Барабашка

— Дорогая, я дома! Соскучилась, моя радость? — Иже еси, но не беси! Доколе повторять? Я. Ем. Людей. — А! Уже ужинаешь? А что меня не дождалась? — Доколе.       Они жили вместе около двух недель. Им было странно, непривычно. Им было хорошо.       Фира и во времена бытия своего объектом культа не знала такого комфорта. В доме с удобствами наконец работали те самые удобства, а еще добавилось трехразовое питание теплой домашней едой. Забыты помойки и обворовывание детского сада — в первый же понедельник Анатолий вернулся с крафтовыми альбомами и дорогими пастельными карандашами. Накупил всяких линеек, точилок и ластиков. Не говоря уж о том, что теперь у нее в спальне стоял новый письменный стол с зеленой советской лампой. Конечно, она вежливо поблагодарила соседа за подарки. Но рисовать так и не взялась. Она сидела за чистеньким, пахнувшим деревом столом. Перебирала красивые альбомы. Но идей не было. Себя рисовать не хотелось. Что-то другое — тем более. Раньше такого не было. В ней словно что-то замолчало. И никак не решалось заговорить.       Она относила временный кризис к новым ощущениям, новой жизни.       Фира привыкла к одиночеству. Она считала его лучшим вариантом. Совместную жизнь же часто видела со стороны. В разные эпохи, у разных семей. Но себе бы такого не пожелала. Не знала она зависти — лишь облегчение. Многое увиденное за закрытыми дверьми вспоминалось с ужасом. Многое и вовсе хотелось забыть. Это пугало, пугало совершенно иначе, чем она сама. Уродство, мерзость и безысходность давили сильнее, чем страх быть съеденным заживо. А ведь она могла быть внутри процесса, а не сторонним наблюдателем. Ни разу не пожалела, что отказалась от человеческой природы. От возможности жить с кем-то.       И вот изменила привычкам, не выбрала одиночество. И не пожалела. С этим странным жильцом стало лучше, чем без него. Он совершенно не походил на остальных людей. Он был… Лучше?       Она часто думала, что вся эта забота лишь ради дешевого жилья. Но она никогда не видела, чтобы мужчина так старался. Были на этой земле дворянские поместья, браки с богатыми наследницами и еще более богатыми вдовами. И молодые бедные дворяне, из достоинств которых лишь фамилия предков. Никто так не обхаживал своих жен ради огромных поместий и крепостных душ. А здесь столько внимания ради старенького барака.       С Анатолием тоже творилось что-то странное. Каждое утро он легко просыпался, особенно по выходным. Звон будильника больше не ощущался как выстрел в голову. Хотелось улыбаться. Хотелось жить и дышать полной грудью. Он спешил на электричку и видел вокруг себя не ветхие бараки, а красоту дикого леса. Любовался и восхищался переливами сиреневого и изумрудного цветов, скромной эстетикой ноября. В шесть утра-то. Обычно он спал в электричке. Ставил будильник и подпирал головой стекло. Но небывалая бодрость избавила от этой привычки. Теперь он втыкал наушники и смотрел в окно. Природа казалась красивой в поселке и городе. Музыка превращала путь на работу в сцену из фильма. А мысли то и дело возвращались домой. К его персональному чуду. Работа бесила гораздо меньше. Отчего-то больше не приходилось заливаться кофе, чтобы хоть что-то сообразить в бесконечных отчетах с отчетами, таблицах с таблицами и пиратских версиях специальных программ, в которых никто ничего не понимал. Что-то давалось легко, а неудачи не расстраивали. Но все же он ждал окончания рабочего дня. И, не лишенный утренней бодрости, спешил домой. Ведь теперь закончилось его одиночество. — Толян, ты думал про выходные? Нет? А я уже все придумал! На ВДНХ приехала выставка рептилий, а ты так все это любишь. Может, сгоняем? Я слышал, у них там даже вараны будут! — В эти выходные не смогу, дела. — Какие у тебя дела, ты мне график своих концертов вчера кинул, на эти выходные ничего нет! — Ну я убраться хотел, полы помыть… — Так давай я приеду и помогу! — Не надо! — Толян. Моргни, если тебя держат в заложниках. — И как ты это увидишь по телефону, дебил? — Так держат? Слушай… Я беспокоюсь. После всего, что было. Мы каждые выходные куда-то ходим. Хоть бы и на твои концерты. — И на твои гиковские ивенты. — Вот именно! Ты не болен, не занят, у тебя нет девушки. Так зачем киснуть дома? — Знаешь. Мне сейчас и дома хорошо. Ладно, у меня компот выкипает, я пойду! — Толян!       