Барабашка

      Фира проснулась к полудню. Проснулась она одна. Успокоено подумала, что неловкий ночной разговор ей приснился. И ничего не было. В доме же повисла тишина. После утренних приготовлений она сползла на кухню. Анатолия не обнаружила и расстроилась. Пришлось самой варить кофе. Насыпала в маленькую турку три ложки с горкой, залила водой, поставила на плиту. Анатолий как-то там размешивал, подшаманивал, что-то сливал и подсыпал, что выходило вкусно. Она так не умела. Разве что нашла солонку с корицей — хоть как-то сладить с пресностью. Хотела отойти и порыться в холодильнике, но одернула себя. Еще кофе упустит! Лучше проследить.       Анатолий ворвался в кухню через терраску как зимний вихрь. В уличной обуви протопал через весь первый этаж к прихожей. Стряхнул с куртки снег, нацепил ее на вешалку. Она упала. А он ее не поднял. Скинул сапоги — и не убрал на полку, а оставил лежать посреди ковра. Следом полетела растянутая кофта — прямо в мокрые следы от сапог. К большому сожалению Фиры, на этом стриптиз закончился. Анатолий поднялся на второй этаж и даже с ней не поздоровался.       Тут любой бы заметил, что что-то не так. Фира перебирала варианты. Что же могло произойти. Последнее изменение — это… Они как бы… Начали встречаться? Как это сейчас у молодежи называется-то? Следующая мысль была еще хуже. Истерика из-за нее? Он не хочет с ней быть? Фира была готова к чему-то подобному. Конечно, это задело гордость. Но глупо сердиться. Она больше не та высокомерная красавица. Теперь она монстр. На что она надеялась? Что он с утра проснется, увидит ее клыкастую рожу и решит, что это действительно был лучший выбор в его жизни? В груди еще щемило. Но совсем немного. Без любви она как-то проживет. А без его борща — вряд ли. Главное — чтобы готовил и убирался. Он тут живет только из-за этого. А она со своей стороны облегчит задачу. Сама предложит ему расстаться. И ему проще, и ей не так больно бросить его первой. Не ждать удара, бить самой.       Анатолий возник в дверях. Всклокоченный, в мятом балахоне и явно злой. Перевел глаза на Фиру. Они округлились в ужасе. — Твою ж мать! Сука!       И даже доброго утра не пожелал. Фира вся съежилась и поджала уши. За ее спиной кофе с громким паническим шипением убегал на плиту. Анатолий метнулся вперед, отодвинул Фиру, выключил газ. Но поздно, по плите уже растекалась огромная коричневая лужа. Анатолий снял турку с плиты, попытался поднять решетку, обжегся, выругался. Раньше он никогда не матерился. Фира попятилась, обошла кухонный стол. И из-за этой надежной баррикады она крикнула, прерывая поток ругани: — Я тут подумала, нам лучше расстаться!       Анатолий так и замер. В одной руке губка, в другой решетка. Уронил он и губку, и решетку. Последнюю — себе на ногу. А еще решетка в полете задела турку и остатки кофе весело разлились по всей кухне и по всему Анатолию. Ругань его стала жалостливой и печальной. Он осел на пол и грустно привалился к духовке. Он сидел в растекающемся кофе точно раненный в луже крови. Снова помянул чью-то мать и самку собаки. Затих. Фира проявила вежливость. — Отрок, ты в порядке? — Какой тут… С другом поругался, девушка бросила, дома погром — и это я еще не завтракал. Ну давай, говори, тебя что не устраивает? — Все хорошо, спасибо… — Хорошо? А что ж ты тогда меня бросила?! Тоже подумала, что я больной извращенец, да?! Ну да, вы все правы…       Тут уже Фира начала сердиться. Да, отношение к ней было разное. Но никогда оно не исключало священного трепета и благоговейного страха. А этот малец совсем охамел! И она тоже хороша, за стол спряталась. Фира рыкнула, оскалилась. Вскочила на стол и свесилась к Анатолию. Черные глаза зло сверкали. — Да что ты себе позволяешь, юнец незрелый?! Ты как со мной разговариваешь?! Да я тебя сожру в один присест и костью не подавлюсь! Тебе-то что от меня надо? То разливаешься мне мыслию по древу, а наутро и след простыл. Встречаю тебя — так ты ходишь смурной, вещи раскидываешь, будто… Будто мужик. А то матерь мою поминаешь да собакой кличешь. Ну, думаю, не люба я тебе, погорячился, в темноте-то. А наутро как узрел, на что подписался — так с души и своротило. Хорошо, думаю, избавлю от ярма буйну головушку. Уж не пара я тебе, ясно дело. Другую тебе надобно, покраше, помоложе… Хотя бы помоложе. А ты вона как с моей милостью!       