Барабашка

— Знаешь, есть такая крипипаста — человек-грабли. Так вот. Ты у меня — человек-стремянка. — Ежели не хочешь стать человеком-зубочисткой, то лучше помолчи. На вот, вешай свой венок.       Анатолий любил Новый год, любил как повод украсить дом. Многие годы своей жизни он потратил на то, чтобы продумать идеальный декор. Без пошлости и дурновкусия. Ждали своего часа крафтовые снежинки и гирлянды, венки из искусственных еловых веток, рогожи и его сломанных этнических украшений, множество лампочек. Никакой пошлой мишуры и дождиков, никакого блеска и ядреных сочетаний. Все это планировалось. Покупалось и вырезалось. Но никогда не применялось. Лежало на шкафу в обувных коробках, занимало место и не сильно украшало интерьер. Приятно было думать и заготовлять, но страшно применять       А что если соседи увидят? А если зайдет кто? Соседи регулярно просили сахар и он начал подозревать, что дело тут вовсе не в дефиците «белой смерти». А что подумают? Украшать свой дом к праздникам — это вообще мужественно или как? А если нет? Даже если это нормально и не подозрительно… А что если он утратит чувство меры — и это все точно станет подозрительным? А если решат, что он извращенец какой? Дима вот ничего не украшал. Да и какой смысл — на фоне его хлама затерялась бы даже кремлевская елка. Анатолий с его безупречным порядком и отсутствием стула для вещей и так доверия не вызывал. Напрочь лишенные сахара соседи и так каждый раз смаковали увиденные сквозь полуприкрытую дверь детали. Он боялся, что дальше будет хуже.       Но сейчас соседи не придут. И даже не увидят в окна, что творится внутри. Ни гирлянд, ни лампочек, ни крафтовых звезд. Ни распакованной наконец елки в стильных золотых украшениях. Не учуют соседи и сладкий запах домашней выпечки, сопоставимый разве что с индийскими благовониями. А весь этот дом, обжитый и прибранный, словно начал излучать сияние.       Фира попыталась участвовать в очередном припадке эстетизма, но когтистые пальцы не очень подходили для тонкой и аккуратной работы. Потому обязанностей у нее было две — периодически быть живой стремянкой и хвалить Анатолия за его тонкое чувство прекрасного. Всех все устраивало. Но все же она придумала себе новую обязанность — и теперь на стенках висели милые открыточного вида зимние картинки. Ее монстры были теперь в длинных полосатых шарфиках, снег шел чаще, чем в природе, а вдали на горизонте появились уютные домики. После этого наступила ее очередь слушать похвалы. Еще в честь праздника она отрастила оленьи рога. Она думала, что выглядит как остроумный и милый гибрид оленя Санты и рождественского эльфа. Два в одном, суперэконом, бюджетный вариант. Но Анатолий неостроумно по ее мнению обозвал ее вендигой и намотал на рога елочные бусы.       За неделю до праздника к ним в гости приехал Дмитрий. Была у них традиция — справлять Йоль или католическое Рождество — тут уж что ближе к выходным окажется. Конечно, в этот раз у Фиры спросили разрешение. Но древнее божество одарило парней своей милостью и позволило привнести веселья в свою обитель. Анатолий этому успокоился. Он подозревал, что его друг в любом случае притащится — спасать из лап монстра. Сколько бы он ни рассказывал, что Фира — прекрасное чудовище и они с ней поладили, телефонная трубка скептически похмыкивала.       