Барабашка

      Пятница тринадцатое. На работе думалось лишь об этом. Но не о страшной дате, а о коротком дне. О возвращении домой.       Анатолий долго вспоминал вчерашний разговор. Несший болезненность и облегчение. Но одно в нем его смутило. Он привык слышать фальшь в вежливых комплиментах. Не то чтобы все в мире люди его ненавидели — такого не было. Просто не нравилось, как он выглядит. Часто. Просто не хотели обидеть. Это нормально. Ему самому тоже много что не нравилось. И тем не менее он говорил своим товарищам по хобби приятные слова, просто чтобы поддержать их. А еще можно абстрагироваться от своих предпочтений и попытаться быть объективным. Да, не любил откровенную эротику в танце, это казалось неуместным. Но когда откровенная эротика начиналась у нашей Маши, которая и костюмы на машине подвезет, и всех бесплатно пофоткает на зеркалку, и вообще человек хороший — как не похвалить. Можно же найти хоть какие-то плюсы. Думал он об этом, думал и о другом.       В тоне Фиры слышалась ему искренность. Он ее не испугал. Конечно, пытаться её напугать — вообще глупая затея. Но не вызвал же отторжения. А может — показалось? Как бы проверить… — Толечка, ты сегодня рассеянный! Неужто влюбился? — Похоже на то, Галин-Борисовна, ох уж эта молодость…       Тут он замер. Сфокусировался на изумленном лице Галины Борисовны. И решил уточнить. — С такой девушкой познакомился — просто сказка! — Да-а… — не без облегчения протянула Галина Борисовна, — такая красивая? — Страшно красивая… А интересная — жуть. И кажется, я ей тоже нравлюсь. Вот и не знаю, что делать? — Как что? Впечатли ее! — Думаю, для меня это не проблема…       Напряжение Галины Борисовны вернулось обратно. А Анатолию ну очень захотелось домой. Благо что сегодня короткий день. На работе. А дома его ждал длинный вечер.       Странное чувство его посетило. Любому артисту знаком мандраж перед выступлением. Ступор сменяется эйфорией, то голодно, а то мутит лишь от запаха еды. И сердце колотится в два раза быстрее обычного. Но ведь это был не концерт. Он ехал всего-то домой. Но радостное предвкушение, не лишенное некой болезненности, охватывало его всего. И мир вокруг тоже словно сошел с ума. Он сошел с электрички — и станционный работник радостно с ним поздоровался. Чего в жизни не было. Анатолий тоже поздоровался, а хотелось перекреститься. Он планировал нажарить оладий и зашел в ларек за кефиром. — О, мой любимый постоянный клиент, — радостно воскликнула тетенька в фирменном фартуке, — хорошеешь день ото дня, слушай! Нет, не бери с полки, нам новый привезли, свеженький. Стоит дешевле, а гораздо вкуснее! Подожди, сейчас достану!       А раньше ему здесь даже цену не озвучивали. На этом удивления не кончились. — Парень, парень, ты часом не актер? — возопил с лавочки местный алкаш. — Какой актер, в Хуливуд поди таких красивых не завозят! Знай наших, — вторил его собутыльник. — Слышь, ты с нами пивка не хочешь? Скучно тут…       К таким знакам внимания кто угодно отнесся бы с подозрением. Но Анатолий из-за внезапно обрушившегося на него клиентоориентированного сервиса взял две бутылки кефира и два батона чесночного хлеба. Один из батонов все же презентовал мужикам. — Что ж вы братцы не закусываете, угоститесь хоть хлебушком! — Спасибо, мил человек! Твое здоровье!       Последним приключением была собака. Вернее — отсутствием приключения. У Анатолия в кустах лежала предусмотрительно заготовленная палка. Одна и та же бабка упорно натравливала на него одну и ту же собаку. Сегодня были и бабка, и собака. Но не было конфликта. Собака спокойно подошла и обнюхала пакет с кефиром и хлебом. А вот бабка бросилась с извинениями. — Прости, сынок, не уследила! Подкопалась под калиткой, сладу нет никакого!       