Раньше Анатолий с удовольствием сходил бы на ту выставку. И в зоопарк. И в океанариум. Ему нравилось стоять в полутьме — синей или зеленой. Нравились монстры за стеклом. Улыбки неподвижных крокодилов. Черные глаза акул. Треугольные орнаменты клыков. Контролируемый страх. Нравилось представлять, что стекла нет. И это спокойное чудовище в один рывок окажется возле него. Сильное и мощное, бесконечно опасное. Бесконечно красивое в своей смертоносности. Способное убить его в одно лишь движение. Но здесь стекло. Можно глядеть, можно фантазировать и щекотать себе нервы. Любоваться вблизи тем, с чем не хотелось бы встретиться.       А теперь никуда не тянуло. Свой смертоносный монстр ждал дома. Совершенно бесплатно.       И стекла не было.       Часто сиживали они по вечерам на стареньком диване. Фира заполняла собой весь диван, а Анатолий по-турецки садился на ковре. Маленький беленый журнальный столик с витыми ножками накрыт к чаю. Вазочки с печеньем, сахарница, чайники и чашки, графин с холодной водой, сэндвичи и банки с медом. Электричество больше не выключалось, но горели свечи. И трудно было сказать — так уютнее или так страшнее. Анатолий жевал бутерброд и смотрел на золотые контуры неведомого существа. Отпала необходимость «есть под телевизор», с такими соседями никакие фильмы ужасов не нужны. Как же красиво. Завораживают изгибы необычного тела. Как же страшно. Блестят из темноты клыки и когти. Анатолий улыбался и принимался за разговор, нервный в своей непринужденности. — Фирочка, радость моя! Я как-то читал Проппа, так вопрос. А правда ли, что были некие ритуалы мужественности? Где люди проходили испытания, якобы желая превратиться в животное… — Якобы? Раньше люди взаправду обращались зверьми. Знала я девицу, что становилась рысью. Мужчину, что делался диким вепрем. А уж волков да лис видимо-невидимо было… — Правда?! А как? Как это работало? В полнолуние? Через ножи прыгали? — Вот же глупости и наветы. Вовсе нет. При луне и при солнце, в дождь и метель — когда угодно. — А ты тоже такая? Ты тоже оборотень? — Можно сказать и так. — Скажи, а зачем ты превратилась? — Не твое дело, отрок.       Сужаются зрачки. Пальцы на всех лапах сворачиваются в кулаки. Морщится рот и сверкают острые клыки. Хочется спросить еще. Но его это не касается. Хочется взять за лапу. Да что уж, в такие моменты хочется обнять, прижать к себе. Но не будет ли это фамильярным? Хочется разделить с ней боль. Но кто он ей? Сосед? А как хотелось бы однажды стать другом. Или кем-то большим…       Но о том не следует думать. Он переводит тему во внутреннем монологе. Он переводит тему разговора. — А еще я читал у Проппа про мужские общежития. Огромные терема в лесу. А это было? — Дай подумать, отрок. Уж не знаю, то ли это. Но по лесам здешним действительно терема были раскиданы, огромные и заброшенные. Помню, набрела я на такой терем, да и осталась в нем. Что мне в лесу диком хвост морозить, коли можно в доме жить, как прежде. Как когда я была человеком…       И снова сужаются зрачки. Когти скрипят об обивку. И снова придумывать, как увести ее от болезненных мыслей.       Впрочем, и собственных переживаний достаточно. Все же дом — это место, где хочется полностью расслабиться. Побыть собой. Для друга Димы это означало ходить в семейных трусах и засаленной майке, возводить вокруг компьютера неприступный бастион из чайных чашек и не закрывать дверь в туалет. Ту совместно прожитую неделю на даче родителей Димы Анатолий вспоминал как худшее время в своей жизни. Быть запертым в глуши с мужланом, который паталогически не мог убрать за собой грязную посуду («потом помою»), рассовывал вонючие носки в каждую встречную мягкую мебель, мог забыть помыться и очень редко вспоминал о дезодоранте. Те каникулы превратились в бесконечную уборку, некогда было даже прилечь — то чайный пакетик возникал на стеллаже, то крошки от попыток поесть в самых внезапных местах, то опять по всему дому следы от уличной обуви, а хуже прочего — затеется готовка. А самое сложное — балансирование между вежливостью и рвотными позывами. Но собственные домашние привычки казались Анатолию куда более омерзительными.       