И вот припорошенный метелью Дмитрий сидел на табуретке у входа и расстегивал сапог. Анатолий немного затравленно смотрел на натекшие с друга грязные лужи. Больше всего ему хотелось тут же метнуться в кладовку за шваброй. Но он счел, что это невежливо и бессмысленно. Лужа становилась все больше и неумолимо подбиралась к краям его светлых тапок. Глаз его нервно дергался. Думалось о новом аналоге китайской пытки водой. Русская пытка грязной водой. Фира валялась на диване. Бока ее заметно округлились, на длинных конечностях красовались полосатые красно-зеленые гетры, связанные, конечно же, Анатолием. А на человекообразную часть ее тела был надет его же зелёный свитер. Ей не было холодно и необходимости в этих вещах не было. Но как приятна была их мягкость. Да и тоже — часть декора. Анатолий наряжаться не стал. Решил, что бежевая футболка и серые треники могут сойти за «олд мани», если сильно прищуриться. Очень сильно. Друга он ценил. Но расслабиться при нём не мог. Другу даже могло хватить вежливости не отпустить какой-то ироничный по его мнению комментарий. Вроде что с таким нарядом и ёлка не нужна. Но не хотелось беспокоиться и портить себе праздничное настроение. И снова думалось — как легко было с Фирой. Она чудовище. Но он не ждал от неё нападок.       Дима же наконец снял сапоги, наступил в лужу ногой в дырявом носке, поморщился, надел поданные ему тапки, поднял глаза. И обомлел. Не от ужасного монстра. От декора. Фира даже как-то затерялась на фоне и выглядела еще одним новогодним украшением. Чем-то вроде оленя из лампочек. — Толян, ты тут совсем оголубел со своей болонкой? — Выбирай выражения, моя болонка, вообще-то, кусается. — Гав! — Ну и зря, я вам подарки принес. Обоим.       Анатолий так и замер с протянутой вешалкой. Не реагируя на протянутую куртку. Была у них с Димой одна дурацкая традиция, которая могла вылезти. Честно говоря, он надеялся, что жертвой традиции станет только он, а Фире достанется тортик. Но тортика не было. Зато были два пакета, пугающие в своей загадочности. — Да, тебе и твоей чупакабре. Ты вешай, вешай, сейчас достану.       Фира медленно сползла с дивана и вполне вежливо вышла встретить гостя. Дмитрий ей совершенно не нравился, но она готова была пересмотреть взгляды. Неужели он решил поддержать друга и принять ее? Анатолий же смотрел на товарища с ужасом. Он выслушал не один монолог о нечистой силе. Он не удивился бы, подари им друг домашний иконостас и канистру святой воды. Что совершенно не помогло бы изгнать из дома Фиру, но только бы омрачило всем праздничное настроение. А сам Дмитрий же действительно ничего плохого не имел ввиду. Он считал себя остроумным и даже внимательным. Впрочем, это было лишь его мнение. — Это что еще за садо-мазо? — искренне удивился Анатолий, глядя как Фира вытащила из пакета некую конструкцию из ремней и колец. — Мы таким не занимаемся! — А я знал, знал, что ты — извращенец! Ишь какие ассоциации! Нет! Это — шлейка и поводок! Ну, выгуливать. Чтобы не сбежала. А то животное весь день в четырех стенах сидит, воздухом не дышит… — Животное?! Она кто по-твоему, дикий зверь? Домашний питомец?! — Так дикий или домашний, определись… Нет конечно! У зверей четыре лапы, а у нее шесть, технически она — насекомое. — Она — человек! Такой же, как ты и я. Быть может, лучше. Особенно — в твоем случае. Идиот… Ты бы со мной посоветовался! То, что мы с тобой так шутим, не значит, что можно с ней… — Так это была супер-сложная двойная шутка в квадрате! Ты в свое-то загляни!       Дима воодушевленно улыбался, ожидая смеха. Анатолий с непроницаемым видом сжимал черную кожаную портупею. — Фирочка, там кстати ошейник есть и цепь. Чтобы ты выгуливала своего кожаного. Я уверен, ему такое нравится! Он же у нас этот… Босс танц-зала! — Дружок-пирожок, я ж тебе тоже подарок приготовил…       На комоде под зеркалом и правда стоял маленький пакет. Дмитрий не без опасений взял его в руки. И не без удивления извлек содержимое. Анатолий зло улыбнулся. — Кляп. Лучшее украшение для мужчины. — Я надеюсь, мы с тобой не в одном секс-шопе закупались, а то в нашем маленьком городе пойдут разговоры… — Фирочка, радость моя, ты на него не обижайся, он у нас блаженный. У нас с ним просто шутка, нормальные подарки дарим на дни рождения, а на Новый год всякую