Анатолий проморгался, икнул. — Подожди, так ты не… — Вот что! Собирай монатки и чтоб духу твоего здесь не было! Что ты зубы скалишь, окаянный?       Фира вся сморщилась, зарычала. Но рык ее оборвался каким-то жалобным поскуливанием. Анатолий вдруг схватил ее за плечи, стянул со стола вместе со скатертью, опрокинув на себя еще и сахар. Тут Фира вообще ничего не поняла. А Анатолий прижал ее к себе и под возмущенное урчание расцеловал гневно оскаленную морду. Они сидели в луже кофе, присыпанные сахаром, укрытые скатертью. А он все обнимал Фиру, перебирал ее волосы. — Фирочка моя, я уж подумал…       А она уже и не знала, что думать. И зачем-то спросила: — Ты убираться-то будешь? — А надо? — Не знаю. — И я не знаю. Тут кофе и сахар. С чего мне начать, помыть или подмести? — Да… Сложно. Прям выбор Софи… — Так и ощущаю…       Потом он все же рассказал ей, что было. Но сначала насыпал-таки кофе и посадил Фиру за ним следить. — Короче! — бодро начал он, неистово метя пол, — лежу я — спать не могу. Ну вот. Хорошо мне, душа поет, хочется делать мир прекраснее. Лежу я короче, лежу. Долго лежу. Потом — мысль! Надо нажарить сырников! — Отрок, ты совсем дурной? — Вот и я так подумал! Какие, к черту, сырники! Холодильник и так от еды не закрывается! Тогда другая мысль! Дай думаю снег почищу. В семь утра. Ну а что! — Ничего, Толик, ничего… — Короче чищу я снег, думаю о вечности… С лопатой в резонанс вошел, весь выезд расчистил. Потом меня там бабка какая-то отловила, ну я и ей выезд почистил. У нас с бабкой машин нет, ну да это ничего, зато есть выезд, начнем с малого… Короче, пошел я снег с елок обтряхивать, а тут Димка. Чтоб его черти взяли. Подходит, короче, и спрашивает, а ты, мол… Мол…       Анатолий домел пол и теперь задумчиво возил по нему шваброй. Скорее размазывая кофе, а не смывая его. Фира обернулась всем корпусом. За ее спиной снова послышалось недоброе кофейное бухтение, но оно было не громче ее мыслей. — Ну? Что же молвил твой товарищ? — Тамбовскому волку он товарищ, а не мне! Короче, спрашивает, как я с тобой… Ну… Возлежать собрался.       Кофе зловеще зашипел и повторил свою экспансию. — Да твою ж, только что плиту мыл, — взвыл Анатолий и бросился выключать газ.       Фира присела на круп и задумчиво хлопала глазами. Она о таком и не помышляла. Зато Дима, судя по всему, всю ночь лишь об этом и думал. После тех зловещих кошкодевочек она уже ничему не удивлялась. — Вот! Я его там на месте чуть лопатой и не зашиб! Додумался же такое спросить! А он, короче, меня отговаривает. Так, мол, и так, Фира-де — сила нечистая, и вообще непонятно, что ей от меня надо. Ну а я — извращенец с нездоровыми кинками на хоррор. И что не мог себе на своих танцах нормальную бабу найти, и вот он всегда знал, что со мной что-то не так…       Анатолий с остервенением во второй раз отмывал плиту. Он был раздет по пояс. Фира рассматривала его мускулистые руки в резиновых перчатках, рельефное и гибкое тело, присыпанное крошкой кофейного жмыха. Как оттопыриваются упругого вида ягодицы, когда он тянется за бытовой химией. Как набухают бицепсы, как подергивается грудь, когда он трет плиту. Как он отбрасывает с лица растрепавшиеся длинные волосы. Ей тоже думалось о возлежании и отвлечься было трудно. — И что же ты, отрок? — Ну я с ним и поругался!       