая в нервическом кураже. — Так мне съехать? Хорошо, без проблем. Знаешь, тут как бы не было написано, что это твой дом. Ты б хоть обозначила. Ну там, кровью на зеркале написать, не знаю. Я же правда не хотел никому мешать. Я сюда-то переехал чтобы соседей не бесить… Тетенька, только меня не убивайте. Если так надо — я уеду! — Нет!       И ей захотелось зажать себе рот. Рукой и всеми лапами. Что происходило. Действительно, почему нет? Не этого ли она хотела? Не это ли он предложил. Почему нет? Но ее восклик уже прозвучал. И надо бы пояснить. — Уразумей же, отрок… Помышляла я изгнать тебя из дому моего. Да поглядела на тебя, подумала всякое и мысль свою переменила. Ты… Ты уют навел в покоях моих, коего тут отродясь не было. Картины мои развесил, словно достойны те почета. А яства твои… Вкусны зело. Люба мне жизнь такая. Нет здесь возражений моих. Оставайся, коли на то воля твоя будет. Да только и сама я в обители своей останусь. Ибо живу я на земле этой испокон веков, моя она по праву и изгнать себя не дам. Но коли сам ты захочешь покинуть дом мой, узнавши обо мне — то препятствий тебе чинить не буду. И по следу твоему, что волк голодный, не пущусь. Ступай с миром. Отпущу. Коли дом этот продать захочешь — так и в том помех не создам. Посижу тихонько, пока сделка не состоится, а там уж вытурю новых жильцов, чай не впервой. Так что скажешь, отрок? Какое твое решение?       Говорила она степенно, низким рокочущим голосом. Но все внутри клокотало. Не было подобного в ее жизни. И не очень ведала она, что творит. Что и впрямь предложила ему остаться. Тяжелый взгляд ее опустился в тарелку. Кроваво-красный, с торчащими из него кусками мяса борщ мучительно напоминал ей вспоротые животы принесенных в жертву преступников. Она никогда не попадала в такие ситуации. В такие дурацкие. — Так. Постой. Дай уразуметь… Понять. То есть я могу просто остаться? И жить здесь, с тобой, как и прежде? И ты не попытаешься меня съесть? — Зачем же тебя есть? Я — чудовище, а не самодурка. Ты сготовил восхитительный борщ! Твое собственное же мясо мне вовек так вкусно не сварить. Кстати, а подогрей мне еще, пожалуйста! — Да с радостью! Заодно налью себе выпить…       Анатолий и в самом кошмарном сне не мог такое представить. Как и в абсурдном. Как и в юмористическом. Все это не могло быть настоящим. Перед ним сидело существо. Клыкастое, с черными глазищами, с шестью лапами. И разговаривало. Как обычный человек. Как обычный человек из славянского фэнтези, но все же. Не до мелочных придирок. Конечно, голос ее низковат, иногда ему чудились хрипы, а иные звуки походили на змеиное шипение. Понятно, что этот голос принадлежит существу. Даже если закрыть глаза и не смотреть на нее. Все это не могло быть настоящим… Но оно случилось. И ему так хотелось с ней поговорить. — А почему ты говоришь на русском языке? — Другие мне не ведомы столь же хорошо. Я живу на этих землях многие века. Я рядом с людьми, хоть и не всегда являю им себя… — А читать ты умеешь? Да? А откуда? А рисовать кто учил? Я много говорю, да? — Щебечешь ты аки птицы по весне… Читать? Так я родилась человеком. Грамоте обучена, рукоделию, делам торговым и ремеслам разным. Владел род мой землями сиими, да уж не домишкой крохотным, а теремами да избами, лесами да реками. Уж не глупа я была для своих времен. Готовили меня к… Вот… А уж потом стала… Такой. — Я сразу так и подумал! А что с тобой случилось? Тебя прокляли? Ты умерла? Ой… Прости, это было грубо. — Все в порядке, отрок. Нет, не умерла я. Напротив, обрела бессмертие. Я не могу умереть, лишь обновиться. Просто миру нужны такие как я. Потому я существую. Большего сказать не могу. — А тебе… Ох! Вот же я дурень! А ничего, что на ты? Может, на вы? — Отрок, доколе ты будешь мыслью по древу растекаться? Уж я видела тебя в чем мать родила, уж не чужие мы… — Что?!       Она пристально уставилась в новую порцию борща и зажевала интенсивнее. Он, не придумав ничего более умного, отрепетировано хихикнул, жеманно передернул плечами и спросил самым дурацким голосом, на который был способен: — И как я тебе? — Весьма…       Следующая пауза была еще более неловкой, а борщ таки закончился. Анатолий ощущал себя Бабой-Ягой. Накормил ее, напоил себя… Компотом, за неимением чего покрепче. Пора и спать укладывать. Этот его бабулий режим особенно любил друг Дима. Особенно по пьяни. Было на ком отрабатывать заботу. И если с девушками на каком-то этапе возникал конфликт интересов, то тут навыки пригодились. — Сударыня-барыня, уж прости, не позволю тебе спать на чердаке! Я там еще не убирался! — Не смей мне указывать в моем доме! — Так и живи здесь как хозяйка, а не как приживалка! Хочешь — мою спальню бери, у меня кровать двуспальная, хоромы светлые, просторные… То есть. Да. Много места. — Пожалуй, нет, брезгую я в чужих кроватях спать… — А в куче хлама тебе нормально, ваша светлость? В грязище и пылище? — Заговариваться ты стал, холоп. Али мне и впрямь тобою суп закусывать? — Хорошо-хорошо, у меня есть гостевая комната, где Димка спал. Там в общем как у меня, но не особо обжитое. И Дима снял твои рисунки, уж прости. Они его пугали. И теперь там его китайские кошкодевочки. Еще хуже. Потом обустроим. Но хоть чисто. Я тебе там постелю. — Не нуждаюсь во сне я, коль уж так подумать… — От оно и видно! В зеркало-то на себя посмотри! Худющая, бледная, мешки под глазами. Совсем себя не бережешь, благо что бессмертная. Пошли я тебе постелю. Нет, не пошли. Я воду нагрею, помоешься хоть как человек! — Я не… — Ты тут, конечно, хозяйка, но с грязными лапами я тебя в кровать не пущу! Даже в твою собственную.       