ерунду. По идее, должно быть смешно. Но идеи дурные. — Да, ты бы видела, какую я ему подарил приблу… — Если ты не заткнешься, то я тебе ее в рот вставлю. И включу. — Так ты ее хранишь…       Фира сжимала в лапе поводок и молчала. Ее не задела грубость. Тупые мужики с тупыми шутками — зрелище вполне привычное. Да и она просто не понимала, были ли тут попытки ее унизить. Вот же они самозабвенно обменивались колкостями с ее Толиком. Больно было потому, что она сама не знала, кем себя считать. Кем же она стала? Быть может, она действительно животное? И приобрела именно звериные черты? А если не отходить от этой мысли, если вслушаться в свои чувства. Входить медленно, словно в ледяную воду. Желая выскочить, отдернуть ногу. Но продолжая идти вперед. Если подумать об этом подольше. А кто она для своего соседа? Кого он в ней видит? Домашнюю зверушку? Приблудную собачку, которую он прикармливает? И все, ничего больше? Она задавала себе эти вопросы. Она пыталась понять ответ. Но следующая мысль была еще страшнее. Ледяная волна, окатывающая спину. А почему ей не все равно, как он ее воспринимает? Она живет в уюте. Что еще ей надо? Теплая домашняя еда, чистая постель. Тут бы жить и наслаждаться. А она стоит в холодной воде и все не решается поплыть. И так хочет поскорее выскочить.       Наверное, этот подарок должен был ее расстроить. Только вот она испытала облегчение. Она услышала ответ. Он видит в ней равную, человека. А еще он достаточно о ней заботился. И сейчас вместо праздничной обстановки в уютных декорациях бушевал скандал. И она знала, как его унять. — Признаться, меня и саму облик мой вводит в заблуждение. Знаете ли, я долго привыкала к четырем ногам вместо двух. Поначалу даже не понимала, а как на них ходить! Что до шлейки — так не намордник же! А еще мысль меня посетила. Жила здесь семья с детьми, так от них остались ватрушки… Это такие… Круглые мягкие санки. Так вот в чем моя мысль. Лес недалеко. Как стемнеет — ай да впряжем меня и покатаю вас в упряжке. — Ух ты! Слушай, а ты мне все больше нравишься! Ты правда, прости, если обидел. Я думал, что ты что-то вроде Сапфиры. Это такая героиня, драконша… Не важно. И намордник бы тебе я точно не подарил. — А зря! Толя рассказывал, что я раньше ела людей? — Нет! Правда?! А какие они на вкус? А правда, что люди с татушками менее… — Фира. Тебя это все правда не унижает? Ты все же не ездовая лошадь… — Так и тебе хлыст никто не давал. — О, я знаю, что подарю ему в следующем году…       Для всех троих это был лучший в жизни зимний день. Сначала они совместными усилиями перетащили кухонный стол в центр большой комнаты и пытались его разобрать. Это было очень нервно и очень весело, в итоге Анатолий послал Фиру и Диму искать столовое серебро в кладовке, а сам быстро все разложил, пока они не вернулись, чтобы опять ему мешать. Серебро он тоже нашел сам. На каком-то моменте он смог уговорить друзей просто сесть и не шевелиться. Иначе бы сервировка длилась до ночи. Поначалу они думали включить старенький телевизор и разлить теплого вина. Но бутылка и пульт остались нетронутыми. В этот раз им как-то было о чем поговорить. Фира и Дима быстро сдружились на почве шуток над Анатолием. Тот хоть и огрызался, но был рад, что его друзья ладят и каждые пять минут пожимают друг другу руки и лапы. Причем Дима воодушевленно сжимал каждую из четырех передних лап и даже попытался схватить существо за пятку. Фира оскалилась, но то оказалось улыбкой.       