Плита уже давно сверкала, как дорогой серебряный поднос. Но Анатолий озлобленно ее драил, морщась и тяжело дыша. Фира осторожно подошла к нему. Привстала на задние лапы. Передними лапами уперлась о плиту. А руки аккуратно положила на его плечи. Он вздрогнул, затрясся. Зло швырнул губку в раковину. Обернулся к Фире, перехватил ее руки. Он держался за нее как за протянутую в яму веревку. Со страхом, с ощущением собственной беспомощности. Глядел не нее с испугом. И заговорил. Сбивчиво, боясь своих слов и мыслей. — За что… Неужели я правда такой урод? Собственные родители и лучший друг считают меня извращенцем. Я постоянно оправдываюсь. Извиняюсь. Стыжусь. Я привык к этим бесконечным шуткам… Хотя нет. Я не привык. Мне больно, каждый раз. Но я считаю, что дискомфорт — это норма жизни. Что мне и должно быть плохо, а иначе просто не бывает. Я же неправильный. Сам виноват. Выродок. А сейчас я… Я с тобой жил, с другим человеком… Существом. Не важно. И почувствовал, что такое — быть собой и не слышать критики. Что можно иначе. Что расслабиться можно не только в одиночестве. Что можно слышать только поддержку. Потому я поругался с Димой. И ведь самое обидное — у нас были хорошие моменты, есть что приятного вспомнить. Бывает, что кто-то намеренно тебя травит, твой враг и злодей твоей истории. От таких слов закрыться легче. Ты знаешь, что тебя ненавидят. Ты не подумаешь, что тебе хотят помочь. Что желают добра. Заботятся. То ли дело — друзья. Доказавшие верность, заслужившие такого звания, а в чем-то — и доверия. Показавшие, что они за тебя. Со стороны все выглядит отлично — шутки, подколы, совместные поездки. Как будто все хорошо. Только мне не хорошо. Да, мне порой весело. Но гораздо чаще — больно. Но с тобой я понял, что может быть лучше. Ты меня избаловала. Я размяк. Почувствовал, как это — жить без боли. И понял, что я больше не могу и не хочу терпеть эти грубости и шуточки. И ладно бы он опять что-то ляпнул про меня. А тут его ты не устроила! Хватит решать, как мне выглядеть и кого мне любить. Надоело! От этого общения были плюсы, но минусов больше, и они перевесили. Я как этот чертов кофе, долго варился в своей обиде на огне из критики, но наконец выкипел. К тому же раньше у меня не было тебя. Я не могу быть один. Если бы у меня совсем никого не было, то я бы не просто считал себя психом, я бы это точно знал и мог обосновать. Знаешь, я тебе завидую. Ты сильная. Ты бросила общество и жила одна как тебе нравится. А я бы так не смог. То есть финансово бы смог, но продолжал бы за кого-то цепляться. Только бы не одиночество.       Неловко, очень осторожно, Фира провела рукой по его щеке. Он склонил голову, поцеловал ее в запястье. Глаза его покраснели. Дрогнули плечи. — А вот сейчас ты предложила расстаться. Именно сейчас. Как только я сломал свою прежнюю опору, решив, что от нее больше вреда, чем пользы. А одиночество — это страшно. И я знаю, как это глупо, но… Первая моя мысль — отстричь волосы, выбросить костюмы, бросить танцы и умолять все вернуть, обещая, что ради тебя стану нормальным. Думаю, что ты терпела меня, убогое посмешище, в своем доме. Главное, чтобы готовил и убирался, а на остальное можно глаза закрыть. Буквально. Причем у тебя могла быть тысяча разных причин, чтобы меня бросить, а я сразу подумал про свою внешность. Это глупо, я слишком на этом зациклился. Я знаю. Знаю. Но через эти глупые тряпки я выражаю свое состояние. Стоит только мне приподнять маску нормальности, как я получаю хук в челюсть. И знаешь! Я, черт побери, не единственный в мире танцор-мужик! Я других вижу. Пересекаюсь. Они не такие. Брутальные, воинственные, сабли крутят… Я даже на их фоне какой-то утырок, слишком рафинированный. Я устал. Больше не могу. Не могу.       Он опустил голову, не в силах на нее смотреть. Поникли ослабевшие руки. Было невыразимо стыдно. Зачем он ей это рассказывает. Зачем ей это знать. Достойный ли это повод для мыслей? Не зациклился ли он на ерунде? Он слегка тряхнул головой, завешиваясь волосами. Фира вздохнула. Ей было жаль его. Действительно жаль. Она вздохнула и крепко обняла его всеми четырьмя лапами. Прижала к себе обмякшее тело. Положила на голову подбородок. Вдохнула приятный запах кофе. И тихо заговорила. — Отрок, уж много раз я тебе повторяла, что не вижу в тебе ничего дурного. Ты что, убил кого? Может, снасильничал? Ограбил, предал, подставил? У тебя это все даже не завязано с… Возлежанием… Быть может, я забыла, как быть человеком. Быть может, и в бытность мою женщиной я слишком отличалась от других людей. Но считаю, что слишком уж много додумали и приписали тебе чужого, наносного. Быть может, и правда есть мужчины, которые красятся, носят украшения и шьют себе костюм женщины из кожи жертв. Но как много ужасных душегубов выглядят совершенно обыкновенно, нормально и даже привлекательно! Так что же, отчего бы нормальность не клеймить? А скольких мужчин на их манеры вдохновляет культура острога, в которой действительно имеет место мужеложство. Но отчего-то к ним вопросов нет, отчего их стиль не наводит на мысли о содомии? Мне больно и грустно знать тебя такого и понимать, как к тебе несправедливы. И знаешь, отрок. Ты дорог мне. И я буду находить для тебя слова утешения. Сколько угодно повторю одно и то же, на одну и ту же тему. Сколько потребуется. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя нормальным. Потому что ты экзотичный, но нормальный.       Анатолий неуверенно обнял ее в ответ. Уткнулся головой в плечо. Дышал тяжело, словно выдыхал накопленную боль. Фира сощурилась. И прожигала взглядом этот едкий, черный дым, что кружился вокруг его головы. Дым дурных мыслей. А затем продела руку в светлые волосы, заправила их за покрасневшее ухо. Теперь стеснялась она. Хотелось говорить легко, иронично. Но она чувствовала, как краснеет ее лоб, как сбивается дыхание. Тем не менее она наклонилась к его уху и горячо зашептала: — А если бы ты отстриг волосы и выбросил костюмы — я бы точно тебя бросила. Я тебя таким полюбила. Красивым, ласковым, добрым. Ты сам не ведаешь, как ты желанен. Не представляешь, кого очаровал. Возможно, самую привередливую женщину в мире. Я была красавицей. В шутку я выставила условие, мол, выйду замуж лишь за того, кто краше меня. Не нужны богатства, не нужен ум, лишь красота и доброта. Я была юна, наивна. Ну и чем мне было ответить, как отказать сватовству? Потом я узнала, что такое замужество. Что меня ждало бы. Боль и унижение. Я лучше бы в гроб легла, но не на брачное ложе. Возле ложа я и превратилась в чудовище, не дав себя обесчестить. И ни разу не пожалела. Я много повидала, сменялись поколения и эпохи. Но мужчины все так же были мне омерзительны. Сцены близости меня пугали, а не пробуждали во мне желание. А потом я встретила тебя. Узрела твой танец в огненных одеждах. И пропала. Погубил ты меня. Вот тот жених, кого я придумала. Кто красивее меня. Стоило ждать тысячелетия, чтобы встретить тебя. Вот кому бы руку подала…       Тут Фира замялась, не выглядит ли это как сватовство уже с ее стороны. Все же, она старомодна, а у молодого поколения сейчас иначе принято. Но додумать она не успела. Ее подхватили на руки и закружили с ней по кухне. Ее целовали — куда придется, в щеки, в шею, в плечи. То поднимали к потолку, а то прижимали к себе. Хвостом она сшибла пустую сахарницу, к счастью не разбила. Наконец Анатолий успокоился, поставил ее на четыре лапы и схватил за плечи. — Фира! Я все для тебя сделаю! Я… Что тебе приготовить? О, а давай мы тебе что-то купим, хочешь? Может, ты вообще чего-то хочешь и мне не говоришь, так ты скажи, я сделаю. Я все для тебя сделаю! Хочешь — ремонт в твоей комнате? А во всем доме? Или еще чего… Что угодно! Только попроси.       Он все говорил. Черное облако над его головой давно уж сгорело. Фира неловко улыбалась во все клыки. Но не особо его слушала. В голове ее зрел план.       Ночью она выскользнула из объятий радостно сопящего ей в шею Анатолия. Потихоньку приоткрыла окно и выпрыгнула в снег. Запах еще не выветрился. Несколько больших прыжков — и она уже у станции. Принюхалась. Хорошо, что Дима жил в соседнем городе. Плохо, что именно сейчас сквозь ночь по путям несся груженый товарняк. Бесконечно длинный и пугающе громкий. А Фира думала добраться до города как раз по путям, не вязнуть в сугробах. Но потом решила, что это же и плюс. Ловко запрыгнула на один из прямоугольных вагонов, вцепилась когтями. Главное — не проглядеть в темноте платформу. Но городская станция даже ночью ярко освещалась, Фира легонько соскочила с поезда на крышу рыночной палатки. Снова принюхалась. Сощурилась. Да, легко найти человека, когда чуешь не только запах, но и энергетику. И она бросилась по асфальту, громко цокая когтями. Маленький город крепко спал, укрытый оранжевым золотом света старых фонарей. Тусклых, скорее красящих тьму, а не разгоняющих ее. Фира легко отыскала обшарпанную пятиэтажку с редкими пурпурными окнами. Взбежала прямо по стене до нужного балкона. Толкнула стеклянную дверь — и тут же на нее вывалился утеплитель. Желтым питоном скрутил ее и принялся душить. Еле избавилась. В темноте же послышался сонный голос: — Кто здесь? Выходи! У меня, кстати, брать нечего, давай я тебя выпущу через переднюю дверь и разойдемся с миром… Эй! Да кто ты? — Я — твой ночной кошмар.       