Рыжая дворовая шавка вполне дружелюбно виляла хвостом. Бабка теребила потертую куртку и причитала. — Бабуль, а давайте я к вам завтра зайду и посмотрим, что там с калиткой. Тут бы тропинку вам подложить, у меня как раз колотой уличной плитки дома осталось. Она и не подкопает, по плитке-то. Пока снег не выпал — давайте сделаю. — Ой дай Бог тебе здоровьица! Заходи, чаем угощу, огурчиков малосольных, икру кабачковую…       Анатолий швырнул палку обратно в кусты. Собака радостно гавкнула и бросилась за палкой. И даже принесла ее хозяйке. А он помнил, как с этого адреса его крыли ругательствами, описывающими все ту же сомнительную его ориентацию. И не мог поверить в происходящее. Даже забыл о своих планах.       Фира ждала его дома. И вид у нее был усталый. Будто не он, а она провела полдня на работе. Она свернулась клубком на диване, обхватила свой хвост. Когда он вошел, она лишь медленно подняла голову. — Все в порядке? Ты здорова?       Она слабо оскалилась, что должно было означать улыбку. — Как бы вымолвить… Давно я… По специальности не трудилась. Отвыкла я, обленилась. Не заметил ли ты чего странного по пути домой? — Да вроде не… Постой! Алкаши, бабка — это все ты? — Вроде бы не алкаш я, хотя немного бабка. Возраст, уж прости. Но раньше я работала богиней. Ну знаешь… Урожай, благость и невиданных масштабов опорос. Мир и покой, без злобы и баталий. Без извечной грязи гневных мыслей.       Ей хотелось говорить, но она смолкла. Хотелось сказать, что в этом ее благодарность. За еду, за домашний уют. Раньше просто не было смысла — оберегать тех, кто ее ненавидит. И как важно ей вернуться к своим обязанностям. — Спасибо тебе. Спасибо. Я переехал, в том числе, чтобы быть подальше от соседей. Боялся, что и здесь будет плохо. Что меня запомнят и возненавидят. Но если каждый день будет таким… — С почином меня. Сто лет не делала — и сие в моем случае есть преуменьшение. — Спасибо. Ты… Ты просто чудо. Ты… Спать не хочешь? — Вовсе нет. Мне бы отвлечься, чаю попить. Если ты насыплешь заварку, то я вскипячу воду и заварю нам чай. Я б и сама, но ты знаешь, я так вкусно не умею. — И не надо. У тебя другие дела, мир оберегать. А заварку сыпать большого ума не надо. Вот. Готово. Выключишь чайник, когда засвистит. Пойду-ка я переоденусь… — Ступай. А после у меня будет просьба. — Как я могу отказать божеству?       Сначала Анатолий долго и с чувством умывался. Все никак не решаясь. Вовремя ли? Уместно ли? Может, подождать до завтра? Зашел в свою комнату. Решительно распахнул дверцы шкафа. Цветные искры просыпались на лицо, заплясали по комнате. Обычная одежда занимала пару полок и полтора ящика. Вот как раз лежали стопка футболок и стопка треников, он в них ремонт делал и летом в магазин ходил. А остальное — костюмы. Не тройки. Даже не спортивные. Танцевальные. Благородный бархат, мерцающая парча, влажный блеск атласа. Смотреть было приятно, не то что носить. А раз все равно переодеваться — так можно выбрать что-то из любимого. Что-то было сценическими костюмами, а что-то — просто красивой одеждой для ходьбы по дому. В углу же висело платье. Анатолий тогда очень долго сомневался, надо ли ему это. С одной стороны, на востоке мужчины вполне себе ходят в платьях, просто называется это какой-нибудь джеллабой. С другой стороны. Платье! А он — мужик!       