Как только небо стало багровым, они отправились в лес. Катались на ватрушке по замерзшему льду. Что в итоге оказалось добрым делом. Потому что местные любители подледной рыбалки с того дня зареклись выпивать. Когда мимо проносится хтоническая тварь, сопровождаемая нестройными воплями о возвращении лесного оленя, невольно хочется отказаться ото всех вредных привычек. После потешных катаний на вендиго они принялись играть в снежки. И игра обрастала все новыми правилами. Сначала Фиру попросили использовать для этого дела только две конечности. Когда ей хотели запретить залезать на деревья, она пригрозила оправдать свое прозвище. Втроем они построили не очень ровную снежную бабу и решили, что она — вылитый Дима. Дима предложил быстренько сделать из их снежного монстра Джаббу Хатта, а из Анатолия — принцессу Лею. После чего совершенно спонтанно продолжилась снежная баталия. Когда Фира неуверенно чихнула, скорее из-за попавшей в нос снежинки, Анатолий принялся причитать о том, что они все простудятся, и потащил упирающихся друзей домой. Там он заставил их отпаривать ноги в тазиках с кипятком, причем Фире было выдано сразу две емкости для всех лап. Дима стоически терпел суетливый нрав лучшего друга, пока не взглянул на часы. — Ох боже! У меня последняя электричка через десять минут! — Не успеешь. Да и вещи все мокрые.       И действительно, все батареи в комнате были накрепко задрапированы пуховиками и шуршащими зимними штанами. В ванной же сушились выстиранные Анатолием носки Димы. Он побоялся, что если сразу повесит их на батарею — из дома действительно придется съехать. И даже настоящая нечисть не выдержит крепкого русского духа. — Оставайся мальчик с нами, будешь нашим королем! — промурлыкала разомлевшая от домашнего тепла и врученного ей суетливым Анатолием какао Фира. — Ежели надо, забирай покои мои, а я могу лечь спать на диване… — Ты не влезешь на диван, он маленький. — Фира, правда, не надо, я сам и лягу на диван! Я же гость. — И ты не влезешь, он узкий. А ты — нет. Я на нем лягу. — А для тебя он короткий! — Ноги согну и помещусь. Все в порядке.       Ночью Фира отправилась на кухню, чтобы порыться в холодильнике. И снова они с Анатолием чуть не сделали друг друга заиками. Она страшно кралась, а он — страшно орал. — Пошто не спишь ты в ночи темной? — Пошто… Тьфу… А ты чего шастаешь, страшно же!       Фира знала, как заставить Анатолия сменить тон на ласковый. — Кушать захотела… — Кушать?! Ты ж моя хорошая! Там в холодильнике бутерброды остались! И конвертики чесночные! Могу суп погреть, хочешь?       Они сидели на нарядной кухне. Горели многочисленные новогодние подсвечники, ароматно дымился чай, аппетитно жевался бутерброд. Сложносочиненный, с таким количеством компонентов и специй, что их сложно было определить. Анатолий же следил за фигурой и пожирал свое детище только глазами. — Так пошто не спишь, отрок? — Да, ноги затекли. Неудобно. Ничего, переживу. — Знаешь, отрок, — пространно начала Фира, не видя еще конца своей мысли. — Знаешь, в каком-то роде я больше не человек. Я и не животное в привычном понимании, скорее дух, некая энергия, что сделалась плотью… — Очень интересно… — Так я к чему. Я не твоего биологического вида. И нет же ничего зазорного в том чтобы пускать к себе на кровать любимого кота или же пса. Так может, пойдешь ко мне. В постель.       Она напряженно уставилась в чашку. Будто ответ ей должны дать чаинки, а не человек напротив. Если бы она подняла взор, то увидела бы, что Анатолий покраснел до корней волос. Он старался не думать о своем новом отношении к Фире. Упорно повторял, что в нем просто нет смысла. Вот так. Смысла нет, а чувства есть. И есть даже план, стратегия поведения. Которые совершенно не вели к тому, чтобы оказаться в одной кровати. И он не знал, что делать в такой ситуации. Взбудоражило одно осознание. Впрочем, он быстро пришел в себя. Спать хотелось неимоверно, а диван и впрямь сошел за орудие пыток. Уж очень соблазнительной была идея просто поспать в кровати. Ну а с объектом симпатии — вдвойне. — Знаешь, спасибо тебе за предложение. Я все же танцор. То есть я много работал, чтобы лучше чувствовать тело. Иногда это здорово. А иногда — болезненно. И у меня уже спина отваливается. Это очень ощутимо. Уже предвкушаю, как завтра буду искать по всем аптекам согревающую мазь. Если я правда не помешаю — буду очень благодарен. — Все в порядке. Я сама предложила.       