При Фире он все же сдерживал себя. Да и некогда было. Он приходил с работы, пил с ней чай и ложился спать. Выходные они оба потратили на наведение уюта в ее комнате — тоже не до того. Но приближались новые выходные. И внутренности его крутило от напряжения. Сможет ли он расслабиться в своем доме? Или теперь это такая же общественная территория, где надо выглядеть как все и не выделяться. Не расслабляться. И вот снова — чай, диван, Фира. Но страшно вовсе не от близости саблезубого монстра. — Отрок, отчего же трепещешь ты, аки лист на осеннем ветру? Что гложет тебя? Поделись же, авось знаю, как горю твоему помочь. На работе кто обидел, али в средствах стал ограничен? — Живем мы с тобою в одном доме, да… Тьфу. Это заразительно. Короче! Скоро выходные. И я хотел с тобой поговорить… Вернее спросить… Коли уж… Если. Если можно. — Как никто заслужил ты моей благосклонности. Кормишь ты меня, поишь, в чистоте жилье мое содержишь. Вещай же, отрок. — Короче! Я… Я сам знаю, как это глупо. Что я глупый. Знаю… А еще урод и извращенец… — Отрок, ну ты прям интригуешь! — Для меня важна красота. Эстетизация жизни помогает, как сказать. Жить эту жизнь. У меня на работе, например, набор пастельных стикеров, пастельные маркеры, куча красивых блокнотиков в пейсли, ручек, тоже в пейсли — и все сочетается. И… И это работа. Но это касается и меня же. Ну, ты меня видела. В… В образе. И даже рисовала. Да, я танцор, но. Но это во многом повод быть красивым. Мне нравится наряжаться, нравится краситься. Украшать себя. И в себе самом видеть произведение искусства. Хорошо, я знаю, знаю, это какие-то нездоровые фетиши. Но. Не будет ли тебя раздражать, если дома я стану носить украшения, заплетать волосы, краситься? Если будет, если неприятно — ты скажи! Дальше порога моей комнаты извращений не будет! Я не хочу чувствовать на себе взгляд, полный отвращения. И вовсе не стоит меня терпеть. Такого… Так… Как?       Он чувствовал себя полным идиотом. Он и раньше не считал себя особо умным, а тут имел прямое тому доказательство. Вот ведь проблема. Не работа, не деньги — тряпки и цацки. Очень достойно. Но так важно. Фира же оживилась. В черных глазах читалось любопытство. Даже хвост изогнулся вопросительным знаком. — Извращ-щения, — прошипела Фира болезненное слово в совершенно змеиной манере, словно впитывая его смысл. — Пожалуй, я и впрямь не хочу стать невольной свидетельницей чего-то… Необычного. И желаю уразуметь, как далеко ты способен зайти, о мой непредсказуемый отрок. Обсудим ли мы с тобой другие твои особенности?       Анатолий испуганно кивнул. Фира же потянулась всеми конечностями и устроилась поудобнее. Трепет перед своей персоной все еще ее радовал. Начать она решила издалека: — Помнится, жила я в одном поместье. Останавливался там барин один с компаньоном. Так компаньон тот в женские платья рядился, лицо красил, грудь ватой набивал… — Позволь перебить! — Так уже перебил, говори уж. — Я себя женщиной не считаю. Лифчики не ношу! Тело свое люблю и менять его не собираюсь. Я просто хочу быть красивым. Носить красивые вещи. Браслеты и колье не требуют какой-то особой женской анатомии. А макияж мое лицо женственным не делает, уж поверь, повидал я ненакрашенных женщин. Я понимаю, что бывают и иные случаи. Но я просто хочу быть красивым, не более.       