Бой с утеплителем достаточно разозлил Фиру, и настроение у нее было самое воинственное. Она хрустнула шеей, стукнула хвостом позади себя. Что-то упало, грохнуло, посыпалось. Трясущейся рукой Дима включил свет. И тут же выключил, увидев осклабившуюся морду Фиры возле своего носа. Новым ударом хвоста Фира включила свет. И опять что-то уронила.       В квартире было грязно, спертый воздух можно было резать. Повсюду стояли тарелки с объедками, местами покрытые плесенью. Стены вместо обоев залеплены какими-то плакатами, которые совершенно меж собой не сочетались. От их пестроты даже укачивало. Вещи лежали так, будто у Димы не было ни шкафа, ни корзины для грязного белья, ни навыка складывать одежду. Тряпичное цунами захлестывало стол, кровать, разливалось по полу и даже взбиралось на стены. И посреди этого стоял Дима, в застиранных драных трусах и мятой футболке, которая давно была ему мала и оголяла поросший черной шерстью живот. Его собственную безобразность довершал набухший под глазом синяк. — Ф-фира… Ты пришла меня убить? — Это зависит от тебя.       Фира зло ткнула его в грудь кончиком хвоста, и тот присел прямо на кучу собственных сваленных у стены вещей. Она брезговала прикасаться к нему даже лапами, а хвост аж затрясся от отвращения. — Ты… Ты и Толика убила? Боже… Боже мой… — Закрой уже свою поганую пасть и послушай. Завтра утром ты позвонишь своему лучшему другу и будешь извиняться, искренне и слезно. И больше никогда не назовешь его извращенцем, содомитом, идиотом и что ты там ему обычно говоришь. Еще хоть раз я услышу это от тебя, али Толик мне на тебя пожалуется — я вернусь и сожру тебя заживо. Знаешь, что я такое? Я избавляю мир от грязи. А ты, дорогуша — мусор. В давние времена люди приводили мне преступников. И не потому что я просила жертв — это они просили избавить их от греха убийства неугодных. Жалость и сострадание не давали загубить живую душу, пусть и плохую, пусть и зловредную. Оттого я брала на себя нелегкое это дело. Ты не представляешь, скольких я пожрала. Я сама потеряла им счет. И твоей смерти я даже не почувствую. — Постой, постой. Фира… Я… Прости меня. Прости. Я знаю, что я грубый. Понимаю теперь, что перегнул с глупыми шутками. Но я правда боялся, что ты его убьешь. А теперь вижу. Ты его правда любишь. Черт! Да, мне это странно. Это вообще кому угодно странно. Но я так рад, что он тебя встретил. Может, ты и не красавица, зато ты действительно его любишь. Это гораздо важнее. Обещаю, я позвоню. И базар отфильтрую, ты не боись! — О нет, дорогуша. Это ты должен меня бояться.       Фира рыкнула напоследок. Зло, протяжно, как в дорогие ее памяти старые времена. И тут же пожалела. Послышался писк — и по полу, по стенам, даже по потолку брызнули тараканы. Рык перешел в фальцет. Не менее зловещий, но более отчаянный. Фира вся сжалась и, как была, спиной выскочила обратно на балкон. Спрыгнув оттуда, она долго валялась в высоком сугробе и тряслась от брезгливости, терла снегом волосы. Все казалось, что эти твари ползают по ней. Домой она неслась буквально галопом. Спать легла прямо на ковре, возле дивана, все еще вздрагивая от омерзения. Но уснуть не удалось. Дима снова все испортил.       Может, и не красавица… Она-то себя убогой не считала, даже в такой форме. Не переживала, как она выглядит. Обретенную монструозность воспринимала как избавление от проклятия. Но все больше ощущала себя какой-то неполноценной. Не достойной любви. Да, ей повезло. Анатолий красивый, добрый и заботливый. И сам не ведает своей силы. А она — какая? Она сама ему под стать?       Ведь ему так важна красота. Только вот она — чудовище.