Им обоим было тяжело. Кровать в гостевой комнате тоже была двуспальная, только положения это не облегчало. Анатолий лежал валетом, вытянув руки по швам. Накатывал сон, тогда он переворачивался на бок, раскидывал вперед руки. Вздрагивал и опять переворачивался на спину. Фира скрестила на теле все лапы. Сонливость ее определял хвост, игриво пытавшийся обвить чужую ногу. И невероятным усилием мышц она перекидывала его на другую сторону. Не раз и не два лежали они в обнимку на диване, были друг к другу еще ближе. Но тогда она представляла себя собачкой, домашним питомцем. Да и он старался думать о чем-то подобном. Особенно когда невольно трепал ее по холке, гладил по хребту. А в одной кровати все же спят не только с собаками. И даже не только с кошками.       Он влюбился. Он отлично это понимал. Смирился и привык. Не видел смысла что-то с этим делать. Ведь обоих поставил бы в неудобную ситуацию. Вынуждены жить в одном доме. Оба не хотят уходить. И это необычайное везение — что им хорошо вместе. Что легко. Он не стыдился своих чувств, не боялся подойти и признаться. О, он бы придумал что-то необычное. Не промямлил бы, скользя взглядом по плинтусу. Нет, она достойна большего. Он бы украсил дом живыми цветами, он бы сам испек торт, выведав прежде, какой бы ей понравился. Красиво ухаживать — это не сложно, было бы желание. Только что если он ей не нужен? Он не был уверен, способна ли она в принципе испытывать подобные чувства. Действительно, это — существо. Может обходиться вовсе без пищи и без сна, она практически не чувствует холода. Вопреки законом биологии, она — единственный организм в местной популяции. Бессмертна, и обычное размножение ей не нужно. Нет даже такой опции. Сама говорила. А нужна ли ей любовь? Он может рассказать о своих чувствах — сколь угодно красиво. И испортит ту гармонию, в которой они уже существуют. Что если ей будет неприятно? Быть может — мерзко его видеть. А это точно случится. Он знал себя, знал свои чувства. Знал, что в них никогда не было места пошлости и вульгарности. Он любил красивые вещи, любил быть красивым, любил ее и мечтал стать причиной для ее радости. О каком-то слишком близком для друзей контакте и думать не смел. Да и не знал, возможно ли такое технически. Не сказал бы ей про это вслух, так значит не имел права и думать о подобном. Не смел думать даже о поцелуях. Его не пугала клыкастая пасть, лишь то что он обидит ее обладательницу. И уж точно было плевать, что Фира — не человек. Ему с ней хорошо. Так какая разница, сколько у нее конечностей?       Он видел себя изнутри. Но понимал, как все это выглядит снаружи. Извращенец. Фетишист. Подводит глаза, трясет задом на сцене. Влюбился во что-то — не то человек, не то зверь. К прочей мерзости еще и зоофилия. Здесь же все понятно. Вот что она подумает. Вот здоровый взгляд на ситуацию. Потому лучше молчать. А заботиться можно и молча. Легко. Радовать ее, делать счастливой, ухаживать — да без проблем. Он уже это делал. Просто не приговаривал, что любит ее. Какая разница? Главное — итог.       Но иногда что-то болезненно стягивало сердце. Она смеялась. Она утыкалась ему в плечо во время очередного ужастика. Так мило, бабайка сама боялась других бабаек. Она говорила комплименты. Улыбалась во все клыки и хлопала четырьмя лапами, застав его репетирующим. Скребла пол когтем лапы и показывала очередного нарисованного дракончика. В такие моменты хотелось броситься к ней, обнять, прижать к себе. К груди. Чувствовать гладкость ее чешуи, вдыхать запах. Он боялся, что сорвется. Что она поймет. Что он все испортит.       