Анатолий все еще не понимал, что происходит. Но надо было что-то делать. Он набрал полный чайник воды и поставил на газовую плиту. Под ледяной водой он судорожно намывал тарелку из-под борща и ложку, которую только что сжимало странное существо. Не переставая нервничать, вымыл и кастрюлю. Чайник засвистел. Он вздрогнул, грохнул кастрюлю о мойку, бросился поскорее выключать плиту. Споткнулся о свернутый кольцами хвост. К душераздирающему свисту чайника добавилось зловещее утробное рычание. Где-то вдалеке завыли собаки и простуженно кукарекнул один петух. Вся эта радостная суматоха одновременно пугала и веселила.       Он никогда не стремился к одиночеству. Просто это — единственный способ жить комфортно. Не лучший, но удобный. Но как же хотелось о ком-то заботиться. А не возвращаться в пустой холодный дом.       Она всегда стремилась к одиночеству. Просто это — единственный способ жить счастливо. Когда никому от нее ничего не нужно, никто не ворует ее время, не причиняет боль. И в большом пустом доме ей было покойно и уютно.       Так зачем она сама предложила ему остаться? Почему он так этому обрадовался? — Так, где-то у меня полотенца лежали… Тебе надо самое большое… Зубные щетки я тоже покупал, ты какую хочешь, синюю или фиолетовую? А, в такой темноте я и сам их не отличу… В общем там зеленая — моя, а твою на раковину положу. Ты сама вообще сможешь помыться? Спинку может потереть? У меня огромный опыт купания капризного алабая, у Димки родители держали, ты можешь мне доверять. Нет? Хорошо, ты проси если что.       Она не могла ответить. Новое, странное состояние накатило на нее. Мысли вязли в голове. Она отлично видела в темноте, но перед глазами словно закрылись темные ставни. Что-то клубилось в ней, что-то ее меняло. — Совсем забыл спросить о главном. Как твое имя? — Я…       Она жила среди людей, но давно от них скрывалась. И всегда считала их туповатыми, примитивными. Особенно когда сама была человеком. Ей было не важно, как ее зовут. Как он будет ее называть. Это просто слова, что не влияют на ее суть. — Ну… Придумай и зови как тебе угодно. — Как хочу? Учти, у меня проблемы с неймингом. Дима и группа «Скальды с падика» не дадут соврать. Правда, я тогда пошутил, а они не поняли и реально так себя назвали, наверное я и шутить не умею, и… — Твоя жизнь для меня — лишь миг. Зови как пожелаешь. Мне все едино. — Как хочу… Тогда будешь Фирой! — Тебе тоже все едино… — Постой. Это от английского слова. Адаптация. — Фира? Это «Fear», да? «Страх»? — Да… Страх… Именно он. — Да будет так. Удовлетворительно. — Хорошо, Фирочка, душа моя… — Помни, отрок, раньше я ела людей. Помни.       Уже через час она лежала в мягкой и чистой постели. Ее кожа буквально скрипела, в пасти ощущался привкус мяты. Переворачивалась с боку на бок, вытягивала длинные лапы. Влажная грива маслянисто прижималась к шее (сердобольный Анатолий выдал спрей для легкого расчесывания). Она решила, что в целом ситуация не такая критичная. Если ее что не устроит — воспользуется клыками и когтями по назначению. Желание соседа остаться тоже сделалось понятным. Дешевый частный дом. Много места, чердак, просторные комнаты, до ближайшей станции всего километр пешком, до леса — и того ближе. Подумаешь, хтоническая тварь из ночных кошмаров. Зато дешево. Ну и пусть живет. Готовит и убирается. Не самой же ей тут полы мыть. А обидит — так и не таких живьем проглатывали.       Анатолия квартирный вопрос волновал в самую последнюю очередь. И то — в контексте оплаты коммуналки. Он все детство мечтал о домашнем ручном динозавре. Потом Дима заставил его прочесть весь цикл про Эрагона — и ручной динозавр как-то сам сделался говорящим драконом. Но тоже, домашним и ручным. Никогда он не думал, что именно эта его мечта сбудется. А тут нечто еще более жуткое. Еще и говорящее. Еще и не пыталось его съесть. Да это праздник какой-то! Анатолий хотел завести домашнее животное, но не мог выбрать. Кошку, собаку, а быть может — рептилию. И вот же оно. Само. Еще Анатолий подумал, что завести девушку он бы тоже хотел, но тут же отодвинул эти мысли. Они не так много знакомы. А еще она — существо. Вряд ли ее эта сторона жизни вообще интересует.       А было бы здорово…       Фира никак не могла уснуть. Подозрительность и восторг попеременно сменяли друг друга. А если не видеть во всем корыстного умысла, то оставалось странное ощущение. Ей приносили человеческие жертвы. Ей ставили идолов. Ее боялись. Ее просили о помощи. Ее проклинали. Ее изгоняли. Много чего она повидала в своей жизни.       Но впервые о ней заботились.