Дрожащей рукой схватился за чашку. Попытался отпить. Большую часть пролил на себя. Поморщился, снова вздрогнул. Одно дело — думать, что он один и ходить по дому в монистовом поясе. Другое — говорить об этом. Страшнее только ждать реакции. — Хорошо. Это я уразумела. Так вот жили тот барин с компаньоном как муж и жена, да я такие сцены заставала, что впору меня саму пугать. И ныне тошнит меня от вида сарделек… — Ох, нет. Я не из этих. Ты вообще когда-нибудь видела мужика в семейных трусах и дырявых носках? И там еще волосы прям везде, повсюду, сплошняком, от ноздрей до пальцев ног? Вот! Да, я поддался стереотипам, какое-то время думал, что я из таких. Ну знаешь, раз мне хочется быть красивым, то это я не девочкам хочу нравиться, а мальчикам. Девочки же всякое красивое не любят. Факт. Но поверь, две недели на даче с Димой и его привычкой «проветривать тело» сделают любого парня натуралом, а любую девушку — монашкой. — Много веков жила я вблизи людей. И разное повидала. И не по своей воле. Идешь бывает в ночи кого-то напугать, а потом самой кошмары снятся… Будешь ли ты подруг водить? Застану ли я что-то, что возжелаю развидеть? — Так. Если и приведу кого, то ничего такого, выходящего за пределы спальни и здравого смысла, не случится. Знаешь, меня бывшая вообще бросила из-за этого! Потому что я скучный, ленивый, намеков не понимаю и инициативы не проявлял. А ей прям хотелось экспериментов на грани экзекуции. Вот вечно две крайности! Или со мной знакомятся «в миру» и потом бросают из-за моей экзотичности. Или со мной знакомятся на танцах и потом бросают из-за моей скучности. Только так. Я даже не понимаю, а какой я. Слишком фрик или слишком нормис? Надоело! А мне вообще на весь этот секс плевать, тоже мне какое удовольствие, да у меня от борща больше эмоций чем от…       Тут он оцепенел. Все же, это было личное. И не стоило вываливать на постороннего монстра такие подробности. Ответил бы сдержано — нет и все. К чему эти детали? Ей зачем эти откровения? Да и стыдно так. Отчего-то очень не хотелось обсуждать эту тему именно с ней. А Фира же вперила в него задумчивый взгляд. Оценивающий, стыдящий. Как он думал. Но сама она разглядела в нем золотое марево. Словно кокон из света окружал сжавшегося, пристыженного парня. Оплетали золотые узоры. Она подозревала, но убедилась в этом окончательно только сейчас. Не она одна была здесь объектом культа. Его природа тоже не вполне человеческая. Вернее — настолько редкая для людей, что и среди них он был что существо. И все его странности виделись ей теперь эхом того прошлого. Тенью иных жизней. Его любовь к танцам и украшениям, его безразличие к плотской любви. Теперь все понятно! Впрочем, лучше ему не помнить тех времен. Слишком жестоко. Таких как она просто выгнали. Таких как он… Трудно ласково улыбнуться, когда вместо рта у тебя жуткая пасть. Не станет ли это пугающим оскалом? Еще сложнее — придать голосу тепла. Она просто не понимала, как это сделать, что изобразить гортанью, как это вообще должно звучать. Потому сухо спросила: — Всего-то ходить по дому в украшениях? И ничего более? — Да клянусь я! То есть… — Знаешь, отрок… Поверь, повидала я всякое за закрытыми дверями спален. И вовсе не из желания расширить кругозор. Лежишь бывает под кроватью, хочешь за ногу сцапать. А нога-то в сетчатом чулке и сквозь ткань волосы торчат, ровными кустиками… — Вот же ужас! — Оно и смердит… — Ты моя бедная, нелегко же быть монстром под кроватью! — Так о чем я. Не чую я в тебе испорченности, порочности. Не видала прежде, не ощутила и сейчас. И ведь… Тебе так это идет. Ты действительно красавец. Носи на здоровье. Слова тебе не скажу. И знаешь… Искренне тобою стану любоваться!       Тут уж Фира пожалела, что ляпнула лишнего. Тему своих последних рисунков с новым персонажем она старалась не поднимать. Хотелось сделать вид, что ничего не было. Они так и лежали на чердаке — она больше туда не поднималась. Маленькие причины огромного стыда. Надо было в них разобраться. И в своих чувствах тоже. В том порыве, что заставил ее впервые в жизни рисовать не себя. Но уж много там пыли и паутины. На чердаке ее дома. На чердаке ее разума.