И вот после всего этого… Лежать в одной кровати. Ощущать рядом ее тело. Слышать дыхание. Жестоко.       Но так здорово хоть раз это ощутить.       Если бы она могла, она бы отмотала время назад и не предлагала такое. И в то же время радовалась, что не сможет. Это вырвалось из нее, вырвалось без особых попыток быть остановленным. С одной стороны, она пыталась поверить в свои же слова. Она ведь правда не человек. И в этом правда ничего такого. Правда! Но как же он красив. Это сводило с ума. Завораживало и отупляло. Хотелось просто быть рядом. Рассматривать его. Любоваться. Она неплохо видела в темноте. Видела, как он лежит рядом с ней с открытыми глазами. При свете она стеснялась его рассматривать. Наоборот, часто отводила взгляд. Ну а теперь, скрытая темнотой, смотрела в упор. Смотрела — и все не могла насытится. И что-то скреблось в груди. Вместе с удовольствием накатывала грусть. Все же, он мог быть просто самовлюбленным красавчиком со скверным характером. И это быстро бы испортило впечатление. В его внешности тут же нашлись бы недостатки. Критиковать можно что угодно — было бы желание. Но он так добр к ней. Пожалуй, она устала за все эти годы. Изголодалась по теплу, по домашнему уюту. По нежности и заботе, которую она никогда не надеялась получить. Это просто не входило в ее картину мира. Что это может быть так. Что ей на голову свалится красивый парень и начнет о ней заботиться. И кто из них чудо?       Она стиснула зубы и отвернулась. Мысли завели ее слишком далеко. Она надеялась, что испытывает благодарность. Чувства, характерные скорее прикормленной бродячей собаке. А не женщине, которой она когда-то была. И в какой-то мере еще оставалась. Даже не женщине — человеку. Ведь любой человек падок на ласку и заботу. А может — даже чудовище в таком нуждается…       Пожалуй, Анатолий слишком сильно хотел спать. И слишком сильно болела спина. Иначе бы он ничего не сказал. И ничего не сделал. Но той ночью он устал и действительно плохо соображал. Он проваливался в недолгий сон, в котором обнимал Фиру и притягивал ее к себе. Просыпался в ужасе — не от факта объятий с монстром, а от того, что посмел это сделать. Обнаружив, что дистанция сохранена, он снова засыпал. До нового тревожного образа. И тогда он решил, что пусть лучше он скажет, чем сделает. Во-первых, пора бы стать честным. А во-вторых — ему все же хотелось жить. И совершенно не хотелось чтобы огромные клыки сомкнулись на его горле. — Все, хватит! Это ужасная идея! — А ведь я могла бы и спать… А ты голосишь. — Когда ты спишь, у тебя более глубокое дыхание. Я знаю. Послушай меня. Я… Черт побери…       В темноте было проще. Он ее не видел. Он даже толком не понимал, что говорит именно с ней. Это просто очередной внутренний монолог. — И вот я снова с тобой один в темной комнате. И снова мне страшно. Но теперь не за себя боюсь — за тебя. Я не хочу тебя обидеть. Чтобы ты думала обо мне плохо. Хочу быть причиной твоей радости, а не твоего отвращения. Сколько знаю тебя — хотел лишь этого. Но и врать тебе я больше не могу. Я не знаю, кто ты — человек, животное, монстр. Но у меня к тебе чувства. Как к партнеру, как к равной, как… Ко второй половинке. Я влюблен в тебя. А сейчас лежу с тобой в одной кровати. Это неправильно. Не вижу я в тебе животное. Для меня ты — женщина. Возлюбленная. Но давай оставим все как прежде. Давай будем друзьями. Как раньше. Нам же правда здорово вместе. Я не… Я просто поставил тебя в известность. И в какие-то моменты я чуть больше дистанцируюсь. Ну, кресло себе куплю. Больше никаких объятий. Не хочу чтобы тебе было мерзко! Не буду к тебе лезть. Не переживай! Не буду докучать глупыми подкатами, не буду добиваться… — Я что, настолько страшная, что обойдусь и без ухаживаний? — Я не… Что?!       