Черная сетчатая ткань расшита металлическими пластинами. Ряды орнаментов — ромбы и треугольники. Ручная работа. Приехало аж из Египта. Если договориться с разумом и называть это балахоном — то вполне можно потратиться. Анатолий снял очки, распустил волосы. От влажности они немного вились, пышно опали на плечи. Силуэт в зеркале сразу стал симпатичнее. Думалось о всяких дурацких фильмах, где замарашка превращается в светскую львицу. Он решил, что превратится он разве что в полного идиота. И терять особо нечего. Стянул офисную одежду, аккуратно свернул и положил на кровать. Потом отнесет ее в грязное белье. Натянул балахон. Распустил волосы. Поддел все же черные шаровары — платье было прозрачным. Глянул на себя в зеркало. Чего-то не хватало. Может добавить немного украшений? Самую малость. Выцепил из ящика очередное монистовое колье в три яруса. Других просто не было. Браслеты и кольца надел не глядя — некогда. Да и не видно без очков. На ощупь повесил какие-то серьги. В последний момент надел расшитый железными пластинами ободок. Похоже на диадему. Все равно голова пустая. Решил, что украшений уже достаточно мало — и поспешил вернуться к Фире.       Та держала поднос передними лапами и ловко расставляла руками чашки на их журнальный столик. Но завидев его, она чуть не уронила тот поднос. — Ты… — Да, знаю, бывшая мне сказала, что я похож на Пугачеву… — Ты знаешь… — А еще каждый раз как мы смотрим «Молчание ягнят», Димка тычет в экран и гаденько хихикает. Я урод, извращенец и отбитый фрик. Слушай, прости, все это было плохой идеей, я сейчас халат накину, дай мне пару минут. — Ты совершенство… Совершенство…       Он вглядывался в клыкастое лицо и искал в нем признаки отвращения. Не сморщится ли крючковатый нос. Не скривится ли пасть. Откровенно говоря, видно было плохо, очки-то он снял во имя симпатичности, о чем уже пожалел. А Фира смотрела на него как кошка на новогоднюю елку. Если бы Анатолий меньше выпендривался и надел очки, то увидел бы, как искрятся его украшения в ее черных глазах. Как тяжело вздымаются щитки на груди. С огромным усилием она поставила поднос на столик и откинулась на диван. А затем заговорила. Не размеренно и степенно, а скорее испуганно. — Я столькое сегодня узрела. Эти злые мысли — они же обращаются чудовищами. И не как я — настоящими тварями. Они не видимы людям, но живут вокруг них, а порою — и в них. Черные призраки, состоящие из грязи. Красные глаза и клыкастые улыбки. Тянут когтистые руки, покрытые струпьями. Оборачиваются тем, чего боишься. Шепчут голосами твоих дурных воспоминаний. И смех. Бесноватый, не свойственный ни человеку, ни существу вроде меня. Весь день я сражалась с ними. Рвала на части. Жгла своим дыханием. Я закрываю глаза — и снова вижу их пасти. В тишине слышу эхо демонического смеха. Раньше я гоняла их от людей. Не давала погрязнуть в собственной злобе. Но потом люди прогнали меня. Решили, что я одной крови с этим отродьем. Тогда еще его видели. Так ради чего помогать? Я ведь для них тоже… Чудовище. Нечистое и богомерзкое. Но теперь. Теперь есть смысл…       Голос Фиры становился с каждым словом все тише, пока вовсе не иссяк. Она низко опустила голову. Черная грива свесилась на морду. Сцепились замком когтистые лапы. Анатолий решил, что они достаточно знакомы. И уж тут обнял ее, прижал к себе. Уложил подбородок ей на голову, гладил плечи. Бормотал что-то утешительное. Фиру трясло. Она хрипела и порыкивала в его объятиях. По всему его телу проходил гул. Это не было грустью или злостью. От Фиры веяло неописуемой усталостью. Сквозь сетчатую ткань ощущался её холод. Чешуи же оказались мягкими. — Ты говорила, у тебя есть просьба. Что я могу для тебя сделать? — Прошу, отрок. Пойми же меня правильно. Весь день я смотрела на уродство. А теперь хочу узреть красоту. Такую, чтобы забыть весь тот ужас. Прошу. Покажи мне свои танцы!       Тут уж Анатолий оцепенел. Этого он никак не ожидал. То, что Фира ко всему прочему была чем-то вроде хтонического экзорциста совершенно его не удивило. Он охотно верил в чертей и бесов. Он же работал в офисе. И приятно знать, что его личная бабайка — положительный, полезный персонаж. Рядом с ней и он сам чувствовал какую-то легкость, меньше тревожился, даже меньше самоедствовал после новых выступлений. Это понятно. А ее просьба — нет. — Ведаю, есть у тебя вторая страница. Да только пароля не сыскала. А уж больно нужно мне глянуть, взор испуганный усладить. Не откажи в помощи.       Руки его все еще дрожали, когда он вводил пароль от своей страницы. Когда показывал ей свои фото. Да, он начал с фото. Неподвижных, статичных. Это ведь просто позирование в костюме. Ничего эдакого. Но смотрел больше не на себя — на нее. Вблизи было видно лучше. Но то, что он видел, все равно не казалось настоящим. Голубой экран отражался в ее нечеловеческих глазах, так похожий на колдовской огонь. Ее вялость вмиг прошла. Она льнула носом к монитору. Ушла ее обычная покойность. А бодрость прямо-таки пугала. — Сие есть ты?! Ты?! Экий роковой у тебя взгляд, надо же! Отрок, а ты проказник! О! Уши — прям как мои! Завидно тебе небось, а? Ну какое же у тебя тело, гладкое такое, мускулистое. Волшебно! Потрясающе! Ты — потрясающий! О! А еще есть? А где видео? — Ты и видео хочешь? — Еще бы! Хватит меня дразнить! Показывай, отрок, как ты там задом трясешь! Не стесняйся!       Анатолий подавил порыв залезть под диван и открыл плейлист с видео. Стабильной самооценки у него не было. В хорошем настроении он казался себе пластичным как змея. В плохом — кондовой колдобиной. Танцевать он любил. Но совершенно собой не гордился. Тут еще вспомнилось, что танцы у него простые, техника — примитивная, никакой акробатики, никаких прыжков в шпагате и верчений на голове. По сути-то — ходьба в красивом костюме. Скука и примитив. Позорище. А Фира уже отобрала ноутбук и открыла недавнее видео, тот его шаманский танец. — Ух ты! Отрок, ну даешь!       И куда только подевалась ее усталость? Совершенно бодрая Фира уткнулась носом в ноутбук, то и дело ахала. — Эк его! Эк ты! Эк оно все! Оба-на! Ек-макарек! Мать-мать-мать! Едри-и-ить…       Подобных комментариев было много. Анатолию хотелось утопиться в чайной чашке, но и шевельнуться он не мог. Его трясло и колотило. Он вдруг понял, что никогда не видел Фиру такой радостной, такой оживленной. Через полтора часа она наконец закрыла ноутбук. — Ай да отрок, ай да сукин сын! — Вот такое у меня хобби… — А! Мне нравится! Сказать честно, раньше для меня танцевали. Прекрасные юноши в набедренных повязках в том числе. Давно такого не видела. Но ты гораздо лучше. Твои движения — такие отточенные. И ты этого стеснялся? Этого?! Да тебе собой гордиться надо. Показывай, как что новое будет, наряжайся, советуйся… Отрок, как бы мне хотелось побывать на твоем концерте, увидеть тебя среди света и дыма, такого неземного. Уж не подобает божеству снисходить так до смертных, но поклонниц творчества у тебя прибавилось на одну. — Да, теперь целая одна… — Чтоб мне так мои язычники отплясывали, да у них бы репа круглый год росла, даже в мороз. А как ты так животом делаешь, покажешь потом поближе? Да за такое я бы им не то что репу, я бы им ананасы растила!       Анатолий радовался, что не подвел глаза. Подводка вот-вот могла бы потечь. Он смотрел на свое домашнее чудовище, полное бодрости и нездорового энтузиазма. Она увидела его настоящего. Такого, каким он хотел быть. Увидела и приняла. Да что уж, он ей понравился. Таким. Таким! Она все говорит и никак не может остановиться. Хвост бьет из стороны в сторону, грозя разбить сахарницу.       И тут он понял кое-что новое. Сегодня его невольная симпатия перешла в полноценную влюбленность.       Нечто подобное поняла и Фира. Уже поздней ночью она горестно утыкалась лицом в подушку и тихо выла. Ну кто, кто ее за язык тянул? Позорище! Да за тысячу лет она столько эмоций не демонстрировала как за сегодняшний вечер. Зачем так расхваливала, вдруг он что подумает. А вдруг — будет прав.