Ей хотелось сказать другое. Что-то возвышенное и прочувствованное. Но эта простая фраза показалась ей в тот момент смешной и выбор был очевиден. — Постой. Я правильно понял? Знать бы еще, что я понял… Если я неправильно понял, то я даже озвучить боюсь… А если правильно, то это ж…       Из темноты донесся грустный вздох. И сейчас Анатолию хотелось бы видеть Фиру. Понять, что вообще происходит. Она же его видела, но предпочла не смотреть. Слова подбирались легко. Под влиянием соседа тот странный старомодный суржик все больше рассасывался, все сильнее ускорялся. От прошлого осталась лишь размеренность. И грусть. — Раньше, в другой жизни… В самой первой. Была я необычайно красива. Выходила из терема — улица замирала. Шла по рынку — наступала тишина. И… Было много желающих… Оказаться со мной в щекотливой ситуации. И многие пытались таковую ситуацию устроить. Подчас мне было просто опасно выходить из дому. Мазала лицо сажей, носила ветошь, ходила сгорбленная… Видишь, стала монстром, только чтобы меня оставили в покое. И это — облегчение. Отсутствие такого внимания. Спокойствие и безопасность. Я наслаждалась этим. А потом случился ты. Твоя забота, твоя нежность, твоя красота. Мне хорошо с тобой. Хорошо и покойно. И впервые за столько веков я пожалела, что отказалась от человеческой природы. О, как бы теперь пригодилась моя красота. Потому что мне захотелось большего. Любви. А кому нужно чудовище? — Мне!       Не с первого раза, все же темнота и подслеповатость брали свое, но Фира оказалась в крепких объятиях. Ее стискивали, мяли, вжимали в себя. В нее тыкались лицом. Перебирали гриву. Терлись об нее лбом. Однажды в прошлом ее поймали и попытались сжечь заживо. Это и близко не походило на тот жар, что объял ее сейчас. — Послушай, я останусь чудовищем. Это не сказка, твой поцелуй не вернет мне былой красоты. — Мне все равно, как ты выглядишь. Вернет или нет — не важно. Главное — чтобы это была ты. Что мне наконец можно тебя любить. Ох, я столько хочу тебе сказать!       Ее хвост обвивал его ноги. Ее лапы закинуты на его талию. Он же обхватил дрожащими пальцами ее лицо. Будто бы боялся отпустить. И хотел убедиться в его материальности. Не показалось, не исчезло, не приснилось. Не мелькнуло пугающей тенью. Он действительно сказал ей о своих чувствах. И они оказались взаимными. За последние дни он привык к чудесам. Но это — самое удивительное из них. — Послушай, с тобой все иначе. Вообще все! Даже эти самая длинная ночь и самый короткий день. Раньше мы просто пили и смотрели обзоры на «Иронию судьбы». Причем лично я пил компот, что не очень весело. Все как всегда. Как и в любой другой выходной. Только чипсы заедали оливье. Скучно и пошло — а что делать. А с тобой… Настоящий праздник! Мы гуляли, мы действительно веселились. Нам было хорошо… Ты волшебная, действительно волшебная. И рядом с тобой все иначе.       Хотелось что-то сказать. Что-то чувственное, что-то важное. Что-то, что ей захочется запомнить. Но в голову лезли всякие глупости. — Для меня уже давно праздники ничем не отличаются от обычных дней. Но с тобой каждый мой обычный день похож на праздник… Красивый, какой же ты красивый. И речь не только про твою внешность. Это состояние. Красота. Все, чего касаешься, все, за что берешься. Ты не ломаешь, не портишь, ты только улучшаешь. Чинишь, моешь, ремонтируешь, приводишь в порядок. Этот дом. Эти дни. Меня. — Тебя правда все это устраивает? Я устраиваю? Вот такой. — Ты — совершенство. Слишком хорош, чтобы существовать на самом деле. — Ты бы знала, сколько раз я думал о тебе этими же словами! — Вы! Два больных урода! Я тоже думаю, что вы очень друг другу подошли! Таких убогих еще поискать надо! И раз мы с этим разобрались, то не могли бы вы уже заткнуться и не мешать нормальным людям спать!